Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

18

– Что за чертовщина? – недовольно обернулся Марков, пытаясь разглядеть, что творится за колыхавшейся сзади людской стеной.
Линдсей крепко держалась за его руку. Они почти добрались до входа в Большой салон, где должен был состояться прощальный показ коллекции Казарес. Старинная архитектура окрестных зданий – островерхие крыши, изящные окна и фронтоны в стиле семнадцатого столетия – должна была настраивать на идиллический лад. Однако то, что творилось вокруг, иначе, как адом, назвать было трудно. Впереди Линдсей видела застывших в чинном спокойствии служащих фирмы в строгих черных костюмах и мускулистых ребят из охраны. Но до них нужно было еще добраться. А сейчас кругом – спереди, сзади, с боков – бесновалась толпа, одержимая одной целью: любой ценой прорваться к входу. Все по какой-то неведомой причине ожесточенно работали локтями, чтобы дойти до цели первыми, словно могли опоздать. Перед нею уже несколько минут маячили спины трех редакторов известных журналов мод, главного закупщика для сети магазинов «Блумингдейлз», французской кинозвезды – давнего клиента Дома Казарес, – прославленной своей загадочной красотой и умением жить с шиком, международно признанного рок-идола, а также его жены, уже пятой по счету. Плюс море безвестных голов, плеч, спин, рук, размахивающих из стороны в сторону. Повсюду мелькали белые пригласительные билеты. Линдсей не переставала удивляться тому, что абсолютно все – именитые и никому не известные, могущественные и не пользующиеся никаким влиянием, богатые и бедные, старые и молодые – неизменно обязаны были проходить одну и ту же изматывающую процедуру. По словам всезнающего Маркова, все ведущие кутюрье намеренно нагнетали ажиотаж вокруг своих выставок, искусно создавая давку на входе, доходящую до паники. Они вполне рассчитанно унижали тех, на кого хотели произвести впечатление своими моделями.
– Это называется адреналиновой накачкой, – объяснил Марков, когда их трудный путь к дверям зала только начинался. – А проще говоря, запугиванием: мол, захотим – и не пустим тебя на свой божественный праздник, будь ты хоть королевой английской. Они хотят, чтобы мы на коленях перед ними ползали, лишь бы нас допустили в узкий круг «избранных». Прорвался в зал – и рад без памяти. Какое уж тут критическое восприятие действительности? Так-то вот, Линди. Манипуляторы вонючие…
Линдсей не могла с ним не согласиться, однако была бессильна противиться тому, что происходило вокруг нее. Массовая истерия, заметно усилившаяся за последние полчаса, не обошла стороной и ее. Тело ныло от толчков и пинков, голова раскалывалась от боли – в этой толчее было просто не продохнуть. Но все это было второстепенным: лишь бы протиснуться в салон, лишь бы занять свое место в заветном ряду! Она и тогда будет разевать рот, задыхаясь от духоты. Ей и тогда будет дурно от запаха пота и калейдоскопа мельтешащих лиц. Но это ни в малейшей степени не будет волновать ее. Главное то, что будет подтверждена ее исключительность! Подтверждена теми, кто унижает сейчас ее и всех вокруг. Вот что было для нее по-настоящему ценно… Было до сегодняшнего дня. Теперь же, задумавшись над едкой репликой Маркова, она почувствовала, что начинает презирать себя.
Тем временем паника нарастала. Было такое ощущение, что толпа вот-вот повалит ее на землю и растопчет. У Линдсей не было ни сил, ни желания оглядываться, чтобы увидеть, что там, сзади, так заинтересовало Маркова. «Дайте же пройти! Господи, хоть бы до места добраться», – озлобленно думала она.
– А вот и фараоны пожаловали. – Марков по-прежнему смотрел назад, рискуя свернуть себе шею. Он даже свои темные очки снял на секунду, чтобы лучше было видно. – Штурмовиков нам здесь только не хватало. Гляди-ка, Линди, Группа вмешательства!
type="note" l:href="#n_48">[48]
Линдсей отважилась бросить взгляд через плечо и была поражена. Сквозь немногочисленные просветы в толпе она смогла увидеть, как подъезжающие один за другим зловещего вида черные фургоны оцепляют здание. Вспыхнула перебранка. Какие-то господа, как видно облеченные властью, пытались очистить проезжую часть от «Мерседесов» Дома Казарес и громоздких грузовиков телевидения. Коротко и мощно рявкнула сирена. Черные двери фургонов распахнулись, изрыгнув людей в блестящих шлемах и черной форме. Кто-то сзади изо всех сил пихнул Линдсей в спину.
Она думала, что упадет, но все же чудом удержалась на ногах, успев вовремя вцепиться в рукав Маркова.
– Какого дьявола?.. Я думала, они только с беспорядками борются. Террористов обезвреживают…
– С такими лучше не связываться – это единственное, что я могу сказать тебе о них наверняка, – криво ухмыльнулся Марков. – И в том, что они тут появились, не вижу ничего хорошего. Эти ребята не отличаются чувством юмора. К тому же вооружены до зубов. Одним словом, в высшей мере приятные люди. Одеты изысканно. Ты не находишь, Линди? Одна черная кожа на них чего стоит. И ботиночки эти фашистские.
– Интересно все-таки, что им тут нужно? Хотя, знаешь ли, лучше бы тебе держать язык за зубами.
Однако Маркова уже понесло. Ответом на ее слова была еще одна кривая ухмылка. Сейчас он чувствовал себя знаменитостью и, работая на публику, изрекал свои мысли вслух, чтобы все могли подивиться их мудрости.
– Полагаю, – произнес Марков нарочито равнодушным тоном, – они фильтруют толпу. Будут всех проверять – вон уже и «загон» поставили. Для них простой человек – все равно что скот. Но ты туда не гляди. Можешь не волноваться – мы, можно сказать, уже на месте.
Очередная волна человеческих тел внесла их в открытые двери. Линдсей увидела ряды позолоченных кресел, ряды телекамер, ряды юпитеров, изливающих ослепительный свет. Миловидные девушки в одинаковой униформе, несшие караульную службу в этом святилище, то и дело пшикали ароматным спреем из хрустальных пузырьков. На Линдсей повеяло весной: воздух пах нарциссами и гиацинтами. Девушки, не скупясь, разбрызгивали духи «Аврора». Аромат становился все более удушливым.
