Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

16

Они вышли на сырую, промозглую улицу. Стоя у входа в собор, под химерами, хищно вытянувшими свои каменные шеи, Роуленд произнес:
– Мне надо срочно чего-нибудь выпить. Тебе тоже. И поесть не мешало бы. Только не спорь. Я знаю одно место.
Он быстро повел ее по направлению к Сорбонне. С бульвара Сен-Мишель они свернули на какую-то тихую улочку и через минуту оказались в небольшом старомодном бистро, где в это время почти не было посетителей. Им отвели столик в кабинке с высокими стенами, и было такое впечатление, будто они находятся в небольшой и уютной каюте парохода. Стол под скатертью в красно-белую клетку был покрыт еще белым бумажным листом по диагонали, на котором лежали два ножа и две вилки, а также стояли два простых бокала для вина. Роуленд заказал им обоим бренди, и когда Джини заколебалась, буквально насильно заставил ее выпить. Он смотрел на нее спокойно и задумчиво. Впервые за день напряжение немного отпустило ее. Джини почувствовала, как тепло постепенно приливает к щекам.
Лицо ее казалось Роуленду таким милым и близким, что он, чтобы не размякнуть окончательно, был вынужден с чрезмерной серьезностью углубиться в изучение меню, а потом дотошно обсуждать выбор блюд с Джини и пухлым коротышкой – владельцем ресторана и официантом по совместительству. И все это лишь затем, чтобы не смотреть на ее рот, на этот лиловый синяк на ее скуле, на ее глаза – эти продолговатые, искрящиеся, выразительные, самые красивые на свете глаза, в которых, казалось, таился какой-то вечный вопрос и страх перед возможным ответом.
Наконец заказ был сделан.
«Работа, – думал Роуленд. – Нужно все время сводить разговор к работе». Он заговорил. И одновременно с ним заговорила Джини.
Запнувшись, Роуленд с улыбкой откинулся на спинку стула:
– Ты что-то хотела сказать?
– Да так, ничего особенного. Только то, что ты очень хорошо, почти нежно обошелся с Шанталь. И очень ей понравился – настолько, насколько этой девушке вообще могут нравиться мужчины. Ты это заметил?
– Нет, – неуверенно пожал плечами Роуленд. – Мне до последнего момента казалось, что из нее и слова не вытянешь. В ответ на каждый мой вопрос – запирательство.
– И ошибся. Ты был спокоен, терпелив, вежлив, и она отблагодарила тебя за это. Должно быть, ее не каждый день балуют таким обращением. А может быть… – Он вскинула глаза на его лицо.
– Что может быть?
– Может быть, ты ей просто понравился. Наверное, такая реакция со стороны женщины для тебя не в диковинку?
Роуленд наклонился к ней через стол:
– Хочешь, скажу тебе, что заставило ее разговориться? Дело здесь отнюдь не во мне и не в том, что сказал ей я. И даже не в том, что ей срочно требовалось уколоться. Я внимательно за ней следил и сразу же угадал, когда она приняла решение заговорить…
– Когда мы показали ей фотографии?
– Нет. – Роуленд смотрел на нее, в глубине души растроганный ее непониманием. – Нет. Ты произнесла одну очень важную фразу, которая задела в ее душе чувствительную струну. Может быть, ты даже повторила слова, сказанные ей когда-то Старом. – Он выдержал паузу. – Ты спросила ее, действительно ли она верит в то, что вечно будет в его жизни.
– Именно тогда? – На щеках Джини заиграл румянец. – Ты уверен в этом?
– Абсолютно. В любом интервью, в любой беседе всегда наступает момент, когда задающий вопросы прорывается сквозь невидимую преграду. То же самое произошло и сегодня. Интересно, что натолкнуло тебя на эту фразу?
– Не знаю даже. Как-то сама пришла в голову. Шанталь не такая, как другие девушки. Во-первых, старше. К тому же, если верить Митчеллу, она знает Стара уже довольно давно. Вот я и задумалась: а какой она видит свою роль в его жизни? Для женщины это очень важно.
– Неужели?
– Конечно. – Она отвела взгляд в сторону. – Женщины по природе более моногамны, чем мужчины. Однолюбки… А потому обычно сами стараются находить оправдание поведению своего мужчины, когда тот совершает прогулки на стороне. Женщины заставляют уверить себя в том, что относятся к иной человеческой категории – более постоянны, более серьезны. Таким образом срабатывает один из женских защитных механизмов. Я сама не раз бывала тому свидетельницей. – Она внезапно замолчала, продемонстрировав скрытность, которую Роуленд и ранее замечал за ней.
– Как бы то ни было, – Джини отпила маленький глоток бренди, – в одном я уверена на сто процентов…
– В том, что Аннека писала Стару, не пользуясь посредничеством Шанталь? Целиком с тобой согласен. Я и сам так думаю.
– Что заставляет нас начать с самого начала. У нас целый букет вымышленных фамилий и имя, которое может быть истинным, но вовсе не обязательно. И еще у Стара есть пистолет, что только осложняет дело. Но мы не знаем, зачем Стару оружие. А также не имеем ни малейшего представления о том, где он сам.
– Не совсем с тобою согласен. Нам известно гораздо больше. Причем среди известных нам фактов есть очень интересные. В высшей мере любопытные факты… – Роуленд опять умолк – на сей раз потому, что хозяин ресторанчика принес заказанные блюда. Еда была незамысловатой, но выглядела в высшей мере аппетитно: горячий хлеб, салат, pommes frites
type="note" l:href="#n_39">[39]
и две порции омлета, приготовленного из настоящих лесных грибов и свежих яиц – «только что из-под собственной курочки», как уверял ресторатор.
Французская страсть делать из каждого блюда произведение искусства вызвала у Роуленда легкую улыбку. Дождавшись, когда хозяин бистро ушел, он склонился над столом. Джини начала есть быстро и беспорядочно, словно нарочно хотела казаться голодной.
– Мы знаем больше, чем может показаться на первый взгляд, – продолжил Роуленд. – То, о чем мы начинаем догадываться только сейчас, вчера было у нас прямо под носом. Подумай: Мария Казарес умерла вчера днем в доме своей бывшей служанки. Верно?
– Верно. Квартира неподалеку от Сен-Жерменского предместья. Отлично помню. Мы еще говорили об этом районе. Я это место неплохо знаю, даже улицу себе представить могу…
– В самом деле?
– Да. – Она замялась, видимо, испытывая неловкость. – На той улице живет сейчас бывшая жена Паскаля Ламартина. В квартире своего нового мужа. В прошлом году я туда дважды ходила – забирать Марианну, дочку Паскаля. Райончик, что и говорить, неплохой. Из разряда престижных.
Помолчав чуть-чуть, Джини снова принялась за еду. «Должно быть, решила испытать себя, – подумал Роуленд. – Сможет ли спокойно, глазом не моргнув, произнести имя Ламартина? Что ж, ей это удалось. Почти». Он решил не продолжать эту тему. Лучше промолчать. Хотя тот факт, что бывшая супруга Ламартина уже успела снова выскочить замуж, а сам Ламартин до сих пор повторно не женился, не остался им не замеченным.
– Еще нам известно, – опять заговорил Роуленд Макгуайр, – что совсем недалеко от того дома вчера были замечены Майна Лэндис и Стар.
– Да, около двух часов дня. Мы и об этом говорили.
– Однако не говорили о том, простое это совпадение или что-то более важное. Мы бы, конечно, обсудили данный факт подробнее. Но нас… отвлекли.
– Роуленд…
– Хорошо, хорошо, не будем вспоминать… Но мы действительно еще не обсуждали возможной связи между этими двумя событиями. – Взгляд Роуленда теперь был вполне серьезен. – Кстати, в срочных выпусках теленовостей имя служанки названо не было. А вот в сегодняшних газетах оно появилось. Ее зовут Матильда Дюваль. Ну как, говорит тебе это имя что-нибудь? Теперь доходит?
– О Боже… – Джини выронила вилку, которая слабо звякнула о край тарелки, и ошеломленно уставилась на коллегу. – Записная книжка Аннеки. Я выписала из нее имена семи девушек. Среди них действительно есть какая-то Матильда.
– Совершенно верно. Некая Матильда Дюваль, причем адрес ее полностью совпадает с адресом той квартиры, в которой вчера скончалась Мария Казарес. Сдается мне, именно на этот адрес Аннека и писала свои письма Стару, и услуги Шанталь тут ей вовсе не требовались. У меня есть подозрение, что он мог дать Аннеке адрес Шанталь в качестве запасного варианта, на всякий пожарный, но одно не вызывает никаких сомнений: между Старом и Матильдой Дюваль есть какая-то связь.
– Вот вам и Матильда из записной книжки. Которая оказывается вовсе не девочкой, а женщиной весьма почтенного возраста. Черт, какая же я дура!
