Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

12

Когда Фрике ушла, Джини разузнала, как добраться до кафе «Антика». Такси доставило ее туда в мгновение ока. Кафе располагалось в старой части Амстердама, на узкой улочке, изобилующей букинистическими магазинчиками и антикварными лавками. Заведение состояло из одного большого и довольно уютного помещения, разделенного старинными деревянными панелями на кабинки, в которых располагались столики. Не были забыты и посетители, интересовавшиеся пищей духовной: на газетной стойке их вниманию предлагалась печатная продукция на нескольких языках. За несколькими столами шла игра в шахматы. Космополитичная и отчасти богемная обстановка живо напомнила Джини старые кафе Гринич-Виллиджа в Нью-Йорке. Единственное отличие заключалось в том, что в воздухе здесь висел тяжелый запах марихуаны – «травка» открыто продавалась в баре наряду со спиртным и сигаретами.
Взяв со стойки «Интернэшнл геральд трибюн», Джини устроилась у стойки бара и заказала себе кофе. Спешить было некуда. В газетном номере она сразу нашла сообщение об исчезновении Майны и смерти Кассандры. Весь материал занимал крохотное оконце на третьей полосе, что вовсе не удивило Джини. Исчезновения девочек – тема неблагодарная. Чтобы развить ее, требуется время. Если пропавшей девочке больше десяти лет, то редактор чуть ли не автоматически приходит к заключению: сбежала. А из сбежавших лишь единицы достойны того, чтобы делать из их побега сенсацию. Пройдут дни, быть может, недели, прежде чем история Майны переместится на первые полосы бульварной прессы. Впрочем, это может произойти и скорее, если ее отец применит свое влияние, чтобы раструбить об этом случае на весь свет.
Сложив газету, она оглянулась. Было пять часов дня, в кафе царило предвечернее затишье. Зал был заполнен меньше, чем наполовину, да и клиенты подобрались разношерстные – люди разных национальностей, старые и молодые, мужчины и женщины. Большинство посетителей были, похоже, завсегдатаями. Среди них можно было выделить несколько типов студентов. Два пожилых мужчины сосредоточенно двигали по доске шахматные фигуры. За одним из столиков девушка-тихоня читала книгу, а в дальнем углу кипела ожесточенная дискуссия на немецком. Джини внимательно рассматривала барменов, решая, к кому из них первому обратиться с расспросами.
В баре, судя по всему, работали в несколько смен. Вскоре после ее прихода два бармена, как она поняла из их реплик, голландец и австралиец, ушли. На их место заступили двое американцев: один – высокий светловолосый молодой человек лет двадцати с небольшим, другая – женщина чуть постарше с темными волосами и приветливой улыбкой. Оба были одеты в одинаковую униформу: белая рубашка, красный фрак и черные брюки. Они общались с клиентами на умопомрачительной смеси языков: фразы голландские, итальянские, французские так и сыпались из их уст. Поймав на себе любопытный взгляд Джини, женщина улыбнулась:
– Еще кофе?
– Спасибо. Не могу не восхищаться тем, так легко вы говорите на иностранных языках. Просто поразительно… Да, кстати, и еще сигареты.
– Вам точно сигареты?
– Ага. – Джини старалась говорить, не меняя собственного акцента. – У вас есть «Житан»?
– О, да, конечно. А что касается языков… То на вашем месте я не стала бы так уж восхищаться. «Мужской туалет – прямо по коридору и направо», – эту фразу я знаю чуть ли не на десяти языках. Ну и еще кое-что. Ассортимент не слишком богатый, не так ли?
Облокотившись на стойку, она внимательно оглядела Джини.
– А вы тут новенькая. Я угадала? Не припомню, чтобы раньше вас видела. Вы в Амстердаме впервые?
– Да, впервые. Проездом. Я и города-то толком не знаю.
– Городок что надо. Город Свободы… Что, Лэнс, верно я говорю? – задорно улыбнулась барменша напарнику. – Лэнс у нас любитель виндсерфинга. Из Лос-Анджелеса, без морских волн жить не может. Но даже ему здесь нравится.
– А что тут делать серферу? С пляжами, насколько я знаю, в Амстердаме напряженка.
– Деньжонок сшибить. Мир посмотреть. И я здесь за тем же. А ты?
– Не всем везет, как тебе. Я уже поработала официанткой в Лондоне – на днях за дверь выставили. Приехала сюда повидаться с другом, а его-то и нет. Наверное, разминулись. Ну и черт с ним. Достаточно поколесила я по Европе. Пора бы и домой.
– Знакомое чувство. Иной раз так припрет, что, кажется, все бы бросила и подалась куда глаза глядят. Я сама несколько недель пороги обивала, прежде чем эту работу нашла.
– В самом деле? И сколько ты уже здесь?
– Приехала в прошлом году, в конце осени. А Лэнс у нас рекордсмен – он тут уже полгода.
– Ого! Так, может, кто-нибудь из вас поможет мне? Дело в том, что дружок, которого я ищу, говорил мне, что иногда наведывается сюда. Может, его здесь знают? Вдруг кто подскажет, где его искать? Высокий такой, волосы темные, длинные, красивый…
– Интересно, интересно… Что еще ты о нем можешь сказать?
– Лет двадцать пять. Отзывается на имя Стар.
– Как, просто Стар? – Барменша нахмурилась, потом покачала головой. – Не-а. Никаких ассоциаций. Эй, Лэнс, не знаешь случаем парня, который сюда иногда заходит, по кличке Стар? Видный из себя, темноволосый. Похоже, это мужчина моей мечты.
Лэнс, ухмыляясь, приблизился к ним. На ходу он протирал бокалы.
– Стар? Тот, что кокаинчиком балуется? Как не знать! Заглядывает время от времени. Только что-то давненько я его не видел. Неделю, а то и больше. Только учти, Сандра, ты о таких мужиках вряд ли мечтаешь. Его все больше серьезные материи интересуют, возвышенное… – Бармен закатил глаза и прикоснулся пальцами к вискам, однако тут же перестал кривляться. – В общем, вынужден разочаровать тебя, Сандра. Парень явно не в твоем вкусе. Совсем не в твоем.
– Кокаин? – обескураженно переспросила Джини. – О Господи…
Пожав плечами, Лэнс отчалил, чтобы обслужить клиента. А Сандра рассмеялась:
– Не обращай внимания. Наш Лэнс на здоровом образе жизни свихнулся совсем. Стоит тебе выпить таблетку от головной боли, и он уже заносит тебя в разряд наркоманов. Извини, но тебе, кажется, по-прежнему не везет.
– Всю жизнь так. Сколько с меня? Расплатившись, Джини подождала, пока Сандра уйдет к столикам, и попыталась еще раз расспросить Лэнса, однако ничего нового не узнала. Лэнс сказал, что Стар заходит сюда примерно раз в месяц, был не так давно, однако где искать его, не знает, как не знает и никого из друзей Стара. Зато знает одно симпатичное место, где Джини наверняка понравится.
– Ну как? – перегнулся он через стойку. – В девять я уже свободен. Кстати, у тебя глаза ну прямо как звезды. Тебе еще никто об этом не говорил?
– Упоминали как-то. В сходной ситуации. Извини, Лэнс, как-нибудь в другой раз.
– Нет проблем. А от кокаиниста подальше держись. Авось еще увидимся.
* * *
Помахав на прощание Сандре, Джини вышла на улицу. Она вернулась в свой отель – огромный, международный, безликий и без громкого названия. Казалось, что находишься здесь с завязанными глазами, вне места и времени. Джини чувствовала себя полностью оторванной от мира.
Ей стало не по себе. Едва закрыв за собой дверь, она почти физически ощутила, как ее со всех сторон обступило одиночество. Тягостное, беспросветное… Было полседьмого вечера. Джини попыталась дозвониться до Роуленда – в Лондоне сейчас было всего пять тридцать, – но секретарша, видно, только что ушла, а сам он трубку не брал. Она позвонила в обозревательский отдел, потом в отдел новостей. Заместитель редактора, с которым ей наконец удалось переговорить, сообщил, что Макгуайр еще не ушел, бродит где-то по зданию и можно, конечно, передать ему весточку, но ответного звонка от Роуленда в ближайшее время ей лучше не ждать, потому что «разразился кризис».
– Какой еще кризис? – поинтересовалась Джини.
– Ты что, никогда не видела Макгуайра, когда он рвет и мечет?
– Вообще-то, нет, не видела.
– Значит, многое потеряла. А мы имеем счастье наблюдать. Все живое по щелям попряталось. Да и ты тоже остерегайся.
Джини попробовала позвонить Паскалю, однако этот вечер оказался невезучим. Она набирала один и тот же номер десятки раз, но никак не могла прозвониться. А ведь у Паскаля есть ее номер, вспомнила Джини. Захочет, может сам позвонить. А может быть, и лучше, что сейчас она не может ему дозвониться. В последнее время, когда они разговаривали по телефону, ей с каждым разом все труднее становилось удержаться от того, чтобы взмолиться: «Паскаль, милый, приезжай скорее».
Сегодня эта фраза вполне могла сорваться с ее губ. Нет, уж лучше подождать еще чуть-чуть. На следующей неделе – день рождения Марианны. Кто знает, может быть, Элен окажется права и он вернется к этому дню? «Отлично, – раздраженно подумала Джини. – Не хватало только черпать утешение в предсказаниях его бывшей жены».
Джини позвонила в отдел обслуживания номеров и заказала себе ужин. Потом взяла записную книжку Аннеки и устроилась за туалетным столиком, возле которого стояла самая яркая лампа в комнате. Она читала записи с величайшим вниманием – строчка за строчкой.
Это оказалось задачей не из легких. Почерк у Аннеки был очень мелкий. На каждой странице что-то было дописано, что-то зачеркнуто, стрелочки вели от одной записи к другой, многие телефонные номера были перечеркнуты, другие – переправлены, сбоку пририсованы сердечки, цветочки и какие-то лица. Поначалу у Джини зародилась догадка, что Аннека отмечала этими сердечками мальчиков, которые ей больше всего нравились, но потом стало понятно, что значки в записной книжке были нарисованы просто так, произвольно. Джини живо представила себе, как Аннека с карандашом в руке ведет по телефону бесконечные девчоночьи разговоры, бездумно рисуя и черкая что-то в лежащей перед ней записной книжке. От этой «росписи» у нее уже рябило в глазах.
Терпения копаться в неряшливо исписанных листках хватило ровно на час. Устав, Джини принялась за доставленный в номер ужин. Прихлебывая кофе, она предалась соблазнительным мечтам о горячей ванне, безмозглом фильме по телевизору и мягкой постели. Однако, вспомнив данное Фрике обещание, Джини, устыдившись собственной слабости, вновь принялась за работу. Она уже проработала странички с французскими адресами и теперь переписывала некоторые в собственный блокнот. Всего таких адресов набралось восемнадцать – некоторые написаны от руки, некоторые напечатаны на машинке. Из них семь было парижских. Джини задумчиво рассматривала список. По всем семи значились девочки, должно быть, подруги Аннеки по переписке: Лизетта, Шанталь, Сюзанна, Мари, Кристина, Матильда, Люсиль.