В дверях она все же оглянулась. «Загон» оказался огороженной площадкой в уголке двора перед зданием. Там уже набралось немало народа – небогатого, молодого и возбужденного. Это были в основном студенты, а также полусвихнувшиеся поклонники мод и моделей. У кое-кого из них, возможно, и были пригласительные билеты. Но подавляющее большинство, несомненно, норовило проскользнуть в зал безбилетниками. Каждый год во время каждого показа находились счастливчики, которым это удавалось. Такие пускали в ход все средства – лесть, ложь, подлог, а иногда и силу. На тех, кто попал в «загон», было больно смотреть. Их отчаяние не поддавалось описанию.
Марков был прав: жандармы в черном обрушились в первую очередь именно на эту категорию гостей. Линдсей видела, как оттаскивали в сторону кого-то высокого и длинноволосого. Молодой человек, которого волокли за волосы, ругался визгливо и затейливо. Как раз в тот момент, когда толпа вносила ее внутрь салона, он благим матом заорал от боли. Потом крики стихли.
Было уже начало двенадцатого. Даже в Доме Казарес, где мероприятия организовывались с почти военной четкостью и точностью, показ начинался с явным опозданием. Несмотря на чудовищный наплыв зрителей, салон еще не заполнился и наполовину. Но здесь уже царило смешение красок, жестов, воздушных поцелуев, легких объятий, радостных возгласов. Кое-где вспыхивали обычные в подобных случаях схватки за места: слышались взаимные упреки и оскорбления, а наиболее азартные не прочь были испробовать и физические меры воздействия на упрямого противника. Вчера, например, на показе у Шанель две утонченно одетые дамы довели свой спор до рукопашной, принявшись тузить друг друга сумочками на золотых цепочках. Кстати, сумочки были абсолютно одинаковыми – обе от Шанель. Марков и Линдсей получили от этой сцены истинное наслаждение.
Сегодня все было как всегда. И все-таки нет, пожалуй, не все. Линдсей осознала это, уже когда сидела, наблюдая за тем, как наполняется огромный зал. Как выяснилось, полиция была не только снаружи, но и внутри здания – с той лишь разницей, что здесь главными были не молодчики из Группы вмешательства, а полицейские в гражданском. Они суетились в задних рядах, таская вместе с собой на поводке собаку. Обернувшись, Линдсей удивленно глазела на стражей порядка. Кресла были расположены ярусами, к тому же свет установленных сзади юпитеров бил прямо в глаза, поэтому ей было плохо видно, чем именно заняты полицейские. Однако не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что речь идет о какой-то достаточно серьезной ситуации, связанной с обеспечением безопасности. Она ощутила, как растет напряжение в зале. По рядам прошел встревоженный гул. Первыми забеспокоились фоторепортеры, сгрудившиеся у края подиума, и от них беспокойство распространилось по всему залу. В глазах людей появился лихорадочный блеск, до ушей Линдсей долетели обрывки произнесенных шепотом нервных фраз: бомба, террористы, угроза, собаки ищут взрывчатку…
– Нет, не любят они все-таки черни, – проговорил Марков, глядя туда же, куда и Линдсей. – Обрати внимание на последний ряд, Линди. Ну вот, еще одного поволокли…
Линдсей прищурилась, защищая глаза ладонью от непомерно яркого света. Полицейские уводили молодого человека – уже второго по счету. Он был высок, темноволос, одет в черные джинсы. Вокруг шеи у него был обмотан длинный красный шарф. Она нахмурилась: странно все это. Очень странно.
Показ начался с получасовым опозданием. К этому времени возня на задних рядах практически улеглась. Зал понемногу успокоился, погрузившись в атмосферу ожидания. Все взгляды теперь снова были прикованы к подиуму, перешептывания стихли. Линдсей все-таки еще раз посмотрела назад. Непонятно было, что послужило причиной тревоги, но, как бы то ни было, полиция оставалась начеку. От самого верха до фоторепортерской ложи вдоль центрального прохода, который вел непосредственно к подиуму, с четким интервалом были расставлены агенты в штатском. А весь верхний ярус окаймляла густая цепь людей в пуленепробиваемых жилетах и черных сверкающих шлемах. В их экипировке было все, что требуется для подавления уличных беспорядков.
Зябко поежившись, Линдсей углубилась в чтение анонса. «Гвоздем» программы должны были стать три последних проекта Марии Казарес: первый откроет показ, второй отметит середину шоу, и третий будет продемонстрирован под занавес. Лазар, который всегда выходил к публике непосредственно перед Марией Казарес и находился подле нее, пока она раскланивалась перед зрителями, на сей раз должен был появиться последним. Естественно, в одиночестве.
Освещение изменилось, став чуть приглушенным, и внезапно полились мощные аккорды музыки Баха. Линдсей и Марков одновременно посмотрели на подиум. На нем появилась первая модель: Куэст, покачивая бедрами, стремительно шла вперед, со своим обычным царственным высокомерием глядя на публику и объективы камер. На ней была шляпка с вуалью до половины лица и великолепное платье агрессивно-фиолетового цвета. В нем девушка была похожа на фуксию.
За какую-то долю секунды до этого Линдсей показалось, что она видела Роуленда Макгуайра. Во всяком случае, кто-то, поразительно похожий на него, стоял в дальнем проходе и разговаривал с человеком, который мог быть только из полиции. Однако волшебная сила музыки, поэзия движений и красота наряда тут же захватили ее внимание, заставив забыть обо всем на свете. Вздох неподдельного восхищения одновременно разнесся по всему залу. Когда же Линдсей, опомнившись, снова окинула взглядом дальний проход, там уже никого не было. И тогда она полностью сосредоточилась на моделях, с профессиональной быстротой подмечая необычные детали одежды, делая наброски и записи. Восторг и упоение, ностальгия и горечь – эти чувства становились главными составляющими показа, начавшегося с таким блеском.
И потом, когда все уже было позади, Линдсей и Марков признались друг другу, что до самого конца ничего не слышали и не замечали. О случившемся знали Куэст, еще одна-две модели, а также распорядительница сцены. И, конечно, полиция. Но Дом Казарес был прежде всего театром, и согласно театральным законам, что бы ни случилось, представление должно было продолжаться. Как пожелали бы того Жан Лазар и Мария Казарес.