– Разговор с Шанталь только укрепил меня в подозрении насчет этой связи. Я прихватил с собой записную книжку Аннеки. Вот, полюбуйся…
Вытащив самодельный блокнот из кармана плаща, он подтолкнул его к собеседнице через стол. Джини нашла страницу, где было записано имя Матильды Дюваль. Вся эта страница была испещрена какими-то иероглифами и закорючками. Рядом с именем Матильды стоял крохотный, еле заметный крестик-распятие.
– Кристофер, – со значением произнес Роуленд. – Или Кристоф. Что значит несущий Христа. Аннеке было известно другое имя Стара, которое вполне может быть подлинным. Вот она и пометила особым знаком адрес, на который ему отправляла свои письма. Отныне у меня нет никаких сомнений, Джини. Надеюсь, ты тоже все теперь видишь?
– Ты хочешь сказать, что, зная служанку Марии Казарес, Стар мог знать и саму Марию? Ты в самом деле так думаешь, Роуленд?
– Да, думаю. Я думаю, что именно к этой служанке он вчера заходил. Тогда-то его и засекли вместе с Майной. Судя по всему, они уже уходили от Матильды. А часа через два после их ухода к ней наведалась Мария Казарес. Ты понимаешь, Джини? Есть какая-то нить между Старом и Марией Казарес, между Старом и Жаном Лазаром. Во-первых, Стар получает «белую голубку» из того же источника, что и Лазар. Во-вторых, для него важно быть в Париже – там же, где живут Казарес с Лазаром. В-третьих, он поддерживает отношения со служанкой, которую, в силу особой привязанности, навещает и Казарес. Причем учти, Джини, что связь между ними длится уже довольно долгое время. Если наше предположение верно и Аннека действительно отправляла Стару письма через Матильду, то мы можем даже достоверно определить время, когда начала действовать эта «почта». Думаю, что не позже, чем с марта прошлого года. Иначе просто быть не могло. – Он перевел дыхание. – Конечно, все это может быть всего лишь серией простых совпадений. Но мне почему-то так не кажется.
Джини с величайшим вниманием слушала его. Глядя на сосредоточенное лицо Роуленда, она почувствовала, как лихорадочно заметался ее собственный разум в поисках отгадки.
– Скажи, Роуленд, а тебе не кажется…
– Что Стар и есть тот самый исчезнувший ребенок из новоорлеанской истории? К собственному стыду вынужден признаться, что такая мысль действительно пришла мне в голову. Почти сразу же после того, как эту историю поведала мне Линдсей. И тем не менее даже такую фантастическую версию имеет смысл проверить. А потому вчера я связался со стрингером
type="note" l:href="#n_40">[40]
«Корреспондента» в Майами, и он полетел в Новый Орлеан наводить справки. Кстати, именно поэтому я и тебя просил узнать у матери Аннеки, не может ли Стар быть американцем или иметь американские связи.
– Ну и накопал что-нибудь твой стрингер?
– Пока нет. Он главным образом занят выяснением фамилии наших героев. Собирался покопаться в монастыре, разузнать побольше о Лафитт-Грантах. Но прошло уже почти тридцать лет, так что я особого оптимизма насчет этих поисков не питаю.
– Ты сказал «к собственному стыду». Но ведь какая-то связь есть – ты сам признаешь это, Роуленд. Возраст у Стара подходящий. Он брюнет, как Казарес и Лазар. К тому же его биография отлично ложится в канву истории – сиротские дома, приюты. Во всяком случае, так говорила Шанталь.
– Я прекрасно помню, что она говорила. Действительно, по многим параметрам Стар более или менее подходит на эту роль – точно так же, как и тысячи других мужчин. Нет уж, Джини, давай-ка не будем излишне увлекаться. Слишком уж удобная версия получается, к тому же в ней полно натяжек.
– Но многие невыдуманные истории изобилуют кажущимися натяжками. Такое случается сплошь и рядом. Не веришь? Открой любую газету за любой день недели – там этих «за уши притянутых историй» сколько угодно. К тому же подумай, так ли уж невероятно то, что само собой приходит на ум? Предположим, Стар в самом деле их ребенок, который вскоре после рождения был отдан в какую-нибудь семью или детский дом. По достижении определенного возраста он получает право взять себе фамилию своих настоящих родителей. Он мог пытаться разыскать их… – Джини ненадолго задумалась и покачала головой. – Нет, все-таки, пожалуй, прав ты. Не клеится тут что-то. Да и как ему их выследить? Лазар и Казарес наверняка сделали все, чтобы замести следы.
– Вот и я о том же, – пожал плечами Роуленд. – Но, даже принимая во внимание все «против», я подумал, что все равно не мешает проверить эту версию до конца. Хотя, повторяю, я в глубине души не верю, что между Казарес и Лазаром, с одной стороны, и Старом – с другой, существует какая-то связь. Наверное, я вообще не стал бы всерьез рассматривать такую возможность, но у меня выдались две бессонные ночи. Отчего-то я все время думал о Кассандре, вспоминал, как нашел ее, как она выглядела… – Он угрюмо посмотрел в сторону. – А в общем-то, это не единственная причина, по которой я не могу считать свои размышления вполне здравыми. Я полностью отдаю себе отчет в том, что могу серьезно заблуждаться.
– Каковы же другие причины?
– Работа. Постоянное напряжение. Я все еще не освоился до конца с новым рабочим местом – канцелярией, с которой никогда раньше не имел дела и заниматься которой уговорил меня Макс. – Поколебавшись, Роуленд снова посмотрел на нее. – И с другими переменами в моей жизни тоже не освоился. Переменами, которым пытаюсь сопротивляться.
– Значит, по-твоему, люди склонны сопротивляться переменам. Ты в самом деле так думаешь? Но почему, Роуленд? Боятся или…
– Наверное, в самом деле из страха перед будущим. Ведь перемены могут быть как к лучшему, так и к худшему, – осторожно высказал он свое мнение. – Вот люди и льнут к уже известному. Боятся оступиться и сорваться в пропасть.
– Как ты думаешь, в ком люди опасаются перемен больше – в других или в самих себе?
Он видел, что этот вопрос крайне важен для нее.
– Думаю, и то, и другое, – тихо проговорил Роуленд. – Ах, Джини, на то существуют тысячи причин. Первая – это непредсказуемость перемен. Перемены воспринимаются некоторыми как предательство, измена самому себе – прежнему… – Его голос осекся, и Джини поняла, что Роуленду вспомнился какой-то случай из собственного прошлого. Нечто болезненное, судя по всему, предстало сейчас крупным планом перед его мысленным взором. – Противиться переменам бессмысленно, – тихо продолжил он после паузы. – В особенности, если наступающая перемена не чья-то легкомысленная блажь, а нечто более серьезное. Тут сопротивление вряд ли вообще возможно. Предначертанное судьбой случается обязательно, как ни крутись. К тому же… – Роуленд снова отвел глаза в сторону. – К тому же перемены бывают настолько стремительны, что иной раз и опомниться не успеваешь, как все вокруг оказывается совсем другим и ничего уже не поделаешь.
Склонив голову, Джини задумчиво двигала нож взад-вперед по скатерти.
– Неужели ситуация может меняться так быстро?
– Еще как! Все может измениться в мгновение ока – когда еще не досказал что-то, не завершил трапезу или когда просто идешь по улице, вовсе не подозревая, что ждет тебя впереди. Даже когда открываешь глаза после сна, всегда есть шанс увидеть такое, о чем не мог подумать никогда в жизни… – Его тон стал суше. – Но нет никакого сомнения в том, что эта перемена постепенно приближалась, подкрадывалась к тебе незаметно, чтобы застать тебя врасплох. А в конце – одна секунда, и ты вынужден признать поражение. Когда уже точно ничего не поправишь.
– Ты так уверен в этом? – Джини рассеянно глядела перед собой. Роуленд грустно посмотрел на нее. Для него стало очевидным то, что все это время она оставалась во власти собственных мыслей. Разговаривая с нею, он шел на такую откровенность, какой не допускал в общении ни с кем на протяжении шести лет, однако она совершенно не уловила смысла его слов. Ему даже показалось, что Джини намеренно не заметила его порыва, однако он тут же отбросил эту мысль. Она вовсе не отгораживалась от него непроницаемым барьером. Не попробовать ли быть с ней еще более открытым? Нет, это ему не подходило. Лезть собеседнику в душу для Роуленда означало то же, что нарушать границы частной собственности.
– Но настолько ли все безвозвратно? Так ли уж часто возникают ситуации, когда ничто, буквально ничто не поддается исправлению? – Теперь она заинтересованно подалась к нему. Ее глаза горели, требуя ответа.
Роуленд вздохнул.
– Боюсь, что да, – горестно выдавил он из себя. – Понимаешь, Джини, это такие часы, стрелки которых никому не дано перевести назад.
Он почувствовал, как в тот же момент между ними пронесся прохладный ветерок отчуждения. Джини отклонилась назад и потянулась за шарфом и пальто. Роуленд поднял руку, давая официанту знак, что хочет расплатиться. Джини между тем уже стряхнула с себя задумчивость и пыталась принять деловой вид. Роуленд искоса наблюдал, как решительно его спутница обматывает ярко-зеленым шарфом шею. Когда Джини закончила возиться с шарфом, он потянулся к ней через стол и быстро пожал ее руку.