Ничего не говорящие имена. И все же где-то здесь должна быть зарыта ключевая информация, может быть, видоизмененная, зашифрованная. Иначе с чего бы Аннеке так трястись над собственной записной книжкой? Зачем просить Фрике спрятать ее? С другой стороны, хотя Аннека и познакомилась со Старом в Париже, вовсе не обязательно, что именно туда она направляла ему свои письма. Фрике говорила, что он часто переезжал с места на место. Не исключено, что Париж был просто ложным следом, но ведь там был брошен «БМВ» Митчелла. Джини еще раз пробежала глазами список юных француженок, и ее осенило.
«Французский связной!» – подумала она. А что, если след вовсе не ложный? Ведь не только Аннека, но и Кассандра ездила со школой в Париж. Сьюзан Лэндис как-то вскользь упомянула об этом в тот вечер у Макса. Поговорив с друзьями Кассандры, Джини первоначально предположила, что она повстречалась со Старом где-то в Англии – в Глэстонбери или на какой-нибудь тусовке. А что, если она, как и Аннека, встретила его в Париже? Это означало бы, что все три девушки, общавшиеся со Старом до Майны, каким-то образом связаны с Францией. Если верить Митчеллу, первая девчонка – та, лицо которой Стар искромсал бритвой, – была француженкой. А они с Роулендом не обратили на эту девушку никакого внимания, сосредоточившись на тех двух, которые были убиты. Джини только сейчас поняла совершенную ошибку. Как можно быть такими близорукими? Ведь та француженка в ряду симпатий Стара шла непосредственно перед Аннекой, если, конечно, слово «симпатия» здесь вообще употребимо. Может быть, именно на адрес этой парижанки Аннека писала свои письма для передачи Стару, который постоянно переезжал с одной квартиры на другую?
Но как ее звали? Джини не могла припомнить имени. «Не исключено, что я спрашивала об этом Митчелла, – мелькнуло у нее в голове, и рука моментально нырнула в сумку за кассетой, на которой было записано интервью. – Но спрашивала ли?» Перематывая пленку, она волновалась: а что, если этот вопрос не был задан? Интервью было очень трудным: Митчелл постоянно отвлекался, уводил разговор в сторону.
Пленка остановилась. Вот он – этот короткий кусочек: Митчелл здесь говорил по делу, прежде чем переключиться на какой-то посторонний предмет. Оказалось, что самый важный из вопросов задала не она – его задал Роуленд Макгуайр. Тогда он вмешался в разговор, и сейчас его голос, внезапно прозвучавший в тиши гостиничного номера, заставил Джини вздрогнуть. Она дважды воспроизвела этот отрывок разговора:
– А та французская девочка, которую он порезал бритвой, – что стало с ней?
– Хоть убей, не знаю. Одному Богу известно. Может, домой подалась, а может, еще куда-нибудь умотала… Слушай, налей-ка мне еще.
– Обойдешься. Напряги лучше мозги. Может, припомнишь ее имя? Или еще какие-нибудь детали? Ты вдумайся только – он же ей лицо бритвой располосовал! Чуть ли не надвое! А сам-то ты что тогда делал – стоял и смотрел? Не мог этого скота остановить?
– Да нет, ты не подумай чего… Но только это случилось так быстро – я обалдел просто. Сам-то я не зверь…
– Может, и не зверь, но подонок – это точно. Господи, да тебя и слушать тошно!
– Ну ладно, хватит на меня бочку катить. Только скандала мне тут еще недоставало. Послушай, Джини, да что это с ним? Я вам помочь пытаюсь, а он…
– Возмутился. С людьми такое иногда случается.
– Ну и пусть со своим возмущением катится на хрен. Пусть только пальцем меня тронет – я тут же в полицию заявлю! Все расскажу в участке…
– А ты уверен, что сможешь это сделать? Запомни, Митчелл, когда я с тобой разберусь, ты вряд ли будешь в состоянии дойти до участка. И говорить тоже вряд ли сможешь. Ухмыльнись только еще раз, и я тебе все зубы выбью.
– Ну ладно, ладно, остынь. Это у меня от нервов. Я всегда, когда нервничаю, улыбаюсь. Говорю же тебе: на душе у меня совсем хреново. К тому же я думаю. Вспоминаю. Я ее помню – хорошая девчонка была. Думаю, она его довольно давно знала. А вот как ее звали? Дай подумать. Кажется, что-то на С. Сесиль? Клер? Вспомнил! Шанталь – вот как ее звали!
type="note" l:href="#n_25">[25]
Волосы каштановые, глаза карие. Лет восемнадцать. Точно она!..
Роуленд по-настоящему негодовал. Джини чувствовала это по его голосу. Конечно, с угрозами он немного перегнул, зато в конечном счете добился ценного результата. Они вдвоем, не сговариваясь, взялись за грязную работу и сделали ее.
Ненависть Роуленда к Митчеллу, его с трудом сдерживаемое бешенство были едва ли не осязаемы. Тогда в баре, разговаривая с Митчеллом, он буквально кипел от злости – у него даже лицо потемнело. Эта злоба явственно звучала и сейчас – в словах, записанных на пленку. Он был по-настоящему импульсивен, хотя и любил демонстрировать сдержанность. И благодаря его импульсивности им стало известно это имя, едва ли не самое важное сейчас, – Шанталь.
Все больше волнуясь, Джини опять взяла записную книжку Аннеки. Перелистала страницы, нашла запись, начинающуюся с имени Шанталь, и тут внезапно в глаза ей бросился знак – тот самый, который она так долго искала. Для непосвященного он был почти неразличим.
Зазвонил телефон. Джини нехотя приподнялась, не в силах отвести взгляда от книжки. Там, на открытой странице, был напечатан на машинке адрес Шанталь. И рядом – крохотная звездочка, какой обычно помечают слово, нуждающееся в пояснении. Эта звездочка была знаком надежды. В душе у Джини зазвучала торжественная мелодия. Телефон звонил, не переставая. Джини прошла в другой конец комнаты и сняла трубку.
Звонил Роуленд Макгуайр – она сразу же узнала его, хотя он не потрудился представиться. Голос его срывался от бешенства.
– По барам, по кафе ходишь? Ну и как, много обошла, пока до «Антики» не добралась? – прорычал он. – А потом дальше гулять отправилась? Может, еще объявления на заборах расклеишь, по телевидению объявление зачитаешь? Ищу, мол, человека… Или все-таки соизволишь объяснить мне, какого черта ты там делаешь? Ты же мне слово дала…
Он продолжил разгневанную речь. Джини уперлась неподвижным взглядом в стену, в то время как Роуленд Макгуайр терзал ее с кровожадностью тигра. Поначалу она почувствовала недоумение, потом обиду и в конце концов – сильнейшую досаду. Сейчас, когда Роуленд был в таком возбуждении, не имело смысла даже пытаться прервать это словоизвержение. Оставалось только одно – усиленно соображать, что же произошло, откуда ему стало все о ней известно.
Кто-то, должно быть, позвонил ему прямо из «Антики» сразу же после того, как она ушла. Это мог быть только кто-то один из тех двоих. До сих пор ей казалось, что источником Роуленда в Амстердаме должен быть мужчина. И Роуленд, судя по всему, неизменно старался укрепить ее в этой дурацкой уверенности. Вполне возможно, что он намеренно вводил ее в заблуждение. А может быть, и нет. Впрочем, стоит ли сейчас разбираться в этом? Кто бы из этой пары ни был в действительности агентом, оба эти человека вполне были достойны такой роли.
– Сандра? – спросила Джини, когда он впервые остановился, чтобы перевести дух. – Или твой контакт – все-таки Лэнс?
Задавая этот вопрос, она не надеялась услышать ответ. Так и вышло.
– Не твое дело. Тебе и раньше не следовало совать в него свой нос, а теперь и подавно. Я тебе не раз пытался вбить это в голову. Ты дала мне слово, и я поверил тебе. Слышишь? Поверил! Мало того, что ты мне соврала, – ты повела себя совершенно непрофессионально, как девчонка с улицы…
– Послушай, Роуленд, я все тебе объясню…
– Объяснишь, милая, объяснишь. В Лондоне! А пока могу тебя порадовать: я снимаю тебя с этого материала. Можешь считать себя официально отстраненной от работы час назад! Ну как, теперь все ясно?
– Да послушай же, Роуленд! Я только в «Аттике» и была. Никуда больше не заходила.
– И ты хочешь, чтобы я поверил тебе? В Амстердаме этих баров и кафе – чертова прорва, а ты, значит, совершенно случайно заявляешься именно туда, где можно наломать больше всего дров. Ну все, хватит мне вкручивать! Чтобы завтра первым утренним рейсом выметалась оттуда. Чтобы духу твоего там не было! А еще лучше, если вылетишь сегодня вечером.
– Я пошла туда, потому что там часто бывала Аннека! – Терпение Джини лопнуло. – И на хрен мне нужны были все твои контакты! Ты хочешь знать, что произошло? А то, что у меня появилась нить! И я последовала за ней. И в конце концов, тебе этот материал нужен или уже нет?
– Нужен. Даже больше, чем ты можешь себе представить…
– Вот и прекрасно! Мне тоже нужен. Мне нужно разыскать этого Стара. Разыскать Майну. И я сделаю это гораздо быстрее, если ты не будешь постоянно дышать мне в затылок.
– Но это щекотливое дело. Крайне щекотливое. И если у тебя появилась зацепка, ты могла бы позвонить мне. Но нет! Тебе обязательно нужно сразу же начать суетиться, вынюхивать что-то. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты скомпрометировала меня! Ты послала к черту все мои инструкции, хотя я растолковал тебе все до последнего слова. Ты поставила под угрозу человека, с которым я знаком. И вот блестящий результат: на грани срыва не только этот материал, но и другие…
– Черта с два! – Джини перешла на крик. – Не знаю, что тебе наплел твой драгоценный источник…
– Мой драгоценный, как ты справедливо заметила, источник всего лишь представил мне отчет о случившемся – предельно сухой и ясный. И нечего переваливать все с больной головы на здоровую! Я досконально знаю, что ты сделала и что сказала. Может, эти приемчики желтой прессы и подходят той газетенке, в которой ты работала раньше, но они не подходят мне… – Роуленд задохнулся от негодования. – Слушай, у меня нет ни времени, ни желания читать тебе нотации. Для такой личности, как ты, это что мертвому припарки. Короче говоря, возвращайся. В Лондоне все объяснишь. Если у меня будет время тебя выслушать. А пока у тебя есть время придумать что-нибудь поправдоподобнее…
– В Лондон я не вернусь, – твердо отрезала Джини. – Я продолжу расследовать эту историю. Своим умом, своими способами. А пока, Роуленд, у тебя есть время подумать над тем, как ты будешь передо мной извиняться.