* * *
Было десять минут двенадцатого, когда Лазар впервые заметил этого молодого человека рядом с Матильдой Дюваль. Он бы, наверное, не обратил на парня особого внимания, если бы не Жюльет де Нерваль, представившая Лазару незнакомца в качестве внучатого племянника мадам Дюваль. По словам Жюльет, старуха позвонила ей накануне поздно ночью и, рыдая, заявила с нервной дрожью в голосе, что не может присутствовать на столь печальном мероприятии одна. Слава Богу, ее любимый внучатый племянничек приехал из деревни, чтобы помочь ей справиться с этим горем. В общем, без него Матильда не хотела делать ни шагу, а потому Жюльет скрепя сердце пришлось дать согласие на то, чтобы он сопровождал старуху в Дом Казарес.
– Надеюсь, – тихо пробормотала она, опасливо глядя на шефа, – я правильно поступила?
Лазар смерил молодого человека взглядом, который заинтриговал Жюльет. Это был долгий, оценивающий взгляд, в котором любопытство под конец сменилось какой-то странной насмешливостью.
– Да-да, – уходя, успокоил он подчиненную, – конечно, вы приняли правильное решение. Может быть, кто-нибудь проводит этого молодого человека и мадам Дюваль в комнату, где она всегда сидит во время показов?
Жюльет, взволнованная внезапными мероприятиями службы безопасности, поторопилась выполнить это указание. Пока что мадам Дюваль вместе со своим внучатым племянником скромно примостились в уголке большой комнаты, где в обстановке полного хаоса манекенщицы с молниеносной быстротой меняли наряды. Оба несколько оторопело созерцали, как вертится здесь в нескончаемом водовороте целая армия визажистов, парикмахеров, гардеробщиков, моделей и их помощниц. Смешанный запах пота и лака для волос щекотал ноздри, резал глаза. Мадам Дюваль и ее пригожий племянничек, поддерживающий престарелую тетушку под локоть, казались запуганными и потерянными среди вешалок с одеждой и массы суетящихся людей.
Жюльет убедила их следовать за ней и быстро провела из раздевалки по лабиринту бесчисленных коридоров в небольшую тихую комнатку, где мадам Дюваль всегда составляла компанию Марии Казарес. Усадив старуху поудобнее, она повернула к ней монитор, на котором прекрасно был виден подиум. Оставалось только позаботиться о чае, кофе, бутербродах и прохладительных напитках. Хотя мадам Дюваль никогда ни к чему из этого не притрагивалась, данная часть ритуала, как и все остальные, исполнялась неукоснительно. Убедившись, что все сделано, Жюльет побежала в другую часть здания – объясняться с этими идиотами-полицейскими, которые всегда поднимают панику в самое неподходящее время.
В двадцать пять минут двенадцатого внимание Жана Лазара во второй раз было привлечено к племяннику мадам Дюваль. На сей раз это сделал Кристиан Бертран, старший помощник Лазара. Как всегда в подобные моменты, Лазар находился в раздевалке – единственный человек, спокойный, как скала, в беспокойном море людей. Он был вместе с Куэст – моделью, которая самому Бертрану решительно не нравилась, но тем не менее была сейчас прекрасна в этом сказочно красивом платье. Насыщенный фиолетовый цвет фуксии в сочетании с аметистовым колье шириной в восемь сантиметров! Лазар собственноручно поправлял вуаль на романтичной шляпке Куэст. Ему, видите ли, казалось, что эту вуальку нужно опустить на два миллиметра ниже. И он не отошел от Куэст, пока не сделал так, как считал нужным.
– Мсье Лазар… – учтиво кашлянул Кристиан Бертран. – Извините, что отрываю вас от дел в такой момент…
– Что у вас?
– Понимаете, ввиду сложившейся ситуации… Полиция, служба безопасности и все такое… Мсье Лазар, мне было сказано принять все меры предосторожности, а тут – молодой человек, который был с мадам Дюваль. Кажется, он оставил ее одну. И никто не знает, куда он подевался.
– Я знаю. – Лазар пронзил Бертрана своим знаменитым испепеляющим взглядом. – Он дожидается меня в моем кабинете. Вскоре я смогу уделить ему внимание. Так что будьте добры заняться более важными делами, чем племянник мадам Дюваль. Показ начинается, – он взглянул на часы, – через три с половиной минуты. И если он начнется хотя бы на полминуты позже, можете считать себя свободным от ваших нынешних обязанностей.
– Слушаюсь, мсье Лазар.
Бертран подобострастно попятился и тут же попытался сорвать злость на распорядительнице. Но не на ту напал. У этой представительной дамы был сорокалетний опыт укрощения мужчин. А уж такого, как мсье Бертран, она могла поставить на место в два счета.
– Ваше место – в вашем офисе, – прогремела она. – И если вы полагаете, что я собираюсь выслушивать указания от вас или какого-нибудь придурка из полиции, то глубоко заблуждаетесь. Для меня существует и всегда существовал только один начальник – мсье Лазар. А теперь посторонитесь-ка, пожалуйста, не мешайте. Мадемуазель Куэст, душечка, подите сюда…
Бертрану снова пришлось сдать назад. Мимо прошествовала эта дылда Куэст, которая в туфлях на шпильках была на полголовы выше его. Сюда, за кулисы, шум зала доносился приглушенно, чуть слышно. Он был зовущим и нежным, как шелест морских волн, накатывающих на морской песок. Манекенщицы были готовы, помощницы тоже – все приведено в состояние полной готовности. И вот торжественно зазвучал Бах, ликующе и уверенно, предвещая волшебство, праздник, успех. Куэст поднялась по ступенькам, угрюмо сосредоточилась и решительно пошла вперед – на подиум. Бертран посмотрел на часы. Они показывали ровно полдвенадцатого. Пора было отправляться в свой офис, где он увидит все на экране. Выходя из раздевалки, Бертран к собственному изумлению обнаружил, что Жан Лазар, который обычно не выпускал на подиум ни одной модели, лично не осмотрев прежде наряд со всех сторон, тоже уходит. Дойдя до конца длинного коридора, Лазар свернул в сторону своего кабинета.
Он нарушал старую традицию, причем, судя по всему, делал это с удовольствием. Во всяком случае, Бертран заметил, что шеф ушел с выражением облегчения на лице.
* * *
Кабинет Лазара, как и любой другой в основном здании Дома Казарес, отличался скупостью обстановки. К тому же, как и все рабочие помещения здесь, этот офис имел звуконепроницаемые стены. Войдя в свою комнату и плотно закрыв за собой дверь, Жан Лазар мысленно задался вопросом, знает ли об этом молодой человек, выдающий себя за внучатого племянника мадам Дюваль.