– Ну и что теперь, Джини? Хочешь продолжить? Или остановиться? Передохнуть?
– Продолжить. – Она цепко схватила свою сумку. – Теперь – к Матильде. Идет?
– Отлично! Кстати, если ты хочешь вернуться в отель, то там тебя уже ждет отдельный номер. Подыскали наконец. А я бы мог отправиться к Матильде один. В самом деле, что-то неважно ты выглядишь, Джини…
– Нет. Я уже говорила тебе, что хочу работать. Роуленд. Нам нельзя останавливаться на полпути, тем более теперь, когда в нашей работе наметился прогресс. А у Стара есть пистолет, который он может в любую секунду пустить в дело. Мне во что бы то ни стало надо разыскать Майну. – Ее серьезное лицо стало еще более сосредоточенным. – И я найду ее. Когда я разговаривала с матерью Аннеки, то поклялась себе сделать это. Такие вот дела… – Она встала из-за стола. – К Матильде пойдем вместе и, если потребуется, прорвемся сквозь охрану, которую выставил вокруг нее Лазар. Как думаешь, хватит у нас сил?
Последние слова Джини произнесла с улыбкой. Ему не оставалось ничего другого, как послушно последовать за нею из ресторана. На улице она, задрав голову, вгляделась в небо. Ее волосы были влажны от дождя. И его волосы тоже. Последний проблеск дневного света умер, густые сумерки окутали город. Мимо на велосипеде проехал школьник, мальчишка в окне дома напротив плаксиво позвал мать, вдали приглушенно гудел автомобильный поток.
– Стало совсем темно, – произнесла Джини едва слышно.
* * *
На этой улице Роуленду не приходилось бывать раньше. Рю-де-Ренн показалась ему скучным воплощением буржуазности. Одна из цитаделей богачей, какие можно встретить в любом большом городе. Парижский эквивалент лондонского Мейфера или нью-йоркской Парк-авеню: широкий бульвар, обсаженный деревьями и зажатый между двух рядов десятиэтажных домов с затейливыми фасадами, построенных на рубеже двух столетий. Стройные ряды окон, сияющие огнями, редкие прохожие на улице… Джини, шедшая рядом, неожиданно остановилась как вкопанная:
– Вот он – тот самый дом, на противоположной стороне улицы. Следующий за тем, в котором живет Элен.
– Элен?
– Ну да, Элен Ламартин. В этих домах такие огромные квартиры, Роуленд… – Фраза получилась отрывистой. Да и сама Джини внезапно стала выглядеть необычно скованной. – Нам не имеет смысла идти внутрь вдвоем.
– Ты хочешь, чтобы пошел я?
– Пожалуй, в самом деле лучше будет, если пойдешь ты. В твоем распоряжении десять минут. Я подожду тебя на углу. Там за углом есть кафе. В общем, мимо не пройдешь.
– Договорились. Вряд ли тебе придется ждать меня слишком долго. Лазар наверняка принял все меры предосторожности, так что, думаю, и десяти минут не пройдет, как мы снова увидимся.
Пару минут Джини стояла, поеживаясь от холода и возбуждения, а потом, подняв воротник, начала медленно ходить взад-вперед. Она старательно разглядывала тротуар, деревья, портики зданий, фиксируя все детали и не позволяя себе думать о недавнем прошлом. Роуленд не обманул. Минут через шесть он появился из-за угла.
– Все обстоит именно так, как мы и думали. Вход в дом сторожит проклятая баба из пресс-службы Казарес. Дала мне свою карточку и велела позвонить к ним в контору завтра, если у меня еще останутся какие-то вопросы. Не женщина, а само очарование. Жаль только, дверь перед носом захлопнула.
– В самом деле? – чуть недоверчиво взглянула на него Джини. – И сколько же ей, интересно, лет?
– Лет? А Бог ее знает. На вид сорок – сорок пять. Какая разница?
– Разница могла бы быть существенной. – Ее голос был на редкость бесстрастен. – У тебя, Роуленд, есть масса преимуществ, которые ты почему-то склонен недооценивать…
– Какие еще преимущества? – Он был уже готов уйти. – О чем ты?
Джини задумчивым взглядом окинула его высокую фигуру. У него были потрясающие глаза, прекрасные густые волосы. Она просунула руку ему под локоть.
– А за следующим углом, – наставительно произнесла Джини, – около кафе, о котором я тебе говорила, есть цветочный магазин, один из лучших в Париже, который до самой крыши набит изумительными цветами.
– Ну и что из этого?
– Ты работаешь в очень уважаемой газете, Роуленд, и очень хорошо работаешь. Но даже тебе не мешает научиться еще кое-чему в жизни. Пойдем, – обаятельно улыбнулась она. – Помнишь, что ты сказал мне по телефону, когда я была в Амстердаме? «Сейчас я обучу тебя некоторым приемчикам желтой прессы».
* * *
Матильда Дюваль, женщина старомодных нравов и привычек, всегда ложилась спать рано, вот и теперь она уже готовилась ко сну. Назначенная лично Жаном Лазаром ее охранницей и защитницей Жюльет де Нерваль наблюдала за этим процессом, испытывая в душе к подопечной сочувствие, жалость и в то же время некоторую брезгливость.
Она не знала точного возраста Матильды, но, во всяком случае, старуха выглядела лет на восемьдесят, не меньше. Правда, бабка была крестьянских кровей, а крестьянки, в особенности с юга, стареют быстро, так что Матильда Дюваль вполне могла выглядеть старше своих лет. Но сколько бы лет ей ни было, Матильда представляла собой воплощение всего того, чего Жюльет опасалась больше всего в жизни. «Пусть случится все что угодно, – размышляла она, глядя на старуху, – но чтобы закончить свои дни вот так? Нет, ни за что! Такого со мной не будет никогда».
Роста в Матильде было от силы метра полтора, а скрюченная спина делала ее похожей на ведьму. Старуха и не думала молодиться: облачена в черные крестьянские одежды с головы до ног, жидкие волосы гладко зачесаны назад, на подбородке – жесткая щетина, а уж о морщинах разговор особый: они не только глубокими бороздами лежали под глазами и вокруг рта, но покрывали густой сетью все ее лицо. Руки изуродованы артритом, ноги распухли… В довершение ко всему Матильда была еще практически слепа – по этой огромной гулкой квартире она передвигалась черепашьим шагом, беспрестанно перебирая четки, прикасаясь к многочисленным картинкам-иконкам и бормоча что-то себе под нос.
В квартире было жарко, не меньше тридцати градусов. Старуха была довольно чистоплотна: она то и дело смахивала с комодов пыль, подметала пол, согнувшись в три погибели, но это не помогало – воздух был пропитан тяжелым, ничем неистребимым запахом. Невыносимо разило нафталином – оставалось только удивляться, где она ухитряется доставать его в наше время. Пахло подгоревшим растительным маслом, пылью и несвежим бельем. И все эти запахи подчас перебивал крепкий запах мочи – старая Матильда, судя по всему, страдала недержанием. В подобных случаях она надолго исчезала в одной из ванных комнат, и, когда появлялась вновь, пахло уже гораздо меньше. Жюльет искренне боялась, что во время одного из таких заходов в ванную ее подопечная грохнется на пол или позовет на помощь по какой-нибудь надобности. Хватит ли у нее сил помочь старухе? Ведь сперва надо будет превозмочь себя. Это немощное создание вызывало у нее неподдельную жалость, и все же ее время от времени передергивало от омерзения. Поскорей бы семь часов – тогда наконец можно будет уйти. А до тех пор придется дышать этой вонью. Господи, хоть бы не стошнило…
Казалось, старуха никогда не закончит возиться. Сперва ей нужно было ужинать, чуть позже выпить чашку теплого молока, затем требовалось заново перестелить постель, не забыв при этом сунуть под одеяло грелку, «чтобы простыни не были холодными». После этого наступило время молитвы – на коленях у кровати. Помолившись, Матильда направилась в комнату по соседству с ее спальней. Эта комнатушка тоже была спальней, но служила старухе чем-то вроде часовни в честь ее обожаемой Марии. И там стояла кровать, которую тоже следовало заново застелить, будто Мария собиралась прийти сюда ночевать. Мария, которой уже не было в живых…
От этого мрачного ритуала Жюльет стало совсем уж не по себе. Было такое чувство, будто за ними со старухой кто-то наблюдает со стороны. Словно они здесь не одни, а в компании невидимого призрака, который вот-вот подкрадется к ним вплотную.
Жюльет испуганно попятилась из этой жуткой розовой комнаты, а старая Матильда как ни в чем не бывало принялась зажигать лампадки под портретами Марии Казарес. Вскоре в темноте замерцали мириады огоньков. В дрожащем свете стены комнаты ожили и словно куда-то поплыли. Зашевелилась и постель под чудовищным шелковым покрывалом на пуху, словно призывая кого-то. Жюльет, которая раньше никогда не верила в духов, сейчас кожей почувствовала их присутствие. Раньше они таились по углам комнатки, а теперь начали выбираться оттуда и, подлетая к Жюльет, норовили провести своими ледяными ладонями по ее спине. Она уже не пятилась, а в панике бежала из этого склепа. Выскочив в гостиную, Жюльет дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и выкурила несколько сигарет одну за другой.