– Что-что ты сказала?
– Что слышал. И пошел ты… Вообще, кто ты такой – Господь Бог? «Делай то… Этого не делай… Звони каждые пять секунд…» Так ни один дурак в мире работать не согласится.
В трубке наступило молчание. Когда Роуленд заговорил снова, его голос звучал зловеще холодно и вежливо.
– Нет, все-таки, наверное, придется попытаться еще раз. Не знаю, в чем проблема, но до тебя мои слова почему-то доходят с сильным опозданием. Ты снята с материала. Это тебе ясно? И, учитывая сложившиеся обстоятельства, я очень сомневаюсь, что ты когда-либо еще будешь работать на меня. У меня и раньше были на этот счет сомнения, а теперь, видя, как ты орудуешь…
– Что? – Что-то едва уловимое в его тоне заставило Джини застыть в напряжении. – Я – орудую? Что ты имеешь в виду?
– Я думал – Господи, какой же я был дурак, – так вот, я думал, что хорошо разбираюсь в людях. Но теперь-то я вижу… – Его голос снова наливался звенящей злобой. – Я вижу: все эти твои извинения, вся эта сопливая история, рассказанная мне в машине, об утраченной уверенности в собственных силах – все это туфта! Боже, как слеп я был! Но ничего не поделаешь, тут только моя вина. Ты просто использовала меня, чтобы этот материал был поручен именно тебе. Точно так же ты использовала Паскаля Ламартина, чтобы попасть в Боснию. Но зачем ты это сделала? В этом не было необходимости. Я же говорил тебе…
– Что ты сказал? – Джини медленно превращалась в глыбу льда. – Я использовала Паскаля? Как ты смеешь? Как смеешь говорить мне подобное?
– А разве это было не так? Прекрасно. Значит, я ошибся. Послушай, мне тут некогда. В общем, как мы договорились, ты садишься на самолет, отправляешься…
– Нет уж, подожди и не вздумай бросать трубку. Сейчас ты все мне объяснишь. Все до конца, по порядку. И очень надеюсь, что в эту минуту тебе хватит ума обойтись без ценных указаний, что мне делать и куда отправляться…
– Но это я твой редактор, а не кто-то другой! Именно я поручил тебе эту работу – черт меня дернул… И именно я могу отстранить тебя от нее в любой момент, когда мне только вздумается.
– А вот этого не надо – нечего изображать из себя большого начальника. Все-таки права была Линдсей. Говорила мне, что ты хам. Сидит себе в Лондоне, судьбы вершит, решения принимает. Секунда – и готово… Да что ты знаешь о моей поездке в Боснию? Узнал бы, прежде чем говорить. Хоть Макса спросил бы…
– Уже спросил. Ты же знала, что он ни за что в жизни не согласится отправить тебя в Боснию, не так ли? Чего ты только не испробовала, даже с «Таймс» его стравить пыталась, и когда все это не помогло, послала своего дружка, чтобы он заключил сделку к твоей выгоде…
– Что я сделала? Неправда это! Треплешь черт знает что… – Джини с трудом удерживалась от того, чтобы не завопить во все горло. От негодования ее трясло. Она ощущала приближение момента страшного откровения. – Ты питаешься сплетнями, чьей-то гнусной, дешевой ложью…
– Это не сплетни. – Он тоже повысил голос. – Я никогда не слушаю бабьих пересудов. Я точно знаю: Ламартин заключил с Максом сделку. Максу позарез нужны были от Ламартина фотографии, и когда Ламартин выразил согласие работать на нас при одном условии, что там же будешь и ты, Макс сдался. Он мне сам говорил, что в противном случае ни в жизнь не послал бы тебя туда. И был бы абсолютно прав, судя по тому, что ты вытворяешь сейчас. Ты порешь ошибку за ошибкой, ты недостойна доверия…
– Паскаль не мог пойти на это! – Она услышала собственный возмущенный выкрик, гулким эхом откликнувшийся из телефонной трубки. Ее голос был необычно резок и предательски дрожал. Слезы подступали к глазам. – Как ты можешь! Как смеешь! Ты же совсем меня не знаешь. И Паскаля не знаешь. Паскаль ни за что не стал бы ставить подобного условия. Он настоящий профессионал – в отличие от тебя.
Ее последняя фраза больно уколола Роуленда. Было отчетливо слышно, как он резко втянул в себя воздух.
– Совершенно верно. Как верно и то, что ты настоящая актриса. Тебе отлично удалось одурачить его, заставив сделать то, что нужно было в первую очередь тебе. Ты и меня одурачила. Так что прими самые искренние поздравления, Джини, ты поистине великая актриса.
– А ты – сволочь! Лживая сволочь и ханжа вдобавок! Я… – Она осеклась на полуслове. Из трубки доносились гудки. Макгуайру хватило и пары ругательств.
* * *
Джини положила трубку. Дрожь все еще била ее. «Неправда, все это неправда, – попыталась она убедить себя. – Паскаль не мог пойти на это».
Однако уже в следующее мгновение в ее сознание пробралась беспощадная мысль о том, что не так уж это невероятно, как может показаться на первый взгляд. Ей вспомнился тот день, когда Паскаль собирался на встречу с Максом. Вспомнилось и то сдержанное ликование, с которым он вернулся. «Неплохая была встреча, – сказал он тогда с какой-то нарочитой небрежностью, – правда, окончательно еще ничего не решено». Что и говорить, они с Максом все продумали и действовали предельно расчетливо, так, чтобы комар носу не подточил. Ее условия были окончательно приняты дня через четыре после того памятного разговора. И уже затем, два дня спустя, были завершены все формальности с соглашением, которое подписал Паскаль. Сейчас ей трудно было разобраться, против чего сильнее восстает ее душа: против того, что Паскаль оказался способен из любви к ней настолько превратно истолковать ее заветное, бескорыстное желание; против того, что, единожды солгав, он смог продолжать лгать ей на протяжении шести месяцев; или все-таки против того, что она оказалась слишком высокого мнения о своих способностях и заслугах, на что не преминул указать ей Роуленд Макгуайр?
Ее квалификация, ее опыт, годы борьбы за то лишь, чтобы получить подобное редакционное задание, оказались пылью. Как только что выяснилось, все это туфта. Ее направили туда всего лишь как подружку Паскаля, в качестве платы за его услуги. Причем уступка эта была далеко не добровольной. Столь глубокого унижения она не испытывала еще ни разу в жизни. Интересно, многие ли посвящены в эту тайну? Не может ли оказаться, что до сих пор это оставалось тайной только для нее, в то время как остальные – репортеры, редакторы отдела обозревателей, отдела новостей, их помощники и секретарши – давно уже в курсе дела? И презирают ее точно так же, как Макгуайр… Шушукаются, хихикают за ее спиной.
Ее первым порывом было схватить трубку, чтобы позвонить Паскалю и потребовать от него всей правды. Но стоило ей протянуть к телефону руку, как стыд и чувство оскорбленного достоинства куда-то испарились. Ею снова безраздельно владел гнев. О, как сейчас ненавидела она Макса, этого обходительного весельчака Макса, который никогда не говорит того, что думает. Однако самую яростную злобу вызывал у нее Роуленд Макгуайр, уважающий только собственное мнение, даже если это сущий вздор, свято уверенный, что дважды два – пять, предвзято относящийся к Джини – теперь-то она ясно видела, что он невзлюбил ее с самого начала, – и к тому же позволяющий себе разговаривать откровенно хамским тоном.
Может, он и в самом деле думает, что она, покорная начальническому окрику, откажется от этого материала и, поджав хвост, помчится в Лондон? Не дождется. Все важные зацепки в этом расследовании, за исключением Митчелла, найдены ею. К тому же именно ей удалось разговорить Митчелла, именно ей удалось завоевать доверие Фрике, и именно она напала на парижский след. Джини думала об Эрике ван дер Лейден. Лучше всего ей запомнились пальцы матери Аннеки – побелевшие, отчаянно стиснутые. Разговор с этой женщиной был для Джини самым важным доводом в пользу продолжения работы – важнее всего, что мог сказать ей Роуленд Макгуайр. Не могло быть и речи о том, чтобы отказаться от расследования в этот важный момент.
«Думай, действуй, двигайся», – приказала себе Джини. Отныне она становилась сама себе судьей. Теперь никто не будет выставлять ей оценки – только она сама. И пошел к черту этот самонадеянный честолюбец Макгуайр!
Не колеблясь больше ни секунды, Джини позвонила в гостиничную службу и попросила заказать билет на ближайший авиарейс в Париж. Оказалось, что самолет вылетает через сорок пять минут, и если она поторопится, то может еще на него успеть. Гостиничная компания, которой принадлежал отель, Джини вычитала это в рекламном проспекте у себя в номере, имела филиал и в Париже.
– Не могли бы вы направить туда факс, чтобы мне был забронирован номер? – попросила она служащего.
И здесь вышла первая загвоздка.
– К сожалению, невозможно, – ответил клерк. Как выяснилось, им постоянно приходится сталкиваться с такой проблемой. Не только их отель, но и все другие большие гостиницы в Париже были забиты.
– Видите ли, – вкрадчиво объяснил служащий, – все это из-за показов коллекций мод. Они начинаются завтра, и сами понимаете…
– Понимаю, – сказала Джини. – Не беспокойтесь, я сама все улажу.
Она набрала номер парижского отеля «Сен-Режи», где, насколько ей было известно, на период показов в нескольких номерах и апартаментах должны были разместиться Линдсей и остальная команда. Линдсей на месте не оказалось – наверное, носилась где-нибудь. Джини перебрасывали с телефона на телефон, однако ее подруга оставалась неуловимой. Впору было бросить трубку, и тут ей неожиданно дали помощницу Линдсей – Пикси.
Пикси, которая обычно отличалась кипучей энергией и деловитостью, на сей раз казалась растерянной и усталой. Голос ее странно дрожал. Джини явственно слышала, как где-то рядом с Пикси надрываются телефоны, озабоченно галдят и шаркают ногами люди. Джини начала было распространяться о своих трудностях, но после нескольких слов запнулась, поняв, что Пикси плачет.
– Попробую, – всхлипнула Пикси. – Сделаю все, что в моих силах, но не обещаю… Пусть подождет, уже иду… Извини, Джини, по другому телефону Макс звонит. Я пытаюсь разыскать Линдсей, она где-то с Марковым ходит. И ничего еще не знает. Об этом только что агентства сообщили, сейчас тут ад кромешный. Сама не понимаю, что это со мной творится. Ведь я ее не знала никогда, а кажется, будто это с моей знакомой случилось…
– Что случилось, Пикси?
– Так ты тоже не знаешь? А я думала, ты из-за этого звонишь…
– Что случилось?
– Мария Казарес… Она умерла.
* * *
Не теряя времени, Джини помчалась в аэропорт. Она вскочила в самолет за пять минут до взлета и, только когда уже находилась в воздухе, смогла хоть немного собраться с мыслями. Где и отчего умерла Казарес? Ничего этого Пикси не знала. Ей было известно лишь, что смерть наступила сегодня и вследствие естественных причин. Во всяком случае, таковы были официальные сообщения.