Как он и ожидал, гость сидел на стуле перед обширным черным столом. Взгляд молодого мужчины был прикован к огромному экрану монитора, показывавшего подиум, по которому шла в эту секунду прекрасная и неподражаемая в своей надменности Куэст, неся на себе платье цвета фуксии. Услышав, как вошел хозяин кабинета, гость оглянулся и вежливо встал. Кажется, парень был немного растерян. Он наверняка не ожидал появления здесь Лазара в эту минуту. Не ожидал, что все окажется так просто.
Жан Лазар молча смотрел на молодого человека, который был выше его почти на голову. На посетителе был черный костюм – Лазар тоже носил в основном черное – и отутюженная белая сорочка. Ботинки безукоризненно начищены, галстук – спокойной расцветки. Молодой человек с прекрасным лицом быстро заговорил, принося извинения, но Лазар прервал его.
– Я знаю, почему вы здесь, – сказал он со вздохом и подошел к столику у стены, чтобы налить себе выпить. Предложил и гостю, но тот отрицательно мотнул головой.
Лазар сразу же заметил, что визитер накануне успел зарядиться дозой чего-то сильнодействующего: его зрачки сузились до размеров булавочной головки, от него исходили невидимые лучи нервного напряжения. «Белая голубка»? Нет, сразу же отмел эту мысль Лазар. Тут, должно быть, что-то другое, по всей вероятности, кокаин или амфетамин. Если это так, то молодому человеку следовало бы постараться следить за собой: мышление неадекватное, реакция замедлена.
Взяв бокал с бренди, Лазар сел за свой письменный стол и снова с интересом вгляделся в лицо гостя. Интересно, какой он: порывистый или холодный, быстрый или неспешный? «Судя по всему, обожает драматические эффекты», – пришел к заключению Лазар. На эту мысль наводила внешность парня, в которой сквозили нетерпение и злость, но в то же время скука, усталость и определенная доля презрения.
– Вы знаете, кто я? – снова заговорил молодой человек, явно желая захватить инициативу.
Лазару уже приходилось иметь дело с молодыми и «инициативными». Они утомляли его.
– Полагаю, что не внучатый племянник мадам Дюваль, – ответил он, отхлебнув бренди. – И еще подозреваю, вам не терпится поведать мне, кто вы такой. Так что давайте не будем тянуть время.
Такой ответ пришелся молодому человеку не по вкусу. «Вот уж действительно любитель драматического искусства», – подумал Лазар, наблюдая за собеседником, который не придумал ничего лучшего, чем вытащить из кармана пистолет и положить перед собой на стол.
Лазар с первого взгляда определил, что это «беретта». К тому же снят с предохранителя.
– Что еще? – полюбопытствовал он.
– Как у вас тут с охраной? – Глаза молодого человека воровато забегали по сторонам. – Система тревоги какая-нибудь есть?
– Разумеется. – Лазар показал на небольшую панель, встроенную в стол. – Могу включить, если желаете. Еще могу нажать ногой кнопку под столом. Но вы не беспокойтесь. Ни того, ни другого я не сделаю. Зачем? Ведь к тому времени, когда подоспеет помощь, я буду уже мертв или при смерти. Если только вы не безнадежный мазила.
Парень казался окончательно сбитым с толку, более того, затравленным. Его глаза забегали еще сильнее; лицо то бледнело, то заливалось пунцовой краской. Лазар понимал, что запугал его, но ему это было совершенно не нужно. Оттолкнувшись, он плавно отъехал на стуле от стола. И вздохнул:
– Ну вот, теперь я не дотянусь ни до одной из кнопок. Вас это устраивает?
– Устраивает. Оставайтесь там, где вы сейчас. И не двигайтесь.
– Так скажите же, кто вы. – Лазар выдержал паузу. – Зачем таиться? Тем более что мне уже известно, какую роль вы сыграли в гибели Марии Казарес. Ведь это вы рассказали ей о химике из Амстердама, не так ли? О своем друге, который может сделать для Марии чудо-таблетку, способную вернуть ей счастье, дать силы работать… Мария говорила мне – Боже, скоро уж год будет, – что этого человека открыл для нее один ее друг. Говорила, собрат по ремеслу, кутюрье. Я, конечно, усомнился, что этот кутюрье существует в природе, но это мало что изменило. Главное в том, что я поверил в химика. Некоторое время я по-настоящему верил в его талант, в его эксперименты, а потому дал себя уговорить финансировать их. Мне хотелось во все это верить – вот в чем дело.
– В самом деле? – Молодой человек напряженно смотрел на него. – Почему?
– Потому что к тому времени мы уже перепробовали все средства. Бесчисленные доктора, клиники, методы лечения… Я пять лет потратил на изучение новейших достижений медицины, обращаясь к кому только можно – от знахарей и полуподпольных коновалов до лучших врачей Европы. Я был в отчаянии. – Лазар ненадолго умолк. – А когда человек отчаивается, для него не бывает преград. Разве не так?
У собеседника конвульсивно дернулась рука. Лазар нахмурился:
– И все же одна мысль не дает мне покоя. Скажите, когда вы вбили Марии в голову, что именно в этом химике с его пилюлями заключается ее спасение, вы отдавали себе отчет, что эти таблетки смертельны?
– Никакие они не смертельные. – Молодой человек окатил его презрительным взглядом. – Просто она была набитой дурой. Вы оба с ней – идиоты. Ты позволил ей дорваться до этих таблеток, вот она и наглоталась их без меры. Приняла четыре штуки в один день: одну от тебя и три – от Матильды. И при этом никакой пищи. Даже воды не пила. А ведь она больна была, кожа да кости… – Он пожал плечами. – Ну и что вышло? Остановка сердца. – Последовали несколько секунд молчания. – Но ты неглуп, и тебе я могу по секрету сказать: я не хотел, чтобы эти таблетки убили ее. Наоборот.
– Значит, ты хотел, чтобы они помогли ей присутствовать на сегодняшнем показе? Ты это хочешь сказать? Что ж, понимаю. – Лоб Лазара прорезала глубокая морщина. – Ты хотел, чтобы она вышла на подиум.
– Я хотел, чтобы вы оба появились на подиуме! – Красивое лицо исказила кривая улыбка. – С тобой-то все в порядке. А вот она разваливалась прямо на глазах. Я еще в прошлом году это заметил. А мне это вовсе ни к чему было. Мне не нужно было, чтобы она испоганила мои планы на сегодняшний день. Она обязана была сегодня здесь появиться! «Белая голубка» должна была заставить ее сделать это… – Его глаза сузились от злости. – Странно, не правда ли? Человек осторожный, педант – о тебе все так отзываются. Какую статью о тебе ни прочитай, в каждой об этом написано. Так как же ты допустил передозировку? Как позволил ей объесться этими таблетками?