Старуха между тем приступила к вечернему туалету в ванной. До слуха Жюльет доносился шум воды и гул водопроводных труб. Она неподвижно стояла посреди огромной гостиной, заставленной громоздкой мебелью, заставляя себя не смотреть на часы. Обилие распятий, иконок и прочих изображений всевозможных святых подавляло, а потому Жюльет старалась не смотреть и на стены, однако эти картинки сами лезли ей в глаза. В особенности выделялась огромная, выдержанная в зеленовато-розовых тонах картина, изображавшая Господа, которая висела над камином. Иисус указывал на большое отверстие в своей груди, откуда лился яркий свет, излучаемый, очевидно, его сердцем.
Жюльет боязливо отвела от картины глаза. Ей было по-настоящему дурно, но, как назло, ни одно из окон в этой квартире не открывалось. Хотелось немедленно уйти отсюда. Или увидеть хотя бы какого-нибудь нормального человека. Например, того английского журналиста. Англичанин был на редкость хорош собой. Ах, если бы он вернулся… Жюльет была готова на все, лишь бы не торчать здесь в одиночестве. Но ничего, недолго терпеть осталось – час, даже меньше. И тогда можно будет отправиться домой, принять ванну, выпить большой бокал чего-нибудь покрепче, поболтать с мужем, если он, конечно, дома. Отчего бы не поговорить, например, о Вашингтоне, куда ее супруг-дипломат в скором времени ожидал назначения? «Какой-нибудь месяц, – мечтательно задумалась Жюльет, – и прощай, Париж, прощай, Дом Казарес!» Она проработала в этом доме мод почти десять лет, но полгода назад с удивлением поняла, что ей больше не нравится ее работа. Нынешняя должность не приносила ни радости, ни удовлетворения. Дело заключалось в том, что из фирмы мало-помалу выветрился волшебный дух Казарес, причем выветрился уже довольно давно, лет пять назад, однако Жюльет заметила это далеко не сразу. И тут нужно отдать должное Лазару – ему до поры прекрасно удавалось скрывать масштабы разрушительных перемен. Развив поистине кипучую деятельность, которая, должно быть, в конце концов и подточила его силы, он продолжал погонять их всех, ни на йоту не отступая от своих жестких стандартов и оставаясь абсолютно глухим ко всем стенаниям и претензиям. Он знал, что великое дело лишилось своего сердца, знал, что пытается вдохнуть жизнь в хладный труп, однако его твердый отказ признать свершившееся позволял фирме продолжать работать. И никто не отваживался усомниться в том, разумно ли поступает Лазар.
Жюльет беспокойно заходила по комнате. Ей пришло в голову, что в этой самой комнате, должно быть, умерла Мария Казарес. При этой мысли у нее едва не отнялись ноги. Где же, интересно? На этом диване? Или в том кресле, где Матильда, по ее утверждению, не позволяла сидеть никому, кроме ее любимицы? Или на ковре, прямо перед камином? Жюльет торопливо отступила с ковра и дрожащими пальцами закурила очередную сигарету.
Врать, врать постоянно, каждый день, каждую минуту – вот во что превратилась твоя работа, Жюльет де Нерваль. Ей платили солидное жалованье главным образом за то, что она распространяла сведения, не соответствующие истине. «Ах, что вы, какое недомогание?! Мария Казарес абсолютно здорова… Нет-нет, ей вовсе не требуются помощники для проектирования моделей одежды. Каждую вещь – и для показа, и на продажу – она создает сама. От начала до конца…» А сегодняшняя речь Лазара, повергшая многих в слезы? Почти все сказанное им на пресс-конференции было или бесстыдной ложью, или изящным умолчанием истины.
Начать хотя бы с того, что Мария Казарес умерла вовсе не в клинике «Сент-Этьен». Она, Жюльет, лично разговаривала с сотрудниками «Скорой помощи», с врачом, который оформлял бумаги, и все они в один голос утверждали: Казарес скорее всего была уже мертва к тому времени, когда трясущаяся от ужаса, полубезумная Матильда наконец сообразила позвонить им по телефону. Во всяком случае, пациентка не дышала, когда в квартиру вбежали санитары. Все их попытки воскресить ее были тщетны – шансов на успех не было никаких. Так что все эти россказни, что она умерла в больнице на руках у Жана Лазара, – откровенное вранье. Неизвестно только, зачем ему потребовалось лгать. Разве что самому очень захотелось поверить в собственную ложь.
Всю предыдущую ночь Жюльет напряженно работала над сочинением версии, в которой бы хоть как-то сходились концы с концами. Необходимо было добиться, чтобы и она сама, и остальные сотрудники преподносили прессе происшедшее именно так, как того хотелось Лазару. Каждый должен был знать, что и когда говорить.
И сегодня, пока Жюльет сидела в этой мышеловке, оберегая Матильду от непрошеных гостей, ее коллеги, повинуясь личным указаниям Лазара, разрабатывали план дальнейшей кампании по введению в заблуждение мировой прессы, плотно взявшей в осаду Дом Казарес. В этом деле Жану Лазару поистине не было равных.
Его излюбленным приемом было пускать репортеров-ищеек по ложному следу. А это означало, что сослуживцы Жюльет день-деньской морочили пишущей и снимающей братии голову, намекая на возможность допуска в один из домов, где какое-то время жила Мария Казарес, вселяя в журналистов заведомо несбыточную надежду на то, что уж теперь-то будет рассказано хоть что-то о ее молодых годах, в частности о том, где именно в Испании она родилась, и т. д.
Доктор из клиники «Сент-Этьен», к этому времени уже должным образом проинструктированный, «подмазанный» и натасканный, был готов раздавать интервью направо-налево. «Ну и ловкач этот Лазар», – подумала Жюльет, испытывая к боссу одновременно неприязнь и восхищение. Лазар, как никто иной, знал, каким образом скармливать информацию прессе, чтобы ни у кого из прожженных асов пера даже тени догадки не возникло, сколь многое от них утаивает этот верный оруженосец Марии Казарес. И главным из того, что он утаивал от чужих ушей и глаз сейчас, была, конечно же, Матильда, хотя Жюльет никак не могла взять в толк, зачем ему понадобилась подобная таинственность. Вряд ли эта выжившая из ума, бессвязно бормочущая себе под нос старуха могла поведать журналистам что-либо скандальное или просто представляющее собой хоть какой-то интерес. Единственная ее ценность заключалась в том, что она была верной собакой Марии, ее преданной служанкой.
Как бы то ни было, день уже прошел, причем совершенно бездарно. Смешно вспомнить, чем она занималась. С утра дала от ворот поворот нескольким французским репортерам, занюханному фотокору из какой-то британской бульварной газетенки и гораздо более изящному и обходительному итальянскому папараццо. Итальянцу нужен был снимок комнаты, где Мария Казарес упала замертво. Впрочем, он, наверное, с самого начала не очень надеялся на то, что его впустят, а потому ни капли не расстроился, получив категорический отказ. После этого не произошло ровным счетом ничего, если не считать недавнего прихода корреспондента весьма солидной английской газеты. Вот уж никогда не подумала бы, что издание с такой хорошей репутацией пожелает включиться в эту свистопляску.
За спиной Жюльет раздался тихий скрип. Прислушавшись, Жюльет поняла, что это открылась дверь ванной. Старуха закончила свой вечерний туалет. Слава Богу, наконец-то… Теперь она шаркала по коридору, направляясь к своей кровати. Скрипнула половица, потом послышалось бормотанье. «Молится, наверное, на сон грядущий», – подумала Жюльет и нетерпеливо взглянула на настенные часы. Последний час дежурства в этой затхлой квартире казался ей самым длинным в ее жизни.
Однако возня с Матильдой на этом не заканчивалась. Завтра утром, в половине одиннадцатого, предстояло выполнить еще одно поручение начальства: направить за мадам Дюваль лимузин, который должен был доставить ее в Дом Казарес. Там старуху пристроят за кулисами, откуда она будет наблюдать за демонстрацией моделей одежды. Такова была святая традиция, и ничто не могло заставить Лазара нарушить ее, даже смерть Марии Казарес. Матильда Дюваль непременно должна была присутствовать на показе – так было всегда на протяжении двадцати последних лет. В прошлом она приходила вместе с Марией и оставалась подле нее все время, пока продолжалось шоу. Она что-то нашептывала своей любимице, своей богине, успокаивала ее, заставляла поверить в себя. Почти все время они вместе находились в тесной каморке за кулисами, где Мария Казарес в ужасе ожидала приближения того неизбежного момента, когда ей придется выйти к публике, ослепнуть от фотовспышек, оглохнуть от аплодисментов.