– О номере я похлопочу, не беспокойся, – пообещала Пикси напоследок. – Господи, Джини, ты себе не представляешь, что здесь творится!
Джини как раз отлично представляла себе это. Она представляла, что могло послужить причиной этой внезапной смерти. Могла предположить и ближайшие последствия. В самом скором будущем весь Париж превратится в гигантскую цирковую арену, куда отовсюду устремятся звезды первой величины и шуты рангом помельче – из Америки, из Великобритании, со всей Европы. Когда умирает лев, шакалы не медлят.
Каждые десять минут Джини поглядывала на часы. Полчаса до посадки, двадцать минут… У нее была с собой только ручная кладь, а значит, если повезет и удастся быстро поймать такси, то уже через тридцать минут после таможни она сможет быть в отеле. Однако стоило ей только все рассчитать, как начались проблемы. Аэропорт имени Шарля де Голля не давал посадки, и авиалайнер минут тридцать наматывал круги. Когда же Джини добралась до стоянки такси, то увидела там длиннющую очередь. Путешествие из аэропорта оказалось сущим мучением – центр Парижа был забит машинами. Взбежав по ступенькам отеля «Сен-Режи», она ворвалась в мраморный вестибюль. И остановилась как вкопанная.
Судя по всему, Роуленд Макгуайр, добираясь сюда, не испытал и десятой доли тех трудностей, которые выпали на долю Джини. При ее появлении он быстро встал с дивана. Она попыталась проскочить мимо него. Однако Роуленд, загородив ей дорогу, поймал Джини за руку.
– Что так задержалась? – бесстрастным тоном осведомился он.
Бросив на него горящий бешенством взгляд, Джини попыталась вырвать руку из его цепких пальцев.
– Не прикасайся ко мне, – прошипела она. – И прочь с дороги…
– Послушай, давай-ка не будем тратить времени попусту. – Он стиснул пальцы еще сильнее и буквально поволок ее к лифту. – Предлагаю сразу же подняться в наш номер…
– Как ты сказал?
– В наш номер. Три телефона, два факса. По сути дела, это апартаменты. Одна кровать, один диван. Будучи джентльменом, я выбираю диван…
– Выпусти руку, черт бы тебя побрал…
– Впрочем, сомневаюсь, что нам удастся выспаться. Французская пресса уже взяла старт, и я не намерен отставать. Нажми кнопку «восемь». Это наш этаж.
– Пошел к черту!
– Прямо по коридору первая дверь направо… Вот здесь. Ну как, нравится? Это был последний номер такого класса в Париже, мы еле успели снять его. «Корреспондент» заплатил за него шесть тысяч франков сверх официальной цены. Пришлось подмазать кое-кого. А теперь… – Он закрыл за собой дверь. – Я хотел бы, чтобы ты выслушала меня.
– Выпусти меня отсюда. – Джини двинулась на него с лицом, исказившимся от гнева и испуга. – И ты в самом деле думаешь, что я теперь соглашусь работать с тобой? После всего, что ты сказал мне? Пошел прочь! Я не то что работать, в одной комнате с тобой находиться не хочу.
– Но даже в этом случае тебе все равно придется выслушать меня.
– А вот это уж черта с два! Я хорошо помню, что ты мне уже сказал. Чуть ли не обвинил меня в том, что я шлюха…
– Этого я не говорил.
– Не изворачивайся. Я прекрасно поняла, что ты имел в виду.
– Возможно, но выразил это гораздо тактичнее…
Джини изо всех сил отвесила ему пощечину. От возбуждения она даже встала на цыпочки, и удар получился хлестким – на щеке Роуленда запылали следы ее пальцев. Одновременно из глаз Джини брызнули слезы. Она отступила, стараясь унять дрожь в голосе.
– И ты в самом деле полагаешь, что я так работаю? Или как ты говоришь, орудую? Заблуждаешься! Я никогда не занималась подобными вещами. Никогда! И презираю тех женщин, которые идут таким путем. Я несколько лет билась за такое задание. Статьи, которые я пишу, – это часть моей души. Я пыталась излечиться от этого в Боснии. Думала, что невозможно работать, принимая работу так близко к сердцу.
Не излечилась! И сейчас даже рада этому. Я найду Майну Лэндис и без твоей помощи. Я найду ее во что бы то ни стало, потому что… – Запнувшись, она возбужденно всплеснула руками. – Потому что я разговаривала с матерью Аннеки, и она… плакала. Тебе не понять этого, Роуленд. Но сердце мое болит, ощущая чужую боль.
Голос ее уже не мог подняться выше. Эмоции, обуревавшие Джини, мешали ей говорить. Раздосадованная тем, что Роуленд Макгуайр видит ее в таком состоянии, она попыталась прорваться мимо него наружу.
– Прошу тебя, Роуленд, уйди. Мне больше нечего сказать тебе. Выпусти меня отсюда.
– Нет, – холодно прозвучало в ответ. – Я не сделаю этого. – Он выдержал короткую паузу. – Не уверен, что смог бы, если бы даже захотел.
– Что? – протянула Джини и осеклась. Внезапно Макгуайр будто заново открылся перед ней. Она увидела его по-настоящему, словно сквозь объектив, который, мгновенно изменив фокус, вдруг выхватил лицо этого мужчины крупным планом. То, что какую-нибудь минуту было какой-то длинной размытой тенью, стоящей между нею и дверью, превратилось в конкретного человека. На нем был плащ, старый твидовый костюм – один из его любимых, повседневных, белая рубашка с расстегнутым воротником и небрежно завязанный зеленый галстук. Когда он грубо тащил ее в лифт, в нем была какая-то мрачная веселость. Теперь он был никакой – ни весел, ни зол. Его, по-видимому, не волновала даже только что полученная оплеуха.
Джини видела отпечаток собственной ладони на скуле Роуленда. Это красное пятно только подчеркивало его бледность. И решимость в его лице. Сейчас он с величайшей серьезностью рассматривал ее. Его зеленые глаза глядели твердо и прямо. Роуленд казался спокойным и собранным. Потупившись, Джини попыталась оценить собственные шансы на прорыв. Преодолеть такое препятствие представлялось задачей не из легких. Подняв голову, она встретила пристальный взгляд зеленых глаз и сразу же почувствовала реальную опасность.
Они стояли очень близко друг от друга. Он смотрел на нее, чуть опустив голову. Она смотрела вверх, на его лицо. И в этот напряженный момент вражды, беспокойства и бешенства, когда подобного меньше всего можно было ожидать, Джини почувствовала, как между ними образуется нечто вроде дуги электрического напряжения. Это не было похоже ни на одно из известных ей ощущений, во всяком случае, тех, которые только что владели ею. Это было приступом сексуального желания, настолько внезапным и острым, что она, не удержавшись, вздохнула глубоко и шумно.
Желание требовательно пульсировало в ней. По лицу Роуленда она видела, что он испытывает то же самое. Взгляд мужских глаз стал еще более пристальным, а затем удивленным, будто это чувство и его точно так же застало врасплох. Не сговариваясь, они отступили друг от друга.
Джини бросила взгляд на дверь, которая была прикрыта, но не заперта. Роуленд Макгуайр отошел в сторону. Убежать теперь не составило бы труда. Она сделала шаг по направлению к двери, однако в следующую секунду замерла в нерешительности. Роуленд положил руку ей на плечо и тут же отдернул, словно обжегшись. Джини с удивлением ощутила, что гнев в ее душе улегся. В голове еще царили шум и неразбериха, но уже совершенно иного свойства.
– Откуда ты узнал, что я должна приехать? – спросила она, смягчив голос.
– Позвонил тебе в отель в Амстердаме. Мне сказали, что ты вылетела в Париж. Как оказалось, каких-нибудь четверть часа назад. – Его глаза по-прежнему были устремлены на ее лицо. – Я звонил из машины по пути в аэропорт, уже направляясь сюда. Кому-то ведь надо все это освещать. Тебя я, по сути, уволил, вот и остался единственным, кто достаточно знаком с темой. Я собирался извиниться перед тобой, попросить тебя приехать сюда, ко мне. Я хотел… – Он ненадолго умолк. – В твоей гостинице мне дали понять, что тебе в Париже негде остановиться. Поняв, что ты попытаешься связаться с Линдсей, я позвонил сюда и поговорил с Пикси. Так что выследить тебя оказалось не таким уж трудным делом. Каким рейсом ты вылетела, я знал. Вот и приехал прямиком сюда. Нашел номер. Позвонил в несколько мест. И начал ждать.
– Когда ты узнал о смерти Марии Казарес?
– Через несколько минут после нашего разговора. А за час до этого слух о ее кончине передал мне один мой здешний приятель-репортер. Как только я положил трубку, поговорив с тобой, он позвонил мне снова. Не прошло и пяти минут, как эту весть отстучали информационные агентства.
– Значит, слух об этом дошел до тебя еще перед тем, как мы поговорили?
– Да. И еще у меня было два очень трудных разговора с моим источником в Амстердаме. Одно на другое наложилось. Но это, конечно, меня не оправдывает.
Между ними опять повисло молчание. В подчеркнуто спокойной и четкой речи Роуленда все же можно было уловить эмоции. Джини колебалась.
– С чего это вдруг тебе захотелось извиниться передо мной?
– От осознания всей мерзости своего поведения.
Он запнулся, и на его лице отразились боль и раскаяние. Джини, поняв, что ей лучше было бы не задавать этого вопроса, страстно желала в душе, чтобы Роуленд больше ничего ей не объяснял. И когда он заговорил снова, Джини едва не перебила его.
– Я хочу, чтобы ты знала, – нерешительно проговорил он. – Мне очень стыдно за то, что я так напустился на тебя. И не только потому, что я был не прав, причем в отношении сразу двух вещей. Кроме того, я просто сорвался и наговорил тебе в запале такого, чего женщина мужчине обычно простить не в состоянии. – Роуленд опять замялся. Было видно, что это признание дается ему с немалым трудом. – Вопреки всему, что обо мне болтают, я очень редко выхожу из себя до такой степени. Но теперь мне понятно, почему я не сдержался на сей раз.
Джини не могла им не восхищаться. Во время покаяния взгляд его ни разу не дрогнул. Не только она – любая на ее месте поняла бы, что этот человек имеет в виду. Значение его слов было абсолютно ясно. Выражение его лица, его тон раскрывали все. Возможно, в его объяснении и были кое-какие недомолвки, но это было настоящее признание мужчины. Это показалось ей довольно характерным для Роуленда. Он построил свою речь так, что она с равным основанием могла оставить его откровения без внимания или со всей пылкостью ответить на них.