На абсолютно бесстрастном лице Лазара мелькнуло нечто похожее на человеческое чувство. «А паренек-то далеко не дурак», – подумал он.
– Что ж, скажем так… – со вздохом произнес Жан Лазар. – Я затруднил Марии доступ к этим таблеткам, но не перекрыл вовсе. Они хранились в ящике моего письменного стола. Она знала, в каком именно ящике какого именно стола. Она знала, что ящик этот заперт, и знала, где я прячу ключ. В конечном счете, не зная наверняка, к чему это приведет, я предоставил ей свободу действий. Таким образом, если Марии очень хотелось увеличить дозу – хотя я ей с самого начала недвусмысленно объяснил, какой должна быть эта доза, – у нее оставалась возможность забраться в мой стол. Таков был ее выбор… – Отвернувшись от молодого человека, он безучастно уставился в стену.
– Я дошел до точки, – продолжил Лазар. – Я просто больше не мог. Вот уж никогда не думал, что кто-нибудь услышит от меня подобное признание. Потому что я не из тех, кто быстро сдается. Но повторяю: я дошел до края. И Мария, наверное, тоже. Видишь ли, есть ситуации, когда смерть кажется актом милосердия. Наступает такой момент, когда лучше всего подвести под жизнью черту, подбить все счета и закрыть гроссбух… Но боюсь, тебе этого не понять. Ты слишком молод.
Лазар приподнялся, однако увидев, что его движение вызвало у визитера беспокойство, снова опустился на стул. Он посмотрел на часы. Потом на экран монитора.
– Итак, мне кажется, я знаю, чего ты наговорил Марии. Знаю, за кого ей себя выдавал. И даже заставил ее поверить в то, что ты – тот самый человек, за которого себя выдаешь. Матильда Дюваль поведала мне кое-что на этот счет. Мне точно известны обстоятельства вашей первой встречи. Известно, как ты обманом влез в жизнь сначала мадам Дюваль, а потом и Марии. Наверное, это оказалось не так уж сложно: одна – старая, полуслепая, выжившая из ума женщина, другая – безнадежно больная. Ты лучше меня попробуй обмануть. Думаю, эта задача окажется для тебя посложнее.
Молодой человек поднялся с места, сжимая в руке пистолет. Отступив на шаг от письменного стола, он пронзительным взглядом впился в Жана Лазара. «Интересно, сколько раз он репетировал эту сцену? – мелькнуло у Лазара в мозгу. – Сколько раз оттачивал сценарий? Наверное, не раз и не два, – пришел он к выводу, бесстрастно разглядывая необычного посетителя. – Перед зеркалом, должно быть, тренировался». Молодой человек явно рисовался, словно позируя перед невидимой камерой или на сцене несуществующего театра.
– Я твой сын, – торжественно изрек он.
Лазар продолжал молча смотреть на него. Ни одна мышца не дрогнула на его лице. Рот молодого человека сжался в жесткую линию, в остекленевших глазах появился холодный блеск.
– Я твой сын. Мария Казарес была моей матерью. Меня зовут Кристоф Ривьер. Когда-то и ты носил такую же фамилию. Я родился в Новом Орлеане в декабре 1969 года. А ты заставил ее бросить меня. Ты был беден, вот и уговорил ее отдать меня в сиротский дом – а там, глядишь, кто-нибудь и усыновит. Да только никому я оказался не нужен. Я видел собственное свидетельство о рождении – эту бумажку показывала мне Мария. Она все мне рассказала – как не хотела расставаться со мной, как на коленях в слезах молила тебя, но ты, паскуда, и слушать не хотел. Ты, сволочь, завернул меня в тряпочку и выбросил. Как мусор…
– Понятно. – Лазар скрестил руки на груди. Одного спокойного слова оказалось достаточно, чтобы прервать поток гневных словоизлияний. Молодой человек с побелевшим лицом пристально смотрел на него. – Значит, Мария показала тебе твое свидетельство о рождении? А свидетельство о твоей смерти она случайно тебе не показывала?
Губы парня опять скривились в ироничной усмешке.
– А как же! Конечно, показывала. Но только ей было прекрасно известно, что свидетельство это – фальшивое! Потому что появилось оно только годы спустя после моей так называемой смерти. Прошли годы, прежде чем ты смог его состряпать. Пока не стал богатым настолько, что мог купить все, что угодно. Свидетельство выписать задним числом? Пожалуйста! Удостоверить факт кончины младенца? Нет проблем! Скажи, во сколько тебе это обошлось? В пятьсот долларов? В тысячу?
– В пять тысяч, – ответил Лазар.
Он говорил все тем же равнодушным тоном. Лицо парня исказилось от возмущения и дикой злобы. Он задергался от нервного тика. Пистолет в его руке заплясал – дуло подпрыгнуло вверх, нацелившись в потолок.
– Я так и знал. – В его голосе зазвенели истерические нотки. – Знал, чтоб мне пусто было. Ах ты, задница вонючая, сволочь мерзкая…
– С пистолетом поосторожнее, – посоветовал ему Лазар. – Не дергайся, а то пальнешь еще нечаянно. Да не бойся ты, я безоружен. Вот, смотри… – Он полез во внутренний карман, наблюдая, как в глазах собеседника заметался панический испуг. – Это всего лишь бумажник. Видишь? – Лазар положил на стол бумажник из черной кожи. – А сейчас я покажу тебе одну фотографию. Посмотри на нее внимательно.
Он вытащил из бумажника небольшую цветную фотографию и подтолкнул ее молодому человеку через стол. Парень жадно схватил снимок, но тут же небрежно пихнул его обратно.
– А это еще кто? Мальчишка какой-то больной. Заморыш скрюченный…
– Это мой сын. – У Лазара самого внезапно потемнело в глазах от ярости. Его подмывало прямо сейчас встать и разбить этому наглецу физиономию. Однако он остался сидеть, терпеливо выжидая, когда уляжется гнев. А потом продолжил холодным, ровным тоном:
– Это мой сын. И звали его Кристоф Ривьер – именно так, как ты говоришь. У него от рождения был детский церебральный паралич. Знаешь, что это такое? Одно из самых тяжелых несчастий, которое может постигнуть ребенка. Это заболевание не всегда влияет на умственное развитие, но всегда поражает мышцы тела. Ты видишь это на фотографии. Оно постоянно прогрессирует, его невозможно остановить. За те деньги, что я заработал, моему сыну был обеспечен самый лучший уход. А пока денег не было, он находился в католическом приюте для больных детей в Новом Орлеане. Позже его поместили в очень хорошую клинику в штате Нью-Йорк. Я навещал его четыре раза в год. Каждый год его жизни. Он умер незадолго до того, как ему исполнилось двенадцать, в 1981 году.