Тот факт, что Марии больше нет, абсолютно ничего не менял. Лазар сам во всеуслышанье заявил об этом. Мария наверняка захотела бы, чтобы Матильда присутствовала на показе, а значит, старая служанка будет там присутствовать. По спине Жюльет, в который уже раз, пробежал нервный озноб, и она нехотя приблизилась к двери, из-за которой по-прежнему слышалось молитвенное бормотание. Дверь через коридор, напротив, была приоткрыта, и сквозь щель виднелась розовая стена этой ужасающей молельни. Жюльет, озадаченно нахмурившись, снова отступила в глубь гостиной. А вдруг тут в самом деле есть, что скрывать? Прежде она видела во всех этих мерах предосторожности исключительно патологическую скрытность Лазара во всем, что касалось Марии. Но что, если за его настойчивым желанием оградить Матильду от прессы кроется нечто серьезное? В самом деле, интересно, что именно он так тщательно оберегает от журналистов? Может, дело и не в Матильде вовсе, а в ее квартире со всем этим «антиквариатом»?
Отчего-то раньше такая мысль ни разу не приходила Жюльет в голову. Но стоило ей только задаться этим вопросом, как глаза ее сами начали пытливо ощупывать каждый уголок мрачной квартиры, каждый находящийся здесь предмет. Остановив взгляд на камине, она принялась внимательно изучать скопище уродливых вещиц, заботливо расставленных наверху на широкой полке. Потом подошла к столу, на котором были в беспорядке разбросаны фотографии Марии – в основном недавние. Протиснувшись между двумя низкими колченогими столиками, Жюльет оказалась в пыльном углу комнаты, который почти целиком был занят громоздким бюро. Поверхность бюро, уродливого, как почти все в этом странном жилище, тоже не пустовала – здесь было полным-полно всяких бумажек, мелких безделушек и прочей ерунды. Там и сям валялись перьевые ручки, обрывки шпагата, кусочки сургуча, ножницы, стояли пузырьки с чернилами. Немудрено, что старуха ненароком задела один из них: на одном из бумажных листов расплылось огромное чернильное пятно, уже высохшее. Кажется, Матильда предприняла серьезную попытку написать кому-то письмо. Жюльет склонилась над листком. Как и следовало ожидать, бабка писала как курица лапой. Можно было разобрать только вступление:
«Mon bien-aime Christophe, Il faut que je te voie, c'est urgent… J'ai mal au coeur, tu me manque…»
type="note" l:href="#n_41">[41]
«Какой еще Кристоф? – удивилась Жюльет. – Может, внук?» Нижняя часть письма, так и оставшегося незавершенным, была залита чернилами. Скорее всего, едва взявшись за составление своего послания, старуха нечаянно перевернула пузырек с чернилами и бросила это занятие. «Бедняга», – искренне пожалела ее Жюльет.
Она начала перекладывать вещи, создавая на крышке бюро какое-то подобие порядка. Ей стало стыдно за собственное любопытство, однако внезапно под грудой бумаг Жюльет заметила три крохотные коробочки. Рядом с ними были разбросаны клочки разорванной обертки. Она тут же узнала эти обрывки – такую обертку использовал только Дом Казарес. Шелковая тесемка, золотистый шелк, белый шелк с монограммами… Очевидно, Мария принесла вчера старой служанке какие-то подарки и вручила их, прежде чем сесть за чай. А потом упала бездыханной. Как это все печально… Три маленькие коробочки были пусты. Что в них было? Наверное, какие-нибудь побрякушки. В знак внимания к спутнице многих лет жизни. Если это так, то Матильда скорее всего держит их при себе. Ей непременно нужно было, чтобы столь ценные вещи постоянно находились у нее на виду.
Жюльет пересекла комнату, приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Бормотание прекратилось. Она на цыпочках подобралась к спальне старухи и заглянула внутрь. Та лежала на кровати, дыша спокойно и ровно; ее глаза были открыты и смотрели прямо в потолок. Можно было предположить, что Матильда ожидает кого-то или чего-то. Жюльет неслышно отошла от двери, кляня себя за то, что не может совладать с собственным воображением. И как раз в это время в дверь позвонили. От неожиданности Жюльет вздрогнула всем телом и закатила глаза. Нет, она не лишилась чувств, но была довольно близка к обмороку.
Женщина опасливо приблизилась к входной двери и посмотрела в глазок. Поначалу застыв в нерешительности, она через пару секунд почувствовала, как безотчетная радость наполняет ее душу: на пороге стоял тот самый красавчик – английский журналист.
Жюльет повозилась с замком и через пару секунд с видимым облегчением рывком открыла дверь. Роуленд Макгуайр – она уже знала, как зовут этого мужчину, потому что его визитная карточка лежала у нее в кармане, – смотрел на нее весело и чуть-чуть бесшабашно. Выражение его лица, взгляд его красивых глаз обезоруживали – Жюльет хватило доли секунды, чтобы понять и оценить это. А в руках его пенистой волной колыхался роскошный букет цветов, что понравилось Жюльет еще больше. Это был самый изысканный букет из всех, что ей доводилось видеть в своей жизни.
– Это вам, – просто сказал он. – Как видите, несмотря на ваш холодный прием, я вернулся, и вот зачем. Хотел спросить вас только об одном: могу я пригласить вас в бар выпить чего-нибудь, когда ваше дежурство подойдет к концу?
У него были самые зеленые и самые сногсшибательные глаза в мире. Улыбка тоже была неотразимой. Не было никакой возможности не заметить этого.
Она заколебалась – было почти уже семь, – но все же решилась улыбнуться ему в ответ.
– Мне нравятся настойчивые люди, – произнесла Жюльет. – После такого дня, как этот, небольшой стаканчик мне не повредит. Подождите, мое время истекло, я только возьму пальто.
* * *
Из окна пентхауса, где жила Элен, вся улица, залитая светом фонарей, лежала перед Паскалем как на ладони. Стоя в полутемной комнате рядом с кроватью, в которой сейчас спала Марианна, он видел, как из соседнего дома вышел Роуленд Макгуайр и спустился из-под навеса по широким ступенькам парадной лестницы. Рядом с ним шла высокая элегантная женщина средних лет. Паскалю бросились в глаза ее туфли на высоком каблуке и светлые, почти белые волосы. Она зябко поежилась, видно, жалуясь спутнику на погоду. Проговорив что-то, женщина поплотнее запахнула на себе длинное меховое пальто. Макгуайр ответил на ее реплику и, кажется, был вознагражден благосклонной улыбкой спутницы. Оба рука об руку быстро пошли по улице и вскоре исчезли из виду.
Паскаль уперся лбом в холодное и темное стекло. За его спиной в своей теплой постельке мирно посапывала Марианна. Эта комната была наполнена покоем и мягкими игрушками, которые так нравились дочери. Рядом с кроватью лежала книжка, которую он читал ей на ночь, а на тумбочке стоял небольшой ночник в форме совы с опущенными крыльями, который Паскаль купил во время одной из своих поездок, памятуя о том, как Марианна боится темноты. Только вот где? В Лондоне? Нью-Йорке? Париже? Риме? Он уже не помнил. Его память была сейчас бессильна оживить этот эпизод из прошлого. И несколько минут назад он был бессилен вдуматься в то, что вслух читал дочери. Стоя у окна точно так же, еще до того, как начать читать сказку, Паскаль на противоположной стороне улицы видел того же мужчину и с другой женщиной. Он сразу узнал их – высокого мужчину и худощавую женщину, которая, разговаривая с ним, так старательно отворачивалась от окон дома, где находился Паскаль.
При виде той пары холод сковал его сердце. Он продолжал стоять у окна не в силах шевельнуться. Он видел, как Макгуайр, оставив Джини одну, пересек улицу и вошел в соседний дом. И как раз в тот момент, когда Паскаль решился спуститься вниз, чтобы поговорить с Джини, вернулся Макгуайр. Они ушли. Паскаль заметил, как она взяла Макгуайра под руку. При виде этого жеста – такого обыденного, простецки-фамильярного, словно общались не любовники, а всего лишь сослуживцы, – Паскаль почувствовал, как сердце его разрывается от ревности и боли. Ну вот, теперь у него и это отняли: отныне ему уже не суждено почувствовать прикосновения к своему локтю нежной и в то же время энергичной руки любимой женщины.
Сейчас, отвернувшись от окна, Паскаль пытался внушить себе, что все сложилось как нельзя лучше. Ему повезло в том, что он не успел на самолет, что видел все это, что сумел превозмочь в себе желание спуститься на улицу и поговорить с Джини. Все указывало на то, что она как ни в чем не бывало продолжает работать вместе с Макгуайром, несмотря на утреннюю сцену, после которой он, Паскаль, все еще не мог опомниться. Он до сих пор едва мог двигаться, ничего не замечал вокруг себя, не соображал, не чувствовал. Он ненавидел затяжные расставания. Да, он решил остаться в Париже, но это ничего не меняло в его планах. Все, что нужно, было уже сказано. Пути назад не было.