Она смотрела на него, зачарованная его взглядом. Ей было известно, что если он заговорит снова, если захочет высказаться более откровенно, то она обретет полную свободу. Можно будет спокойно пройти мимо него, выйти в эту дверь. Джини выжидала. Он тоже молчал. Однако за них обоих говорила тишина. Сейчас Джини особенно отчетливо ощущала опасность – опасность следующего шага, опасность непредвиденного. Ощущала опасность ее ответа, еще не произнесенного, но уже готового сорваться с уст. У нее было такое чувство, будто время ускоряет ход. Секунды мчались подобно железнодорожному составу, несущемуся с грохотом во весь опор. А они с Роулендом в безмолвном гостиничном номере были кем-то вроде пассажиров в зале ожидания. Одно неверное слово, один неосторожный жест – и оба окажутся на этом поезде, мчащемся неизвестно куда, с которого уже не сойдешь, не спрыгнешь.
– То, что ты говорил, было неправдой, – решилась наконец Джини. – Насчет «Антики». Насчет Паскаля.
Ну вот, кажется, обошлось. Ей удалось уйти от ответа на слова Роуленда. По тому, как сжался в жесткую линию его рот, было видно, что и он понял это. Джини произнесла имя Паскаля, которое в сложившейся обстановке должно было служить гарантией ее безопасности.
Но на деле все получилось совершенно иначе. Вместо того чтобы обрести волшебную силу, Джини вдруг вконец раскисла. Неуверенность и горечь мгновенно овладели ею. Месяцы отчаяния и одиночества нахлынули вдруг, как прорвавший плотину поток, затопили ее разум. Засыпает одна, просыпается одна, одна гуляет по улицам Лондона… Для плотского влечения больше не было преград. Это влечение возбудило каждый ее нерв. Джини ни до чего больше не было дела. Ей нестерпимо хотелось почувствовать прикосновение мужских рук.
– Не надо, – забормотала Джини, когда Роуленд начал приближаться к ней. «Только бы не притронулся, – испуганно повторяла она в душе словно заклинание, – только бы не притронулся, и тогда я спасена». – Нет-нет, это ничего. Это пройдет. Это во мне оскорбленное самолюбие говорит, но это обязательно пройдет…
Роуленд не стал опровергать эту очевидную ложь. Он вообще ни о чем не говорил. Он просто притянул ее к себе за руку. Посмотрев в лицо Джини, мокрое от слез, Роуленд Макгуайр заключил ее в объятия. После долгих недель воздержания прикосновение к мужскому телу подействовало на нее как удар молнии. Оглушенная, Джини блаженно уткнулась лицом в мускулистую грудь, слыша, как возбужденно стучит сердце мужчины. Вначале она почувствовала себя защищенной, потом в ней заявила о себе потребность любить. Человеческое тело тоскует по любви не меньше, чем разум. И даже краткий миг в объятиях мужчины стал для Джини истинной отрадой. У нее было такое ощущение, словно она долгое время вела изнурительную борьбу сама с собой, а теперь обязанность сражаться неожиданно отпала. Наконец-то она была свободна!
Затем в мозг Джини исподволь начало проникать осознание того, что ее обнимает не просто какой-то мужчина. Этот мужчина имел вполне осязаемые отличия – сильный, немного выше Паскаля. Мужчина, у которого все – тело, жесты, прикосновения – было так ново для нее, так необычно. Она с ясностью ощутила, как напряглась и затвердела его плоть от ее прикосновений, как осторожно легла на ее поясницу рука, не решающаяся еще продемонстрировать свою силу.
Попав в эту комнату менее десяти минут назад, Джини не успела еще как следует оглядеться. Неожиданный телефонный звонок вернул ее к реальности. Телефон звонил где-то в сумраке, за ее спиной. В смятении она подумала, что это могут звонить кому-то из них двоих. Но если звонят именно ей, значит, на деле кому-то нужна не она, а совсем другая Джини, женщина из прошлого, жившая совершенно другой жизнью. Ни Джини, ни Роуленд не сдвинулись с места. После пяти-шести звонков телефон замолк, но потом затрещал вновь.
Вздохнув, Роуленд провел ладонью по ее шее, а затем приподнял лицо Джини за подбородок. Она бесстрашно встретила твердый взгляд зеленых глаз. Это были глаза мужчины, способного быть смелым до безрассудства, готового идти на риск в любой момент, когда того требуют обстоятельства. Джини почувствовала, как он нетерпеливо потерся о нее, и ответный трепет охватил ее собственное тело. Но даже сейчас, когда им обоим, казалось бы, уже не было дела до последствий, когда от безумной страсти мысли путались в голове, он благородно оставлял за ней право выбора.
– Настоящие события только начинают разворачиваться, – произнес Роуленд. – Кто-то может звонить со срочным сообщением. Хочешь ответить?
Джини внимательно смотрела на этого загадочного полунезнакомца. Тяга к нему овладевала ее телом с поразительной, непреодолимой мощью.
– Нет, не хочу, – честно ответила она.
– И я не хочу, – откликнулся Роуленд.
Итак, главные слова были сказаны. Теперь от былой нерешительности в нем не осталось и следа. С неожиданной горячностью он прижал ее к себе. Под звонки телефона Роуленд начал исступленно целовать ее волосы, глаза и наконец – губы. Желание было слишком сильным, а потому все произошло с молниеносной быстротой: Джини раскрыла рот навстречу его жарким поцелуям, вскрикнула, когда его ладони прикоснулись к ее грудям… Потом перестал звонить телефон, а Роуленд наконец запер дверь. Все это было позже. Но ни один из этих двоих в полутемной комнате при всем желании не смог бы вспомнить, когда именно.
* * *
Прошло немало времени, прежде чем Джини выскользнула из кровати и отправилась в ванную. В темноте она чувствовала себя ослепшей. Однако слепота еще долго не проходила и после того, как Джини включила свет. Ванная была отделана добротно и даже с претензией на роскошь, которая, впрочем, не была чем-то необычным для отелей такого класса. Со всех сторон стерильной чистотой сияли мраморные облицовочные плиты, на зеркальной полке в беспорядке были разбросаны вещи Роуленда – зубная щетка, расческа, бритвенные принадлежности. Одно зеркало висело над раковиной, второе было закреплено на противоположной стене. Благодаря двойному отражению в зеркалах создавалась иллюзия, что в неподвижной ванной кипит жизнь, – даже прожилки мрамора казались пульсирующими. Джини изо всех сил сосредоточилась – ей хотелось видеть в зеркале только себя.
«Секс чем-то похож на боль, – пришла ей в голову мысль. – Нет его – и забываешь, какую страшную силу он может обрести над тобой». Теперь в зеркале были видны все последствия этой «страшной силы»: ее отпечаток хранили распухшие губы, раскрасневшаяся кожа, все тело Джини – там, где его обнимали, трогали, стискивали руки Роуленда. Она нежилась в болезненной истоме, еще не прошедшей после недавней плотской близости. Бедра ее до сих пор были влажны. Она пахла сексом, источала секс, с наслаждением ощущала внутри себя последствия восхитительного землетрясения, имя которому – секс. Эти остаточные толчки внутри ее возникали при воспоминании о том, как Роуленд умело и ловко проделывал с ней сначала одно, потом другое.
Сначала одно, потом другое… Не в этом ли выражалась ее скрытая суть? Не это ли мера ее предательства? Вопреки непреклонной уверенности в собственной добродетели, вопреки всем обетам верности она тем не менее оказалась здесь, в ситуации, которая не могла ей привидеться даже в кошмарном сне. Да скажи ей кто-нибудь раньше о том, что такое возможно, она в лучшем случае подняла бы такого человека на смех. Но вот теперь она сама сделала этот выбор и, что самое страшное, получила величайшее наслаждение. Что только усугубляло степень ее чудовищной неверности.
И откуда только раньше бралась у нее эта тупая, упрямая, наивная убежденность в том, что подобное может дать ей только Паскаль? Почему она была так уверена, что любовь изменяет саму природу полового акта, придавая ему силу и остроту, которых люди, занимающиеся сексом без настоящей любви, якобы просто не способны почувствовать? Ей подумалось, что с ее стороны это было чисто женской ошибкой, чисто женским заблуждением. Потому что ни один мужчина на свете не признается, что когда-либо думал так же, как раньше думала она. Однако все ее нынешние рассуждения отчего-то повисали в воздухе. А объяснялось все просто: то, что на первый взгляд казалось весомым доказательством, оказывалось на самом деле попыткой обелить себя. Джини не могла не видеть лживости собственных мыслей, глядя в зеркало на свое лицо. Она чувствовала свою неправоту нутром, еще хранящим остатки наслаждения от недавнего пиршества плоти. Предав любимого человека, Джини узнала себя с совершенно новой стороны – на редкость неприглядной.
Набрав воды, она забралась в ванну, а затем вернулась в спальню. Сквозь задернутые шторы в комнату проникал слабый свет. Роуленд Макгуайр лежал на спине, расставив локти и положив ладони под затылок. При ее появлении он повернул голову. Подойдя к кровати, Джини опустилась рядом с ним. Обнаженным он выглядел просто потрясающе. Его рельефное тело еще блестело от пота. Она потерлась щекой о твердое плечо Роуленда, прикоснулась губами к его коже, ощутив соленый привкус. Осторожно обняв Джини одной рукой, он притянул ее к себе. Его ладонь легла на ее бедро.
Близость в сочетании с безмятежностью и покоем – это ощущение тоже казалось новым. Оба некоторое время молчали. Джини было хорошо с Роулендом. Воспоминания о его страстных поцелуях и объятиях теплыми волнами омывали ее. И все же именно она решилась разрушить эту идиллию.
– Такое в жизни случается только раз, – проговорила Джини. – Так и должно быть – только один раз, не больше. Ничего подобного не случалось со мной в прошлом, не должно произойти и в будущем. Это было просто совпадение обстоятельств, случайность…
– Ошибка?
– Нет. – Она смотрела ему прямо в глаза. – Я так не сказала. Ни один из нас не стремился к этому намеренно, вероятно даже, вовсе не желал, чтобы это произошло. Но тем не менее это случилось. И если мы никогда больше не будем вспоминать, говорить об этом… Лучше…
– Относиться к этому как к какому-нибудь небесному явлению – затмению, например, или кратковременной аберрации? – Он тоже не сводил с нее внимательных глаз.
– Не знаю… – Джини избегала прямого ответа. – Может быть. Аберрация… Как бы ты сам истолковал это слово? У него есть точное определение?
– Могу дать тебе словарное толкование: отход от правильного пути, отклонение от нормы.
– Вот-вот, – ухватилась она за подсказку. – Именно отклонение. То, чего ни один из нас не позволил бы себе, о чем даже не подумал бы в нормальных обстоятельствах.
– А разве обстоятельства были такими уж ненормальными? – Убрав руку, Роуленд сел в постели.
– Думаю, что да.
– Гостиничный номер. Мужчина и женщина. Неожиданный порыв. Что же здесь ненормально?
– Во всяком случае, так мне кажется. – Она отвела взгляд в сторону. – Я люблю Паскаля, Роуленд, и то, что произошло между нами, ничего не меняет.