Задумчиво глядя на фотографию, он замолчал, а затем бережно положил ее обратно в бумажник и неспешно спрятал его в карман. Молодой человек даже не шевельнулся.
Поколебавшись, Лазар сделал сдержанный жест рукой.
– Я любил его без памяти. И очень им гордился. Тебе, да и другим, наверное, не дано понять, как я восхищался его мужеством. Решение оставить сына в Америке было самым трудным в моей жизни. Когда я пустился на поиски удачи, я сделал это ради его блага. Обеспечить его благосостояние и благосостояние его матери стало главным делом моей жизни… – Он вздохнул, и голос его зазвучал тверже. – Я вижу: ты не веришь мне. Что ж, не хочешь – не верь. По причинам, знать которые тебе не обязательно, я решил скрыть правду от Марии. Но скрывать ее от тебя я не считаю нужным. Ты фантазер. Ты не мой сын. Моего сына уже не вернуть, как страстно я ни желал бы этого.
Ему пришлось собрать в кулак все свое самообладание, когда он увидел, какой эффект произвели его слова. Лицо молодого человека дико задергалось, руки заходили ходуном. Теперь он уже не мог сдержать дрожи. Этот человек находился во власти самых необузданных, самых разрушительных эмоций: его раздирали ярость и недоверие, горечь и страх. Лазар был уверен, что в следующую секунду раздастся выстрел. Но этого не произошло, и он испытал невольное уважение к неврастенику, который в нелегкий момент смог пересилить себя.
Понурив голову, Лазар устало провел ладонью по лицу. Прилив энергии, который вызвал в нем приход этого невменяемого парня, иссяк. Теперь он не чувствовал ничего, кроме смертельной усталости души и тела. Казалось, он впал в кому, и оставалось только удивляться, почему до сих пор живо его упрямое тело, почему легкие все еще вдыхают воздух, а сердце гонит по жилам кровь.
Сейчас им владели мысли о мертвом сыне, которого он любил так безумно, так беззаветно. О долгих страданиях бедного мальчика, которые с самого начала превратили эту любовь в пытку. Ах, если бы можно было начать жизнь заново, он все сделал бы по-другому. Он прежде всего сделал бы так, чтобы свою коротенькую жизнь его сын провел с ним и Марией. Да, Мария была слабее его, и эта боль могла надломить ее. Пусть. Это было бы лучше, чем то, что с ней произошло. Но жизнь, к сожалению, прожита. Другой уже не будет.
Роковое решение было принято им, когда он был совсем еще молод. Любовь, стыд и чувство вины с одинаковой силой терзали его тогда. Чувство вины… Оно было поистине невыносимым, оно заживо пожирало его. Он был виноват не только перед сыном, но и перед Марией. Лазар медленно поднял глаза на молодого человека, сидевшего напротив. Неужели она в самом деле поверила его бредням? Наверное, поверила. Бедная женщина с помутившимся рассудком… И все же, насколько можно было судить, Мария, сохраняя остатки осмотрительности, рассказала этому мальчишке далеко не все. Парень, как видно, даже не догадывался, что люди, к которым он набивался в сыновья, были братом и сестрой. А может, Мария просто напрочь забыла об этом, выбросила этот факт из головы, как и все остальное, что причиняло ей боль? Возможно…
Теперь Жан Лазар понимал, что в его непреклонности заключалась его величайшая слабость. Приняв однажды решение, он никогда не отступал от него, боясь показаться себе малодушным. Пытаясь оградить Марию от невзгод, он лишил ее и себя близости с сыном. Однако теперь видел, что именно в этом состояла главная утрата его жизни.
Лазар глядел на высокого, красивого и сильного молодого человека напротив. Смотрел и думал: «До чего же несуразно устроена человеческая жизнь. Он страдает, потому что у него нет отца. Я в отчаянии, потому что у меня нет сына. Неужели этот мальчик не понимает, что если бы случилось невозможное и он действительно оказался моим сыном, то я просто онемел бы от счастья? Господи, да я вскочил бы сейчас с места, сжал бы его в объятиях! Вся моя жизнь изменилась бы, обретя смысл, и, может быть, я даже поверил бы, что есть, есть на свете Бог».
– Ну рассказывай, – вскинул он голову, – расскажи, зачем ты пришел сегодня? Чего хочешь?
И он рассказал – запинаясь от волнения и хвастаясь одновременно. Он был явно не в себе. «Неужели он сам не видит, насколько нереален его план?» – внутренне удивился Лазар. Парень прочно зациклился на идее о том, что эта казнь, которую он почему-то буднично называл убийством, должна быть публичной. Ему позарез нужно было, чтобы его видели, фотографировали, снимали на видео. Это пробудило в усталой душе Лазара проблеск любопытства. Слушая длинную тираду молодого человека, он размышлял об одном из самых тяжких жизненных испытаний – испытании славой, к которой была так равнодушна Мария. Кажется, он говорил об этом во вчерашней траурной речи. Да-да, говорил…
Жан Лазар и сам был чужд тщеславия. Зато этот мальчик просто бредил славой. Это проявлялось буквально во всем – в его бледном лице, горящих глазах, беспорядочных жестах. Единственным его желанием было стать известным, причем известным на весь мир, и добиться этого он предполагал очень простым способом: с помощью одного-двух выстрелов. В качестве дороги к заветной цели мальчик избрал отцеубийство, в качестве подмостков – подиум в Доме мод, в качестве зрителей – представителей мировой прессы. Лазар подавил горестный вздох. Кому, как не ему, было знать, какие опасности таит в себе слава. А этот паренек наивно полагал, что сможет столь дурацким способом самоутвердиться, более того, обрести утерянные корни, дать всем понять, кто он и откуда.
Однако у Жана Лазара вовсе не было желания умирать такой смертью. Вместе с тем он не хотел томиться ожиданием. На экране монитора вновь появилась Куэст. Она шла в черном костюме, отороченном соболями. Это была одна из последних моделей одежды, созданных Казарес. Длинный шарф из черного соболя волочился следом за манекенщицей по подиуму. Поворачиваясь, она отработанным изящным пинком отбросила роскошный мех в сторону.