Глядя на спящую дочь, Паскаль ощутил, как боль отпускает его сердце, сменяясь безбрежной любовью. Склонившись, он осторожно поцеловал Марианну в лоб и тихо вышел из комнаты.
Паскаль оказался в пышной гостиной, где Элен, неподвижно сидя в кресле, читала.
– Долго же вы, однако… – С улыбкой вглядевшись в его лицо, Элен закрыла книгу. Паскаль взял с дивана свой плащ.
– Да… Ничего не поделаешь, хорошую сказку всегда приходится читать дважды. К тому же мы поболтали немного. Кажется, она сильно нервничает перед завтрашним походом к зубному. Ты же знаешь, какая она…
– Ах, выбрось это из головы. Все с ней будет в порядке. Подумаешь, небольшая пломбочка. Можешь сам сводить ее туда, если хочешь. С тобой для нее даже посещение дантиста в радость. – Элен поднялась из кресла.
Интересно, избавится ли она когда-нибудь от этой своей привычки вечно выворачивать все шиворот-навыворот, выискивать в хорошем пусть каплю, но плохого? Даже комплимент эта женщина умудрялась преподнести с подтекстом, звучащим насмешкой. С тех пор как Элен вышла замуж снова, отношения между ними заметно наладились, но и сейчас она не упускала возможности отпустить шпильку в адрес своего бывшего мужа.
– Выпей что-нибудь. – Элен направилась к столику с напитками. – Расслабься, Паскаль, не надо быть таким зажатым. Ральф будет только через час, не раньше. Надеюсь, ты сможешь вытерпеть еще минут десять в моей компании? Я по тебе вижу: тебе просто необходимо пропустить стаканчик.
– Ладно, уговорила. Я и в самом деле не отказался бы от виски. Так что спасибо тебе. Только мне все равно нельзя у тебя задерживаться. Нельзя, нельзя… – Он начал бесцельно бродить по комнате из угла в угол, в то время как Элен доставала стаканы. Ему подумалось о том, что новый муж смог дать Элен все те материальные блага, которых не мог дать ей он, Паскаль. Теперь у нее было все, что она всегда хотела иметь. Глядя на эту комнату, обставленную дорогой мебелью, сплошь устланную коврами, обвешанную модными, но вполне заурядными картинами и тяжелыми гардинами, невозможно было отделаться от впечатления, что перед тобой декорации спектакля, действие которого происходит в благополучные тридцатые годы. Если верить Элен, то квартира была оформлена в соответствии с ее собственными пожеланиями одним из лучших парижских дизайнеров по интерьеру. У ее теперешнего супруга Ральфа, кажется, были более простые вкусы, но Элен, как и следовало ожидать, быстренько обратила его в свою веру.
Паскаль опустился на диван, обтянутый вощеным ситцем, в рисунке которого преобладала флора. Опустив руку на вытканные розы с поникшими головками, он взял из рук Элен стакан с виски. Она пододвинула ему два небольших серебряных блюдечка с фисташками и оливками. Угощение было поставлено на стеклянный кофейный столик размерами с аэродром. На нем, кроме того, стояла ваза с лилиями и возвышалась стопка книг, предназначенных исключительно для того, чтобы украшать собой кофейные столики. Все книги были с картинками. О домах, фарфоре, коврах, художественных полотнах, мебели, одним словом, обо всем, что можно купить за деньги. «Интересно, заглядывал ли в них кто-нибудь хоть раз?» – задался вопросом Паскаль.
На Элен было шерстяное платье цвета красного вина, великолепно подчеркивающее достоинства ее фигуры. Ее темные волосы были подстрижены по-новому, и эта прическа действительно ей очень шла. Украшения она теперь носила дорогие, но неброские. «Отлично выглядит, – мысленно заключил Паскаль, впервые за весь вечер как следует приглядевшись к своей бывшей супруге. – Самоуверенна, богата, привлекательна». Элен выглядела женой человека со средствами. В душе Паскаля шевельнулась смутная догадка о том, что именно так она, должно быть, хотела выглядеть всю жизнь, чуть ли не с рождения, только не делилась своими сокровенными мечтами с ним.
Как мог он быть женатым на этой женщине целых пять лет, но так до конца и не узнать ее? Мысль о том, что он настолько грубо просчитался в оценке ее человеческих качеств, окончательно испортила Паскалю настроение. Элен любила материальные ценности – в этом и заключалась вся ее суть. Все было предельно просто. Но Паскаль не сразу увидел это, потому что сам был другим.
А может быть, когда он впервые встретил ее, она тоже была иной? Паскаль и сейчас помнил, как взахлеб они разговаривали о политике, театре, книгах, фильмах. Он ни секунды не сомневался, что Элен искренне всем этим интересуется. Наверное, он ошибался. Точно так же он ошибся и с Джини.
«А ведь я фотограф, – сокрушенно размышлял Паскаль. – Моя работа, вся моя жизнь заключается в том, чтобы видеть, а выходит, что я слеп как крот». Опрокинув в рот одним махом виски и не обращая внимания на недовольную гримасу на лице Элен, он закурил сигарету.
Элен между тем не просто морщилась – она пристально наблюдала за ним.
– Что с тобой, Паскаль? Только не отпирайся. Я же вижу, что-то у тебя не в порядке. На тебе лица не было, когда ты сюда явился. Да и сейчас вон какой хмурый. – Она замолчала, отрешенно разглядывая лицо бывшего супруга. – С Джини поругался, что ли?
– Давай не будем об этом, Элен, а? Просто я устал как собака, и поверь, твой очередной допрос совершенно не доставляет мне сейчас удовольствия.
– Ну, как хочешь. – Она равнодушно пожала плечами. – Хотя все и так видно. Ты должен научиться обсуждать свои проблемы с другими, Паскаль. От того, что ты перевариваешь все в себе, тебе только хуже становится.
– О Господи, да откуда ты взяла, что у меня есть какие-то проблемы? – Вскочив с дивана, Паскаль снова заметался по комнате, а потом, уставившись на Элен тяжелым взглядом, налил себе еще виски.
– Конечно, есть, – подтвердила она медовым голосом. – Когда у тебя проблемы, ты всегда сперва вспыхиваешь как порох, а потом начинаешь носиться из угла в угол. Что угодно мне говори, только я обо всем и без слов догадываюсь. Кстати, учитывая твое нынешнее состояние, не советовала бы тебе пить еще.
– А почему бы и не выпить? – Усмехнулся Паскаль. – Может, мне хочется надраться в лоскуты хоть раз в жизни?
– Хочешь справить поминки по самому себе? Пей сколько хочешь, но только не здесь. – Она снова раздраженно вздернула плечи. – Ты в Париже надолго?
– До дня рождения Марианны. До следующего понедельника. Хотел бы навестить ее в этот день. Если, конечно, ты не возражаешь.
– Нет, Паскаль, я не возражаю. Я же говорила тебе, можешь прийти на праздничное чаепитие. Девочка будет рада. Теперь у нас нет никаких поводов для враждебности. Мы все можем быть друзьями: Ральф и ты, Джини и я. Мы же цивилизованные люди…
– Ну естественно. – Он опять окатил ее ледяным взглядом. – Цивилизованные вполне могут посидеть за одним столом. Цивилизованно пообедать, например…
– А-а, теперь, кажется, дошло окончательно. – Элен с ходу поняла намек. – Вот, значит, в чем проблема? Что ж, каюсь, грешна. Осмелилась, негодная, просто пообедать с твоей женщиной. И, что самое страшное, поговорить с ней. Полностью признаю свою вину. Ты уж, Паскаль, прости меня, грешную.
– Нет, милая, не просто с моей женщиной. С Джини! К тому же мне прекрасно известно, что ты ей наплела во время этого «просто обеда». Только и знаешь, что других баламутить.
– А вот тут ты не прав. – Она повернулась к нему, сияя торжествующей улыбкой. – Я предложила Джини пообедать вместе с единственной целью получше узнать ее. Полагаю, с моей стороны это можно считать вполне естественным шагом, учитывая то, что она тоже намеревается присматривать за моей дочерью в те дни, когда я вынуждена оставлять Марианну тебе.
– Ах, вот как? Потребовалось, значит, срочно с ней встретиться? Чтобы узнать получше? Но ты до этого уже два раза виделась с Джини. Прошу тебя, не надо лгать. Я слишком хорошо тебя знаю. И знаю, черт возьми, почему ты нагородила ей всякой чепухи!
– Боже милосердный! Ну сколько можно повторять, мне просто захотелось с ней поближе познакомиться. И если хочешь знать, Паскаль, когда я ее увидела, то была просто в шоке.
– В шоке? С чего бы это? Кажется, понимаю: все дело в том, что твоя женская интуиция слишком долго работала на повышенных оборотах, а потому начинает давать сбои. Что ж, случается иногда.