Макгуайр бросил на нее острый, пытливый взгляд, но ничего не сказал. Взяв со стула свои вещи, он начал одеваться. Джини сидела, наблюдая за ним и нервно комкая в пальцах край простыни. Ее волновал вопрос, какой она сейчас предстала в его глазах: излишне наивной или неискренней? Очевидно, он счел ее склонной к самообману. Эта мысль вызвала в ее памяти одну картину из прошлого, которую ей вовсе не хотелось бы вспоминать.
– Однажды меня уже предупреждали об этом, – взволнованно проговорила она. Роуленд, застегивавший ремень, обернулся. В глазах его было любопытство.
– Меня предупреждал один мужчина. Как его звали, не имеет значения, тем более что его уже нет в живых. Он говорил мне: такие вещи случаются, и ничто тебя от них не спасет – ни чувство долга, ни моральные принципы, ни клятвы.
Даже любовь. По его словам, люди еще не придумали защиты от…
– От чего?
– От всего этого, – удрученно обвела Джини рукою кровать. – От плотского желания. От влечения. Оттого, что тебя иногда так тянет к другому человеку, что напрочь забываешь об осторожности. Он предупреждал, как сильны бывают иногда такие порывы. Помню, я разозлилась на него. Сказала ему, что он заблуждается. – Она поднялась. – Это было год назад. Через несколько дней после нашего разговора его убили. А теперь я вижу, насколько он был прав.
– И кем же этот мужчина был – твоим любовником?
– Нет. Совсем нет. Я писала о нем статью, только и всего. Я была там с Паскалем. Я не сплю с кем попало. Сообщаю тебе об этом на всякий случай, Роуленд.
– Я и не думал об этом. В моих словах даже намека на это не было… – После секундной заминки Роуленд застегнул ремень и потянулся за пиджаком и галстуком.
– Что ж, пусть будет по-твоему, – продолжил он неожиданно. – Итак, ничего этого не было. Всего лишь сон. Галлюцинация. Отступление от сценария. Отсебятина. Фантазия.
– Именно так я и объясню все Паскалю, ладно? – пробормотала Джини, опасаясь посмотреть ему в лицо.
– А разве ты рассказываешь Паскалю о своих снах, грезах, фантазиях?
– Нет. Конечно, нет.
– Тогда и об этом лучше не надо.
– Значит, мне солгать?
– Да, солгать. Скорее, умолчать о правде.
Джини наконец осмелилась взглянуть на него. Но он стоял к ней спиной, лица его не было видно.
– А ты лжешь, Роуленд? Ты хорошо умеешь лгать?
– Просто отлично. Когда это необходимо.
– И мне солжешь?
– Естественно. Без малейших колебаний. Так, что ты и не заподозришь ничего. – Он снова оглянулся на Джини и, к ее удивлению, вплотную подошел к ней. Забрав у нее блузку, которую она все еще растерянно держала в руках, Роуленд обнял ее за плечи.
– Говорю тебе это только сейчас, больше ты от меня этого никогда не услышишь, – тихо произнес он, прижимая ее к своей груди и поглаживая по волосам. – Даю тебе слово: я никогда и никому не расскажу о том, что произошло сегодня вечером. Я никогда не буду говорить об этом, ни при каких обстоятельствах, ни с кем – ни с мужчиной, ни с женщиной. Если хочешь, чтобы это событие было стерто из твоей жизни, то можешь считать, что это уже произошло. Обещаю тебе: никаких последствий. С нынешнего момента я буду относиться к тебе точно так же, как относился раньше, до нынешней ночи. И ты будешь так же относиться ко мне. И никто ни о чем не догадается.
– Ты в самом деле сможешь?
– Да. Я хорошо умею скрывать свои чувства. Еще в детстве научился. И с тех пор постоянно совершенствовался.
– Чувства тут совершенно ни при чем. – Джини отстранилась от него. – Это только секс…
– Тем лучше. О сексе я забываю еще быстрее.
Отойдя от нее, он принялся собирать с пола предметы, оброненные ранее в горячке: бумажник, ключи… Его завидное самообладание, а также тон его реплик не могли не уязвить Джини, и она презирала себя за это. Ее теперешняя обида казалась ей красноречивым примером так называемой женской логики: начинать дуться, когда мужчина безропотно выполнил все твои условия. Стараясь не поддаваться этому постыдному чувству, она начала медленно одеваться.
Роуленд в это время уже стоял у одного из факс-аппаратов, читая накопившиеся послания. Джини не имела представления, когда пришла вся эта информация: до, во время, после?
– Все представительства фирмы Казарес закрыты на ночь. Ну естественно. – Он поднял глаза от глянцевого листка. – Может быть, они и не отвечают на телефонные звонки, но то, что работают, – это точно. Готовят официальную версию кончины Марии Казарес, которую надлежит огласить завтра. Лазар проводит пресс-конференцию. Здесь написано: вторник, одиннадцать часов дня.
Преодолевая неловкость, Джини постаралась попасть в тон:
– Значит, об обстоятельствах ее смерти ни слова?
– Нет. Сердечный приступ, внезапная остановка сердца – таковы были первые слухи. И с тех пор к ним не добавилось ничего нового. Никто так и не сказал определенно, когда и где она умерла. Но, уж во всяком случае, не в одном из собственных особняков, как поначалу болтали, – тут сомневаться не приходится. Я успел навести кое-какие справки. Ее увезли на машине «скорой помощи» в частную католическую больницу – клинику «Сент-Этьен». Марию Казарес и раньше там лечили. Хорошо бы теперь узнать, когда и откуда ее забрала «скорая помощь».
– Если наши предположения верны, то она принимала «белую голубку». Но сколько времени – два дня, три?
– Думаю, что все-таки три. Однако это по-прежнему домыслы, которые, боюсь, домыслами и останутся. На разговорчивость врачей и прочих представителей клиники рассчитывать не приходится.
– А результаты вскрытия? Неужели они в конце концов не станут известны?
– Не знаю. Полагаю, здесь все зависит от Лазара, вернее, от степени его влияния. Слишком уж быстро опустилась завеса секретности – ничего толком не разглядишь.
– А показ коллекции? Она должна была лично появиться на нем в среду. Неужто отменят?
– Похоже на то. В любом случае узнаем завтра на пресс-конференции. Посмотрим, удастся ли что-нибудь разнюхать Линдсей. Я распорядился, чтобы ей передали, как только она объявится. Прохлаждается, наверное, где-нибудь вместе со своим Марковым. Должны бы сидеть сейчас в «Гран-Вефуре», но, видно, выбрали местечко поинтереснее. Не исключено, что Линдсей до сих пор ни о чем не знает. Хотя, если подумать… – Он обернулся в тот момент, когда Джини надевала жакет. – Ну что, может, попытаем счастья с твоей Шанталь? Есть основания надеяться, что у нее может находиться Стар. Да и Майна тоже. Улица Сен-Северин, говоришь?
– Да, это там, где церковь святого Северина, что в Латинском квартале. Примерно в четверти часа езды отсюда. – Джини посмотрела на свои часы. – Но Роуленд, сейчас пятнадцать минут двенадцатого…
– Понимаю, для визита поздновато. – Он пожал плечами. – Вместе с тем внезапность дает нам существенное преимущество.
– Скорее всего это просто очередной ложный след. Разыскивая этого Стара, иной раз невозможно удержаться от мысли, что гоняешься за призраком. Кажется, уже приблизилась к нему, но всякий раз он растворяется как дым.
Сейчас они вдвоем стояли у двери. Роуленд нажал на дверную ручку, и Джини с чувством внезапной обреченности подумала, что не сможет долго прожить в обстановке притворства.
Интересно, чувствует ли он то же самое? По его виду не скажешь… Но, прежде чем открыть дверь, Роуленд замешкался и медленно повернулся к Джини лицом. Теперь было отчетливо видно, как оно напряжено. Остановив взгляд на ее губах, он явно хотел ей что-то сказать, но не решался.
– Я хочу еще раз поцеловать тебя, – наконец с трудом выговорил он. – Понимаешь?
– Нет, Роуленд, не надо. Мы должны прекратить это, причем прекратить немедленно. Ты же сам говорил…
– Да, говорил, – снова замялся он, а затем медленно поднял руку и полуобнял женщину, которую словно только что заново открыл для себя. – Ты мне только одно скажи, прежде чем мы уйдем отсюда. – Роуленд наморщил лоб. – Твоя прическа… Ты что, сама так постриглась? Зачем? И когда?
– Когда вернулась из Сараево. Сама не знаю точно, зачем мне это понадобилось… – Джини на секунду умолкла. Роуленд не торопил ее, но по его глазам было видно, что он ждет ответа – точно так же, как в тот день на подъездной дорожке возле дома Макса. – Мне было очень плохо. Хотелось что-то изменить в себе. И я избрала самый легкий путь, чисто женский: ничего не меняя внутри, изменила только внешность. Взяла маникюрные ножницы и откромсала себе волосы. Раньше они у меня длинные были. – Она подняла на него вопрошающий взгляд. – Что, ужасно выгляжу?
– Нет. Ты мне нравишься такая. Я почувствовал это еще в Англии, после встречи с Митчеллом. Именно тогда… Но это уже не важно. Нам пора.
На самом деле это было важно. Джини понимала это. Она знала, что понимает это и Роуленд.
– Ты мне тоже нравишься, – произнесла Джини, когда он уже открывал дверь. – И хочу, чтобы ты знал это.
– Чем же я тебе нравлюсь?
– Тем, что очень проницательный. Решительный, быстрый. Еще ты нравишься мне за те слова, которые не говоришь…
– Я тоже оценил твое молчание. Оно мне понравилось в тебе в первую очередь…
Несколько секунд они не говорили ни слова. Потом Роуленд взял ее за руку, и голос его зазвучал совершенно по-новому:
– Надо поторопиться. Итак, улица Сен-Северин. Нам следовало быть там уже два часа назад. И на что только ушли эти два часа?
– Всего лишь небольшая заминка, причудливый выверт сюжета. Мы пренебрегли своими служебными обязанностями, – ответила Джини, когда они уже входили в кабину лифта. – Жми на первый, Роуленд. Надо наверстывать упущенное.
Гостиничный вестибюль гудел от репортеров как улей. Роуленд тут же нырнул в кучку знакомых англичан. Сперва он внимательно слушал, потом заговорил. Его голос был тих и спокоен, жесты уверенны.
– Что ты там делал среди них? – поинтересовалась Джини, когда он, выскочив из стеклянных дверей отеля, садился следом за ней в только что пойманное такси.
– Собирал информацию. Распространял дезинформацию. Одним словом, вновь входил в образ. – Он задорно улыбнулся. – А ну-ка, Джини, напомни мне первое правило журналистики.
– А-а, знаю. Мне отец не раз о нем говорил. Именно об этом правиле ты недавно забыл. Узнай, проверь, перепроверь.
– Это правило номер два, – метнул Роуленд в ее сторону острый взгляд. – А о первом мы забыли оба.