Была середина показа. Костюм во всех отношениях получился просто исключительным, хотя Лазар, честно говоря, никогда не разделял страсти Марии к мехам. Сдвинув брови, он решительно встал:
– Нет, так дело не пойдет.
Не сводя с него немигающего взора, молодой человек поднял пистолет.
– Боюсь, тебе все-таки придется подчиниться. Все будет так, как скажу я. Ты выйдешь отсюда, пройдешь по коридору, через раздевалку, взойдешь на подиум. Вместе со мной. И тогда я сделаю это.
– Благодаря твоей самодеятельности мой салон битком набит вооруженной полицией.
– Тем лучше.
– Кровавую баню устроить хочешь? – смерил его Лазар холодным взглядом. – Что ж, в это можно поверить. Рискни. Но только без моей помощи. Это последняя коллекция Марии, и она будет продемонстрирована так же, как и все другие до нее. Четко. Отточенно. По всем правилам. Есть одна простая вещь, которую ты никак не можешь взять в толк… – Он посмотрел парню прямо в глаза. – Всю свою жизнь я никому не позволял командовать собой. Здесь я отдаю приказы.
– Теперь уже не ты, – злобно усмехнулся молодой человек, опять наведя на Лазара пистолет.
Ответив сумасшедшему мальчику безмятежной улыбкой, Жан Лазар встал из-за стола и направился к нему. Ствол пистолета дрогнул, молодой человек сделал шаг назад. Он быстро оглянулся на дверь, очевидно, не на шутку запаниковав. Лазар сознавал, что сейчас необходимо сказать что-то правильное, бьющее прямо в цель, причем сказать немедленно.
Может, сказать, что он, Жан Лазар, рад умереть прямо сейчас, на этом месте? Что этот любезный молодой человек премного обяжет его, если нажмет на спусковой крючок? А если нет, то Лазар все равно найдет какой-то другой способ свести счеты с жизнью… Нет, подумал он, приглядевшись к парню внимательнее. Такой скучный выстрел этого шизика вряд ли устроит – не то удовольствие. И признаться ему в желании умереть почти наверняка означало бы, что парень начнет тянуть время, а то и вовсе откажется от своего намерения.
Лазар влюбленными глазами посмотрел на черное дуло пистолета. «Ярость – вот что может его спровоцировать», – пришла ему в голову здравая мысль. Тем более что молодой человек уже был на взводе – казалось, он вот-вот задымится от злости.
Ярость, оскорбление… Что еще? Лазар незаметно пожал плечами: ничего, и этого достаточно.
– До чего же ты глуп, – язвительно произнес он. – Неужели ты до сих пор еще не понял, что не добьешься от меня ровным счетом ничего? Ну что, например, ты будешь делать, если я возьму и просто откажусь выйти из этой комнаты вместе с тобой? Что ты можешь? Выстрелить? Да у тебя уже сейчас руки трясутся. Кишка тонка – вот как это называется. Ведь признайся, трусишь. А если и решишься выстрелить, то наверняка промахнешься. Ты хоть раз до этого оружие в руках держал? Не похоже что-то.
Он спокойно прошел мимо дрожащего мальчика, который даже не попытался остановить его. Лазар намеренно шел к двери как можно медленнее. Парень стоял на месте как вкопанный. Лазар обернулся. Визитер теперь трясся всем телом, пистолет глядел куда-то в сторону. Он вытянул руку на всю длину, отчего ствол заплясал еще сильнее. В искаженном от ужаса лице не было ни кровинки. Лазару стало почти жалко этого больного человечка. Он презрительно оглядел его.
– Мой сын был мужественным человеком, – веско проговорил Жан Лазар. – И я любил его за это мужество. Все те годы, что он жил, я по-настоящему уважал его, восхищался им, преклонялся перед ним…
– Я! Я – твой сын! Я – Кристоф! А ты, сволочь, все врешь! Мария узнала меня. Моя мать знала, кто я ей…
– Мария была не в своем уме, – спокойно посмотрел ему в глаза Лазар. – Под конец она стала почти такой же помешанной, как ты… Что, страшно небось? Ты даже пистолет прямо держать не можешь, не то что выстрелить из него. В отличие от моего сына ты на проверку оказался заурядным трусом. Трус, хвастун и дурак. Ничтожество. Теперь я ясно вижу.
С этими словами Жан Лазар повернулся к молодому человеку спиной. Берясь за дверную ручку, он испытал горечь. Неужели сорвалось? Жаль. Значит, придется терпеть еще несколько часов: бессмысленные аплодисменты, восторги, славословия, а потом – пустота. Жаль до слез. «А ведь это был бы верный способ добиться того, чтобы последняя коллекция Марии Казарес запомнилась на долгие годы», – с грустной усмешкой подумал он. Хотя, впрочем, какое это имеет значение? Сегодня вечером он отправится в один из множества своих домов. В каждом из них Мария держала солидный запас снотворного и обезболивающего. Горсть этих таблеток сделает свое дело не хуже, чем пуля. Главное, чтобы количество было соответствующим. И спиртным запить для верности.
Жан Лазар повернул дверную ручку, и в то же мгновение что-то обожгло ему спину. Стеньг комнаты вздрогнули от грохота. Падая, Лазар успел подумать, что молодой человек, имени которого он так и не узнал, выстрелил несколько раз. Привалившись к стене, он с удивлением услышал внутри себя странный булькающий звук.
Лазар внимательно наблюдал за процессом собственного умирания. Его поразила та ясность, с которой он ощущал свой уход из жизни. Удивительно, но оказалось, что смерть, как и все остальное, имеет несколько стадий. Сначала кровь окрасила белую рубашку, потом стало сыро и тепло в паху. Там тоже была кровь, но Лазар подумал, что утратил контроль над мочевым пузырем, и на долю секунды почувствовал инстинктивную брезгливость. Это ему совершенно не нравилось. Он хотел что-то сказать, но вместо слов изо рта полилась алая струйка. Затем начало слабеть зрение. Комната потемнела, сузилась – и ушла куда-то в сторону.
Угасающее сознание подсказывало ему, что убийца пришел в исступление. Молодой человек пронзительно визжал, выкрикивая то ли слова любви, то ли проклятия. «Кажется, ощупывает меня», – подумал Лазар. Чужие ладони обшаривали его грудь, шею, лицо. «Ну и чего он добьется? – удивился умирающий. – Только в крови вымажется».