– Никакой интуиции не требуется, когда перед тобой сидит больной человек – несчастный, глубоко подавленный. В таких случаях все невооруженным глазом видно. Говорю тебе, я просто ужаснулась, когда увидела, в каком она состоянии. – Элен умолкла, чтобы допить остатки спиртного, а затем снова повернулась к Паскалю. На сей раз ее лицо пылало от негодования. – А еще я была глубоко тронута ее преданностью тебе, ее старанием скрыть то, как ей одиноко и плохо. Это тоже случается, поверь, Паскаль. Так что нечего мне тут мораль читать. Господи, какой же ты слепец! Ведь это с ней не вчера началось и не неделю назад. С ней это уже несколько месяцев творится. Так почему же ты ничего не заметил, когда вы вместе были в Боснии? Почему, черт побери, ты, верный своей идиотской привычке, не вернулся к сроку, который сам же назначил? А она так ждала тебя к Рождеству. Боже, я чуть сама не разревелась…
– Я не обязан отчитываться перед тобой в том, куда и когда езжу. Но если тебе это так интересно, Джини сама согласилась на то, чтобы я там задержался. У этой войны много аспектов, некоторые я не успел осветить. И Джини поняла меня. Поняла так, как никогда не понимала меня ты.
– Поняла, говоришь? – Рот Элен сжался в тонкую линию. – Боже правый, Паскаль, ты ни капельки не изменился. И я начинаю думать, что никогда уже не изменишься. Скажи, тебя еще не тошнит от всех этих твоих бесконечных войн? Тебе еще ни разу не приходило в голову, что ты просто не имеешь права до скончания века приносить всех подряд, включая самого себя, в жертву своей навязчивой идее? А я-то думала, ты хоть чему-то научился. Думала, понял наконец, что нельзя ставить работу сразу на первое, второе и третье место в своей жизни, отводя всему остальному жалкое четвертое. Нет, видно, ничего ты не понял, и мне следовало сразу догадаться об этом. Ты так и не извлек никаких уроков из тех трех лет, в течение которых не фотографировал войну. Стоило тебе только попасть в Боснию, как ты сразу же взялся за старое.
– Конечно, такое у тебя в голове не укладывается. – Паскаль со стуком поставил пустой стакан на стеклянный столик. – Да и как тебе понять? Для тебя моя работа никогда ничего не значила. Вся ее ценность сводилась к тому, что она давала средства на жизнь. Не раз, наверное, жалела, что сразу не вышла за бизнесмена, который за хорошие деньги протирает штаны в конторе с девяти утра до пяти вечера и каждый день после работы со всех ног спешит домой, чтобы предстать перед тобой ровно в шесть. Моя работа для тебя была одним сплошным неудобством, утомительным и непонятным испытанием, моей идиотской блажью. Мы уже миллион раз говорили об этом, и у меня нет абсолютно никакого желания начинать снова.
– Если ты думаешь, что этого хочется мне, то глубоко ошибаешься. От этих разговоров ты всегда становишься необыкновенно злым, агрессивным и, если уж на то пошло, занудливым. Но согласись, Паскаль, вечный бой даже очень выносливого человека может начисто лишить сил. Я, например, от твоих крестовых походов устала до смерти. Смотри, как бы не устала и Джини. – Элен метнула в его сторону пристальный взгляд. – Так вы в самом деле с ней поссорились?
– Если честно, то между нами все кончено. – Его лицо потемнело. – Представляю, какая радость для тебя слышать это. Так что спеши воспользоваться возможностью – давай, лупи меня без пощады. Ты всегда отличалась прекрасной способностью добивать лежачего. Уж в этом-то тебе нет равных.
– Просто я всегда платила тебе той же монетой, – спокойно парировала она. – А сейчас не хочу. Неинтересно. Подумаешь, повздорил с Джини. Ничего, помиришься. И сейчас помиришься, и потом, и еще много-много раз. Точно так же, как когда-то мирились мы с тобой. Разве что теперь тебе делать это еще легче, потому что любишь ты ее намного больше, чем любил меня. Даже теперь тебе с Джини лучше, чем было со мной за все время нашей совместной жизни. – Элен замолчала и позже, увидев, как его лицо исказилось от боли, не смогла удержаться от вздоха.
– Как ни старайся, Паскаль, а ссор вам не избежать. Ведь она молода – ей, кажется, нет еще тридцати. И к тому же безумно любит тебя. Пройдет еще немного времени, и Джини захочет детей. Ты когда-нибудь думал об этом?
– Что бы я ни думал, это тебя не касается. И то, что Джини думает, тоже. Так что не суй нос не в свое дело.
– Но эта женщина не для тебя, Паскаль! Как ты не понимаешь?
Она перебила его как раз в тот момент, когда он уже направлялся к выходу. «Всегда выберет самое подходящее время, – в ярости подумал Паскаль. – И что у нее за чутье такое особенное?» Обернувшись, он смерил ее презрительным взглядом:
– И ты всерьез полагаешь, что я интересуюсь твоим мнением о Джини? Можешь оставить его при себе.
– Это уж как ты пожелаешь. – Ее лицо внезапно словно окаменело. – Но кое-что я тебе все-таки скажу, и ты выслушаешь меня до конца – хотя бы раз, для разнообразия. Знаешь, кто тебе нужен? Тебе нужна очень старомодная личность, каких уже почти не осталось на свете. Тебе нужна жена, Паскаль, причем жена особая. Тебе нужна женщина, спокойная по натуре, но в то же время обладающая гигантской внутренней силой – такая, которая чувствовала бы себя вполне удовлетворенной, сидя дома с твоими детьми. Такая, которая смирялась бы с твоими бесконечными отъездами и приездами, которая не изводилась бы всю жизнь от мыслей о том, что ты, возможно, валяешься где-то, подстреленный снайпером, или сидишь в грузовике, который вот-вот подорвется на мине. А вот кто тебе не нужен, Паскаль, так это женщина ранимая, нервная, умная, способная буквально кожей чувствовать, что творится с тобой. Именно к таким относится Джини – ты сам этого не отрицаешь. – Элен строго посмотрела на него. – Раз уж пошла на откровенность, то выскажу все до конца: тебе нужна женщина постарше, не заинтересованная в собственной карьере – такая, которую ты сам никогда в жизни не полюбишь всем сердцем. Тебе ведь не любовь нужна, а покой и дружба. А все это способна дать тебе только жена непритязательная. Нетребовательная! Понимаешь? Потому что твоя собственная жизнь требует от окружающих постоянных жертв. Их требует твоя работа, твой характер. А когда подобных требований слишком много, то их спутником неизбежно становится вражда.
– Что ж, прекрасно. – Теперь в глазах Паскаля читалась откровенная неприязнь к бывшей жене. – Поступлю именно так, как ты мне советуешь: женюсь на какой-нибудь не слишком умной, не слишком интересной, короче говоря, на той, которую не слишком люблю. Великолепно! Об одном прошу, укажи мне сама на этот образчик серости. Просто не терпится посмотреть.
Его реплика заставила Элен рассмеяться. Нахохотавшись от души, она внезапно стала предельно серьезной.
– Я не говорила тебе, что ты не сможешь любить ее, Паскаль. Я лишь сказала, что отсутствие страстной любви в таком случае было бы тебе на пользу. – Поколебавшись, Элен добавила: – Думаешь, я без ума от своего Ральфа?
– Знаешь, как-то не размышлял над этим. А если честно, то мне на это вообще наплевать.
– Так вот, я вовсе не схожу от него с ума. Я люблю его тихой, мирной, спокойной любовью друга…
– О да, несомненно. Причем наверняка любила бы его не меньше, даже если бы он был далеко не столь богат, не правда ли?
Она вспыхнула, замялась на секунду, а затем, к удивлению Паскаля, как-то жалостливо посмотрела на него.
– Вполне возможно, что меньше. А может, и вовсе не любила бы. Я реалистка. У нас с тобой разные жизненные ценности, Паскаль. Мы с тобой всегда смотрели на жизнь с разных точек. Я вовсе не считаю смертным грехом желание хорошо одеваться, жить в хорошей квартире. Причем я желаю этого не для себя одной. Ральф в состоянии дать очень многое не только мне, но и Марианне. Прекрасный дом в Англии, конюшню с пони, образование в самых лучших школах. Если, конечно, ты не имеешь ничего против. Благодаря средствам Ральфа у нее будет спокойное, обеспеченное детство. Положа руку на сердце, признайся, смог ли бы ты когда-нибудь дать ей все это?
Наступило молчание. Оно длилось достаточно долго, чтобы Элен успела пожалеть, что избрала такой тон для разговора с бывшим мужем. Очевидно, с ее стороны это было стратегической ошибкой. Весь гнев Паскаля внезапно куда-то улетучился. В его глазах, пристально глядевших ей в лицо, оставались лишь горечь и сожаление.
– Я отдал ей свою любовь, – наконец проговорил он. – Из всех даров разве не этот самый ценный?
Он говорил очень тихо и спокойно. Огорченно всплеснув руками, Элен отвернулась.
– Ну да, естественно, – торопливо забормотала она, – ты, как всегда, прав. Кто станет спорить? Только прошу тебя, Паскаль, не пытайся меня унизить.
– У меня и в мыслях подобного не было.