– Как же оно звучит?
– Всегда быть впереди стаи.
* * *
Улица Сен-Северин и так была коротенькой и узенькой, но еще короче и уже казалась оттого, что над ней нависала громада церкви. Тяжеловесные украшения церковных стен, возвышавшихся над тротуаром, подавляли своим мрачным величием. Каменные химеры будто норовили просунуть головы в окна домов на противоположной стороне улочки, где тесно лепились друг к другу алжирские и марокканские ресторанчики, наперебой предлагавшие прохожим кускус и кебаб. Где-то в вышине, под шпилем, переливчато пробили куранты. Именно в этот момент Стар затащил Майну под темные своды храма. Внутри царили тишина и сумрак.
– Полдвенадцатого, – вполголоса объявил он. – Подожди здесь. Без меня – ни шагу. Через десять минут вернусь, самое большее – через пятнадцать.
– Можно мне с тобой, Стар?
– Нельзя. Шарфа не снимай, держись в тени. – Стиснув обеими руками ладони девушки, Стар пронзил ее гипнотическим взглядом своих прекрасных глаз. – Ты очень нужна мне, Майна. Обещай же, что будешь ждать меня здесь.
Перебежав на другую сторону улицы, он исчез в неприметной двери, зажатой между двумя ресторанчиками. Майна глядела на дом, в который вошел ее спутник. Судя по всему, над ресторанами размещались жилые комнатки. До их окон от входа в церковь было рукой подать – не более пяти метров. Оконца, в которых горел свет, были задернуты тюлевыми занавесками. В одном вспыхивали отсветы телевизора, в другом двигался чей-то неясный силуэт. Больше ничего.
Девушка боязливо выглянула на улицу. В этих ресторанах должен быть телефон-автомат. Если Стар и в самом деле вернется только через пятнадцать минут, то можно поспешить и, если повезет, дозвониться до Англии. Денег у нее не было, однако можно было попробовать перевести стоимость звонка на счет того, кому звонишь, хотя она и не знала точно, как это делается во Франции. Майна уже сделала один шаг, однако страх оказался сильнее. Нет! Стар непременно вернется, чтобы застукать ее как раз в тот момент, когда она направляется к телефону. Уж лучше подождать.
Она посмотрела на часы. Со времени его ухода прошло лишь две минуты. Весь вчерашний день и сегодня с утра он обещал, что позволит ей позвонить, но едва доходило до дела, как выяснялось, что что-то опять не так. То он просто говорит «нет», то ему надо дождаться какую-то подругу, то им вдвоем обязательно нужно идти куда-то на встречу с кем-то. Но куда и с кем, неизменно оставалось секретом. Ну вот сейчас, например, с кем он встречается? А днем? Какая-то старая карга, вся в черном, которая все время шаркала ногами и бормотала что-то себе под нос. И эта странная квартира – огромная, с затхлым воздухом, безумным количеством побрякушек и распятий на стенах. От одних этих аляповатых картин с изображением Христа оторопь берет.
Майна тихо сидела в углу, пока Стар и эта ужасная старуха переговаривались о чем-то вполголоса по-французски. И та во время разговора все поглаживала его по руке, заглядывала ему в глаза, готова была чуть ли не на колени перед ним встать, точно он для нее был каким-то божеством. При этом старая развалина постоянно твердила что-то о Марии. Это было единственное слово из их разговора, которое Майне удалось разобрать. Мария то, Мария се… Прежде чем отправиться на квартиру к старухе, Стар дал Майне покурить «травки». «Косяк» оказался крепким, однако на сей раз она не «улетела». Напротив, ей стало дурно. Было такое впечатление, что она попала в какое-то тесное замкнутое пространство, точно ее, будто какую-нибудь белку, посадили в клетку. Голова шла кругом, мозг словно плавился. Любая мысль, едва зародившись, тут же угасала. В квартире старухи и без того было жарко и душно, а тут еще Стар усадил ее на стул возле самой батареи, отчего ей стало еще хуже.
В конце концов под странный воркующий говорок старухи Майна начала сползать со стула, точно зная, что в следующую секунду или потеряет сознание, или ее прямо здесь же стошнит. Подхватив подружку под руки, Стар, не скрывая раздражения, отволок ее в ванную. В этот момент он был зол как дьявол. Причина этого раздражения заключалась в старухе: все, что та говорила ему, вызывало у него бешеную злобу. Несмотря на головокружение, Майна сразу же поняла это.
– Старая глупая сука, – прошипел Стар, когда они вышли на свежий воздух. – Вчера от завтра отличить не может. Все планы мне спутала. Завтра опять сюда переться.
– Но почему, Стар? – удивилась Майна, тут же испугавшись собственной смелости. Однако на сей раз, проявив редкую снисходительность, он ответил:
– Потому что мне надо здесь кое с кем встретиться. С подружкой одной. Она должна была ждать меня здесь, но ничего не получилось, поскольку эта старая кочерыжка вечно путает понедельник со вторником. Ну ничего, у меня еще есть время. – Стар внезапно остановился. – Вон ту аптеку видишь? Пойди купи там краску для волос. Вот, возьми. – Он сунул ей в руку деньги. – Да пошевеливайся, не тяни. Сам я не могу. Мужчина – и вдруг покупает краску, которой пользуются женщины. Меня там сразу запомнят. Лучше ты. Ну давай, живее.
Майна взяла деньги. В ее душе теплилась надежда, что в аптеке есть телефон. Но его там, как назло, не оказалось. Отыскав пакетик с нужной краской, она расплатилась в кассе. В голове ее возник вопрос, не была ли подругой Стара, с которой он должен был встретиться, женщина, виденная ею в аэропорту, – та, которую он назвал Марией Казарес. Выйдя из ванной в старухиной квартире, Майна из любопытства заглянула в спальню. Эта спальня была похожа больше на святилище – там стояла огромная кровать, покрытая розовым шелковым одеялом на пуху, и повсюду были фотографии Марии Казарес. Этих фотографий были десятки, и торчали они везде, куда ни кинь взгляд, – на столах, комодах, стенах комнаты.
«Хотя нет, – мысленно поправила себя Майна. – Мария Казарес не друг Стару. Она его враг. Он сам говорил».
Стоять на пороге церкви было зябко. Стара не было уже пять минут. Девушка бочком выскользнула наружу и крадучись пошла через улицу, готовая в любой момент шмыгнуть обратно. Запахи жареного мяса и пряностей пьянили ее. Прильнув к витрине ресторана, она только сейчас осознала, что умирает с голоду. Стар никогда не хотел есть. По крайней мере не говорил об этом. Прошло уже несколько часов, с тех пор как они ели в последний раз. В зеркале рядом с дверью ресторана, очень близко от себя, Майна увидела странную девицу и вздрогнула. До нее не сразу дошло, что эта девушка, вид которой так потряс ее, – она сама. Майна ошеломленно глазела на собственное отражение. Повернувшись к зеркалу боком и сняв с головы шарф, она скорчила себе рожу. Слезы готовы были брызнуть из ее глаз. Стар собственноручно постриг ее, а потом она покрасила себе волосы. Когда краска высохла, он позволил ей всего секунду поглядеться в ручное зеркальце, а потом несколько минут приговаривал, какой она стала красавицей. Он действительно казался очень довольным.
«Хороша красавица», – с горечью подумала Майна. Наоборот, сейчас она выглядела настоящей уродиной. Краска взялась не очень хорошо, и волосы Майны приняли вульгарный оттенок ржавчины. Они пучками сухой обгоревшей травы торчали на голове во все стороны. Майна была похожа на беженку, изгоя… Отшатнувшись от зеркала, она бросилась обратно, плотнее укутывая голову шарфом. Что, если сейчас кто-то обратил на нее внимание? Их и так видели сегодня днем, через пять минут после того, как они вышли от той старухи. К счастью, это был не policier.
type="note" l:href="#n_26">[26]
От блюстителей порядка Стар всегда предпочитал держаться подальше – едва завидев человека в форме, он сразу же старался бесследно исчезнуть. Их видел мужчина в обычном костюме, в обычном «Ситроене» без каких-либо официальных опознавательных знаков. Притормозив, мужчина позвонил по мобильному телефону и, продолжая разговаривать, вылез из машины.
Однако они уже неслись прочь, не чуя под собой ног. Огибали углы, ныряли в подворотни, забегали в какие-то лавочки, таились, потом опять выскакивали наружу, путая след в лабиринте узких улочек… Когда они наконец остановились, Майна задыхалась. Стар был бледен как смерть, даже губы посинели.
– Видела его? – вцепился он ей в предплечье. – Господи Иисусе, от них тут спасу нет! Полиция, сыщики в гражданском. В машинах. На улице. Он видел твои волосы. Я заметил, как он смотрел на тебя. Нужно снова что-то делать. Нужно опять менять твой облик.
Стар крепко обнял ее.
– Майна, ты знаешь, что они сделают со мной, если поймают нас вдвоем? Они посадят меня в тюрьму!
Майна попыталась уверить его, что не позволит им сделать этого. Она объяснит им, что добровольно пошла за ним. Но Стар не слушал ее. Он спешно притащил ее обратно на чердак со знакомой кроватью под лоскутным покрывалом и заставил немедленно перекраситься. Пока Майна красила волосы, Стар напряженно сидел за столом в углу. Он даже не позволил ей воспользоваться ванной – а вдруг кто-нибудь из соседей заметит следы краски и заподозрит неладное! Поэтому ей пришлось красить волосы над тазиком, в то время как Стар восседал на стуле, осыпанный рыжими локонами и завитками, которые сам состриг с ее головы. Они были повсюду – на столе, на полу. Но он, казалось, не видел их. Он читал Таро, раскладывая карты: крепость, влюбленные, повешенный, дама денариев, король кубков. Его прекрасное лицо потемнело. По этому лицу Майна смогла безошибочно определить: карта – дрянь. И то, что произойдет следом, она тоже знала: Стар в ярости смахнет карты на пол и с размаху запустит стулом в противоположную стену… Стул с оглушительным треском развалился на части.
– Поторапливайся! – Стар рухнул на кровать и уставился в потолок, сжимая и разжимая пальцы. – Ну когда же ты наконец высушишь свои волосы, Майна? Иди сюда. Поговори со мной. Погладь мне лоб.
Майна сделала все, как он велел. Она робко подползла к нему и погладила сперва его волосы, потом лицо.
– Что-то не так? Может, скажешь мне, Стар? – тихо спросила она.
– Карта была плохая. – Он поймал ее руку. – Не понравилось, как легла. Ты, главное, не останавливайся, Майна.