Собрав остатки сил, Жан Лазар попытался сесть. Теперь он чувствовал к молодому человеку любовь и признательность. Хотелось утешить его, успокоить, сообщить, что почти наверняка никто не слышал выстрела – стены-то звуконепроницаемые. Что же он, в самом деле, мешкает? Уходить надо, пока не закончился показ. Через черный ход для служащих. Может, еще успеет. Хотелось сказать еще что-то неизмеримо ценное и важное. Что-то такое вертелось в холодеющем мозгу – нечто, составляющее главную тайну жизни.
Однако суть этого секрета неумолимо ускользала от него. Стар крепко вцепился в лацканы его пиджака. Рот Лазара беспомощно кривился – он пытался что-то сказать. Стар, всхлипнув, начал осыпать лицо умирающего отца поцелуями. Побледневшие губы шевельнулись еще раз. Стар прильнул к ним ухом, чтобы расслышать обращенное к нему слово. Прощальное слово, которое, как он надеялся, станет словом признания и любви.
Лазар слегка кашлянул. Из его рта потекла яркая струйка артериальной крови. Стар ждал. Однако ничего не происходило. Лазар не обмяк, его глаза оставались открытыми. «Совсем не как в кино, – с неудовольствием отметил про себя Стар и встряхнул его. – Нет, лучше все же подождать на всякий случай. Хотя и страшновато».
Казалось, стены кабинета пляшут и кружатся, как в каком-то бесовском хороводе. Наконец до него дошло, что не будет никакого прощального слова, никакого прощального жеста. Жан Лазар был мертв.
Стар заплакал. Поднявшись, он словно загнанный волк начал метаться по комнате. «Черт, черт, черт», – назойливо крутилось в его мозгу. Дело было совсем плохо: Стар чувствовал, как рассудок покидает его, он становился похожим на машину без тормозов. Отчаяние и боль обступали его со всех сторон. Мятущийся мозг подкинул свежую идею: его обокрали.
От этого прозрения он вздрогнул. Засмеялся. А потом снова зарыдал. Склонившись над телом отца, Стар внезапно для самого себя, повинуясь необъяснимому порыву, снял с него часы и надел себе на руку. Потом снял с вешалки черный плащ Жана Лазара и натянул его черные перчатки. Перчатки оказались тесноваты, однако кое-как скрывали кровь на руках. Плащ тоже был коротковат, однако вполне годился для того, чтобы перекинуть его через плечо. Таким образом удалось прикрыть кровавое пятно на рубашке. Перезарядив и сунув в карман пистолет, Стар медленно отворил дверь.
Издалека приглушенно доносился то нарастающий, то спадающий гул зрительного зала. Сквозь открытую дверь комнатки напротив, через коридор, было видно, как полуглухая и полуслепая Матильда, сидя все в той же позе, пялит свои молочно-голубые глаза на экран. В коридоре никого не было. Быстро прошмыгнув в каморку, Стар схватил белую шелковую подушечку, сунул в нее дуло пистолета и дважды выстрелил Матильде в шею. В упор. Она умерла лучше, чем его отец. Просто обмякла в кресле. И никакого шума. Ничего, кроме этого огромного белого безмолвия, этого безбрежного моря тишины.
Выйдя из комнаты, он повернул налево и открыл небольшую дверцу с надписью «Только для персонала». За ней оказался узкий коридорчик, завершающийся железной калиткой, возле которой стояла стеклянная будка с охранником внутри.
Полиции на выходе видно не было. До конюшни, вернее, гаражей, отсюда было всего четыре минуты ходьбы. Четыре минуты до славы…
Стар почувствовал, как ловкость и ум возвращаются к нему. От них распирало грудь, бурлила в венах кровь. Остановившись у будки, он приветливо улыбнулся охраннику, который, кажется, узнал его, поскольку раньше уже видел за Кулисами. Желая испытать судьбу, Стар спросил, как пройти в ближайшую аптеку.
– Мадам Дюваль слегка переволновалась, – пояснил он, облокотившись на край открытого окошка будки. Собственные слова казались ему забавными. Коротко хмыкнув, Стар продолжил: – Ей нужен специальный настой.
Охранник понимающе закивал.
– Да-да, – быстро проговорил он, глотая окончания слов, – со старухами часто такое бывает. Пьют одно лекарство от всех болячек и никаких больше не признают. Тут до аптеки рукой подать. Просто отличная аптека. Как выйдете отсюда, так сразу поверните налево. Через две улицы увидите.
Стар смотрел на него долгим взглядом, чувствуя себя всемогущим, как Бог. Если бы этот кретин не расписывал так рьяно достоинств аптеки, то он, глядишь, и сохранил бы ему жизнь. Но теперь – нет. К тому же у этого охранника было на редкость противное лицо – не лицо, а кроличья морда. Вынув пистолет, Стар всадил сразу две очереди в эту кроличью физиономию, которая так и брызнула во все стороны. Снова перезарядив пистолет, Стар сунул его в карман и неторопливо потрусил к гаражам, располагавшимся в паре сотен метров отсюда.
Ни сирен, ни криков, ни топота бегущих ног. «Просто, просто, просто», – запел в его мозгу сладкий голос. Господи, до чего же просто стать великим! Открыв ворота, он легко пробежал несколько метров до последнего гаража. Настороженно прислушавшись, Стар не услышал ничего. Сейчас он вообще ничего не ощущал. Кроме божественного спокойствия в своей голове. Он уже хотел открыть гаражную дверь, но вовремя вспомнил: «А теперь можно и побаловать себя немножко».
Стар вынул коробочку с «белой голубкой». Там оставалось шесть таблеток. Таблетка, которую он принял вместе с амфетамином прошлой ночью, когда Майна лежала рядом с ним, притворяясь, что не спит, не боится, не предаст его, как предавали все до нее, – та таблетка произвела в нем подлинный переворот, придав ему небывалую уверенность в собственных силах. Эффект оказался благотворным во всех отношениях.
Он выкатил на ладонь одну таблетку, потом другую и проглотил обе. «Водички бы надо, – мелькнула мысль, – запить». Но ничего – и так сойдет. Скоро он напьется вдоволь. Он будет пить воду, давать интервью, делать все, что ему заблагорассудится. В квартире Матильды.
– Джини, – тихо позвал Стар, припав к гаражной двери. – Джини, не бойся, это я. Извини, припозднился.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100