– Да. То есть, конечно, нет. Проклятие, ты всегда умел пригвоздить меня к стене. А я думала, все уже в прошлом… – К его удивлению, на глазах Элен навернулись слезы. Она яростно вытерла ресницы ладонью и закашлялась. – Мне не следовало говорить о Марианне. А что касается Джини… – Она снова заколебалась. – Честное слово, я пытаюсь непредвзято относиться к ней. Она мне действительно симпатична, и я по-настоящему желаю счастья вам обоим. Поверь, мне очень не хочется, чтобы Джини стала такой же несчастной, какой была когда-то я. И не хочется, чтобы ты вместо того, чтобы стать счастливым, оказался в итоге озлобленным и одиноким. Понимаю, чудес на свете не бывает, но пусть хоть у вас все сложится, как в детской сказке со счастливым концом. Иногда я так страстно желаю этого.
Замолчав, она с несмелой улыбкой посмотрела ему в глаза:
– Но признайся, из того, что я тебе тут наговорила, далеко не все было таким уж грубым преувеличением. Ведь правда, не все?
– Не все, – неуверенно пожал плечами Паскаль. – Во всяком случае, твой анализ моих недостатков был просто блестящим. Ладно, Элен, мне пора.
– Не забудь про завтрашний день. – Она пошла следом за ним. – Заберешь Марианну, побудешь с ней, а потом приведешь обратно. Хорошо? Ей нужна отцовская поддержка, а ты, когда захочешь, можешь быть просто великолепным отцом.
Паскаль удивленно посмотрел на нее. В глазах его мелькнула смешинка, однако он никак не прокомментировал это высказывание, которое в ее устах прозвучало в высшей степени необычно.
– Хорошо, – кивнул Паскаль. – Утром увидимся. Приду за Марианной примерно в половине десятого. Спокойной ночи.
* * *
Один из друзей одолжил ему на время свою пустующую квартиру на Монпарнасе. Паскаль снова стоял у окна, глядя на ночной Париж, и вспоминал слова Элен. Им овладевало отчаяние. Со скрежетом отвинтив пробку, он плеснул себе в низкий стакан виски и залпом выпил.
Ну и что теперь? Он застыл на месте, еще больше раздосадованный самим собой. Спиртное не брало его – Паскаль оставался трезв как стекло. Тем мучительнее было размышлять над собственными поступками, собственной жизнью.
С болезненной ясностью он сознавал, что если Джини совершила чудовищную ошибку, то и его ошибка была не менее чудовищной. Нельзя было позволять себе так долго задерживаться в Боснии. Конечно, гораздо удобнее было время от времени получать от Джини бодрые письма, разговаривать с ней по телефону и уверять себя, что для беспокойства нет причин: раз уж Джини держится так хорошо, почему бы не задержаться еще на недельку-другую? За работой Паскаль почти не замечал времени – для него оно измерялось только количеством удачных снимков. Он отодвинул личную жизнь на задворки и был поглощен своей работой и событиями, которым суждено было со временем войти в историю. Воистину, тысячу раз права была Элен, когда сказала, что слишком уж легко и быстро он взялся за старое. А теперь горько сожалел об этом.
Но помимо этого просчета был еще один – гораздо более опасный и труднообъяснимый. Как мог он не задуматься о том, что Джини нужен ребенок?! На те события, очевидцами которых им вместе довелось стать, Джини прореагировала чисто по-женски. Да, он смутно ощущал эту реакцию, но оказался неспособен как следует проанализировать ее. Ему казалось, что Джини, как любая женщина вообще, сопереживает тем, кто оказался в пекле. Ее переживания виделись ему какой-то водной стихией, вроде бьющего из-под земли ключа. Чувства Джини были для него подобны потоку – свободному, неуправляемому. Его и раньше поражало то, как быстро рушатся все преграды, когда Джини тянется навстречу людям, оказавшимся в беде, например, к тому мальчику в Мостаре. Однако Паскаль не понял того, что Джини, общаясь с этими людьми, впитывает в себя их дух, начинает мыслить и чувствовать, как они.
Это была не его стихия. В прошлом он превыше всего ценил и стремился развивать в себе качества, которые считал чисто мужскими: обособленность от других, рациональность, отрицание эмоций как способ выживания. Когда фотографируешь, нельзя плакать. Боль и негодование – плохие помощники, когда нужно помнить сразу о фокусе, выдержке и чувствительности пленки, не говоря уже о выборе композиции. Тем более когда работаешь под огнем. Он расставался со всеми человеческими слабостями, во всяком случае на время командировки в «горячую точку», прекрасно отдавая себе отчет в своем вынужденном бездушии. Подобная стратегия в прошлом никогда его не подводила. Однако теперь было впору усомниться в ее ценности.
«В итоге получается полная чушь», – решил Паскаль, начав ходить по комнате. Можно было дать тысячи объяснений его собственным поступкам и поступкам Джини. Единственное, чего он не мог себе объяснить, так это ее измены. Вряд ли и сама она могла это объяснить. Этот шаг был настолько невероятен, настолько не вписывался в рамки их отношений, что Паскаль до сих пор метался, ничего не понимая. Эта боль непонимания не покидала его.
Однако это вовсе не мешало ему по-прежнему любить Джини, причем любить с неменьшей силой. Более того, муки сомнения в соответствии с каким-то нелепым законом делали эту любовь еще сильнее. Агонизируя, он бредил своей любимой. Перед ним вдруг словно забрезжил призрак будущего: он увидел себя вместе с Джини через много лет. Как и раньше, он тянулся к ней, и она тянулась к нему. На столь значительном расстоянии мимолетная неверность показалась ему не только малозначащей, но даже каким-то образом сблизившей их двоих, обогатившей их любовь.
Мгновенно воодушевившись и не в силах больше копаться в собственной жизни, Паскаль поднял телефонную трубку и позвонил в отель «Сен-Режи». Джини на сей раз находилась в номере 615. Она ответила после третьего гудка.
Разговор получился коротким: ни извинений, ни обвинений, ни вопросов не последовало ни с одной из сторон. Паскаль боялся, что только испортит все многословием. К тому же он был озадачен ее голосом: в нем явственно слышалось страдание, но вместе с тем звучали и какие-то новые нотки, возможно, даже упрямство.
Он предложил ей немедленно встретиться. Она мягко отказалась. Тогда он предложил встретиться утром, но только не очень рано, потому что ему сперва необходимо заехать за Марианной. Вот только заберет дочку, и тогда можно будет увидеться. Однако и это предложение было отклонено. Им обоим нужно время, чтобы лучше разобраться в самих себе, сказала она, тут же извинившись за избитую фразу. И после паузы добавила, что с утра будет слишком занята. Работа.
У Паскаля будто язык присох к небу. Онемев, он смотрел в глубокую пропасть, разверзшуюся в его жизни.
– Я люблю тебя, – вырвалось из его уст.
Он произнес эти слова сперва по-английски, потом на всякий случай повторил по-французски.
Отчего-то ему казалось, во всяком случае в душе его теплилась надежда, что перевод поможет ей лучше понять его. Не помогло. Издав короткий вздох, который можно было истолковать как угодно, Джини без единого слова положила трубку.


Наутро, отправляясь за Марианной, Паскаль, заставивший себя на этот раз как следует выспаться, строил планы на предстоящий день. После того как они с Марианной завершат все намеченные развлечения и он доставит ее домой, Паскаль решил сразу же отправиться в «Сен-Режи», чтобы разыскать или дождаться Джини. Сегодня же. Он просто не может допустить, чтобы и этот день прошел впустую.
Добравшись до Рю-де-Ренн, он опешил от изумления. Необходимость искать Джини отпала сама собой. Он увидел ее, едва завернул за угол. Джини стояла на тротуаре напротив дома, где жила Элен, – на том же самом месте, где он видел ее прошлым вечером. Заметив его, она тут же постаралась скрыться в подъезде. Но Паскаль твердым шагом направился следом за ней.
Сердце от волнения стучало так, будто хотело выпрыгнуть из груди. У него не было и тени сомнения в том, что Джини ждет его. Однако он ошибся.
Она принялась уверять его, что следит за какой-то квартирой, что в этом и заключается ее работа и вообще было бы лучше, если бы он немедленно исчез. Другой мужчина на его месте, наверное, стал бы спорить, однако Паскаль, понявший все по ее глазам, не стал этого делать.
Не говоря ни слова, он оставил Джини, поднялся к Элен, забрал у нее Марианну и решительно повел дочь за руку по улице. Из подъезда дома напротив Джини следила за удаляющимися фигурами высокого мужчины и маленькой девочки.
Перед ее глазами все поплыло, и она отступила в глубь подъезда, но, быстро придя в себя, взглянула на часы.
Паскаль и Марианна исчезли за углом в девять тридцать пять. А без двадцати десять она увидела Стара.
Он подъехал на большом черном «Мерседесе» и запарковался под знаком, запрещающим остановку. Выйдя из машины, Стар внимательно посмотрел в оба конца улицы и, прежде чем войти в дом, где жила Матильда Дюваль, взглянул на часы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100