Только ты умеешь так гладить меня. Ты обладаешь настоящим даром умиротворения. Погладь меня нежно-нежно. Вот так. Вот так…
Майна продолжала гладить его лоб. Ее душу наполняла гордость, к которой все же примешивался страх: сейчас от Стара можно было ожидать чего угодно. Ей было холодно – волосы еще не высохли, тоненькие черные ручейки текли с них на плечи и на рубашку. Прошло немало времени, прежде чем это произошло: она почувствовала, как Стар вдруг напрягся, и снова она определенно знала, что последует теперь. Обхватив ее за талию, Стар открыл глаза и уперся в нее долгим немигающим взглядом. Казалось, он смотрит ей прямо в душу, видит ее насквозь. Его лицо застыло словно маска, ни один мускул не выдавал движения жизни. Потом Стар отвел ее руку от своего лица и положил себе на грудь, опуская все ниже, пока не прижал к паху.
Майна поняла, чего он от нее хочет. Накануне он уже показывал ей, что нужно делать в таком случае. Ей надлежало гладить бедра и пах Стара, снова и снова шепча его имя. Его глаза закрылись. Это был знак: пора расстегнуть на нем джинсы и высвободить пенис. Стар называл эту часть тела более коротким термином, который заставлял Майну краснеть от стыда, потому что, кроме Стара и Кассандры, среди ее знакомых не было никого, кто столь открыто и бесстыдно употреблял бы это словечко. К счастью, самой ей не приходилось произносить его вслух – ее задачей было только бережно массировать то, что это слово обозначало. И еще постоянно произносить имя Стара, шепча его легко, с придыханием. Лежать надо было тихо и спокойно в ожидании, когда он скажет: хватит.
Когда он в первый раз просил, даже уговаривал ее сделать это, Майна подумала, что таким, наверное, бывает иногда начало сексуальной близости. Сама она полагала, что это начинается с поцелуев, но, по-видимому, некоторым мужчинам нравилась иная прелюдия. Тогда Майна попыталась уверить себя в том, что знает, каким будет следующий шаг. Все должно было произойти так, как о том рассказывала Кассандра. К тому же о таких вещах немало говорилось на уроках биологии – в школе эта тема была буквально разложена по полочкам. Сначала Стар должен достаточно возбудиться, потом кровь наполнит пещеристое тело, и произойдет то, что учитель называл эрекцией. Правда, у Кассандры и для этого процесса было другое определение – она называла это предельно просто: «У мужика встает». После эрекции Стар, конечно же, поцелует ее, и тогда они займутся любовью.
Несмотря на некоторую терминологическую путаницу, которую ей до конца так и не удалось преодолеть, Майна считала себя достаточно подготовленной в данном вопросе. У нее вовсе не было намерения окончить век старой девой. Вместе с тем ей хотелось, чтобы потеря девственности стала для нее особым, торжественным событием, а не последствием торопливой и бездумной случки, как это выглядело в описании Кассандры. Нет, это должно быть чем-то вроде красивой, величественной церемонии, которую не забудешь никогда в жизни. Пусть это будет ее подарком любимому человеку – а любила она Стара. И когда он впервые заговорил с ней о проблемах плоти, она решила, что тот самый заветный момент вот-вот наступит.
Но тут выяснилось, что ни учебники, ни рисунки ничего не стоят, когда от теории переходишь к практике. Должно быть, она перевозбудилась и слишком нервничала, а потому допустила какую-то техническую ошибку. Как бы то ни было, когда Майна расстегнула джинсы Стара и взяла в руку его плоть, даже когда начала нежный массаж, ничего не произошло. Стар по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Но вместе с тем он не проявлял признаков раздражения, не пытался инструктировать ее, и она понемногу осмелела.
Сначала Майна гладила его прекрасный поджарый живот, потом запустила пальцы в темные лобковые волосы. Ее указательный палец робко коснулся члена, который поразил ее одновременно своими размерами и необычайно шелковистой кожей. Взяв его в руку, она испытала восторг – ей захотелось даже нагнуться и поцеловать его, потому что любовь к Стару, к тайнам его тела переполняла ее. Однако она не решилась на это. Майна продолжила массаж и, кажется, в какой-то момент была даже близка к успеху: мягкая плоть как будто встрепенулась, однако слабый проблеск жизни тут же угас, и все осталось по-прежнему. Ею начинало овладевать отчаяние.
– Он у них встает, – поучала когда-то ее Кассандра. – Встает, как риф из моря. Люблю смотреть на это. Смотришь и чувствуешь свою силу. Поверь, Майна, это просто класс.
Так в чем же она ошиблась? Майна сжала пальцы чуть сильнее. Все выглядело в точности, как на рисунке. Пенис смотрел на нее словно глаз – третий глаз Стара. Майна тихонько заплакала, стараясь не показывать слез. Она наконец поняла, в чем было дело. Стар не любил ее, он даже не испытывал к ней ни малейшего влечения. А она оказалась просто неуклюжей дурой – не смогла пробудить в нем желания.
– Стар, – прошептала Майна, когда эта пытка стала невыносимой. – Скажи, Стар, что-нибудь не так? Ты не этого хочешь?
Стремительно поднявшись, Стар сел в постели. Его движения были быстрыми и плавными, как у кошки. Отведя руку, он с размаху ударил Майну по лицу. Ударил всей ладонью, изо всех сил. Удар получился настолько мощным, что она слетела с постели и ударилась о стену.
Майна скрючилась на полу, боясь плакать. Стар рывком заставил ее подняться. Он весь трясся от ярости, в глазах его мерцал зловещий огонь, вселявший в нее ужас.
– Все так, – сказал Стар, с силой встряхнув ее. – Все в полном порядке, ты поняла меня? Ты думала, мне секс нужен? – встряхнул он ее еще раз. – Думала, мне трахнуться с тобой охота? Так знай же: ничего этого мне не надо. Ничего! Это только простым людям нужно. Мелким людишкам.
И тогда Майна дала волю слезам. Слезы душили ее, голова болела от удара, но больнее всего было оттого, что он не понял ее и не хотел понимать.
– Но я же люблю тебя, Стар, – прошептала она сквозь всхлипывания. – Люблю так сильно. Вот и подумала, что ты, наверное, хочешь моей любви. Если бы ты только захотел, то я не задумываясь…
– А ты это делала когда-нибудь? Хоть однажды? – Стар встряхнул ее в третий раз. И когда Майна, заливаясь слезами, пробормотала «нет», он обнял ее – очень крепко – и начал покачиваться вместе с нею взад-вперед.
– Вот и хорошо, – нежно бормотал он. – Очень хорошо, Майна. Ты должна понять: мы не такие, как все. Мы – особые. И то, что между нами, – особое, не такое, как у обычных людей. Мы общаемся, Майна. Именно общаемся, а не трахаемся! Мы общаемся глазами, разумом, душой. Вот какая связь существует между нами, Майна. Вот чего я хочу.
От удивления Майна перестала плакать и уставилась на него. Его лицо в самом деле было необычным, оно буквально излучало убежденность. После этого и слова его показались ей необычными – самыми странными и прекрасными из всего, что было сказано на земле за всю историю человечества. Однако тут же в душе Майны пропищал тонкий предательский голосок сомнения: а не говорил ли он того же кому-нибудь еще, до нее?
Впрочем, не прожив и секунды, это подозрение бесследно исчезло. Стар снова был сама доброта и мягкость. Заключив Майну в объятия, он осыпал поцелуями ее лицо, утверждая, что она самая замечательная и прекрасная из всех, кого ему приходилось встречать на жизненном пути. И Майна верила, верила всей душой огню в его глазах и взволнованной дрожи в голосе. С тех пор вспышек бешенства больше не повторялось – только намеки на недовольство, вроде рокота еще не пробудившегося вулкана. Однако и этих намеков было достаточно, чтобы понять, какая страшная, яростная сила скрывается внутри этого человека.
«Ему больно, – сочувственно размышляла Майна, торопливо ныряя обратно в сумрак храма. – Так больно, что эту боль ничем не уймешь – никакими поглаживаниями, никаким шепотом». В последнее время не помогала даже игра с оружейным каталогом, которую он когда-то так любил. А ведь раньше, стоило ему блеснуть познаниями в этой области, и настроение у него сразу же поднималось – как минимум на час.
Майна поднесла часы вплотную к глазам. С момента ухода Стара прошло уже почти двадцать минут. Ей внезапно стало страшно, что он не вернется, что она надоела ему и он решил ее здесь бросить. Она подняла глаза на освещенное окно, но там по-прежнему никого не было видно. В конце улочки только что притормозило такси. Майна слилась с тенью – сейчас она была пленницей любви и страха, мучительных переживаний и неопределенности. Сочетание этих обстоятельств – самое мощное оружие в руках мужчины, когда он хочет добиться от женщины покорности. Но Майна не знала этого.
К счастью, менее чем через минуту муки ожидания закончились. Из груди девушки вырвался вздох облегчения: на противоположной стороне улицы застыл, появившись из двери, Стар. Майна устремилась ему навстречу, туда, где на мостовую падал свет из ресторанных витрин, но остановилась, завидев двух человек, вышедших из такси. Эти двое – мужчина и женщина – уже шли в ее направлении. Они разглядывали номера на дверях домов и переговаривались по-английски. Мужчина говорил глубоким сочным голосом, женщина – потише.
Стар, обычно такой осторожный, казалось, не видел их. Он остановился, только когда подошел к ней, но и после этого смотрел на нее так, словно она была сделана из стекла. Можно было подумать, что он рассматривает сквозь нее стену церкви. По его лицу струились слезы.
– Стар, слушай, вон те люди – англичане, – прошептала Майна, схватив его за руку. – Давай отойдем в сторонку, а то тут слишком светло.
Однако он не сдвинулся с места. Казалось, он не слышал ее. Мужчина и женщина были уже совсем близко, метрах в десяти. Перепуганная насмерть Майна попятилась обратно к церкви, таща за собой Стара. Он издал какой-то звук – страшный, похожий на низкий стон. Майна никак не могла нащупать дверную ручку, но наконец нашла ее и открыла дверь.
– Не надо, Стар, миленький. Не надо, – снова горячо зашептала она, прикрывая его рот своей ладонью. Сама трясясь от страха, Майна буквально втолкнула его внутрь и захлопнула за собой дверь. Церковь была пуста. Лишь несколько свечей, мерцающих в глубине, освещали ее. Стар обессиленно привалился спиной к двери и сполз вниз. Майна стояла, затаив дыхание. Ее внимание было сосредоточено на звуке доносившихся с улицы шагов и на Старе, сидевшем на корточках, уткнувшись лицом в ладони. Звук шагов неожиданно смолк.
– Вот он, этот дом, – проговорил мужчина. Сейчас его слова отчетливо доносились до слуха Майны. – А вон и те окна – с тюлевыми занавесками. Кто-то там есть: свет горит и телевизор работает.
Майна замерла, прижавшись ухом к двери.
– Ну как, оба постучимся? – Теперь это был голос женщины. – Поздновато уже. Не надо бы их тревожить…
– Попытайся сперва ты. Женщин меньше боятся. Только смотри не сболтни чего лишнего. Если она там, то подойду и я. А пока постою здесь, у двери, чтобы не мельтешить зря.
Женщина, кажется, заколебалась:
– Что-то не так, Роуленд?
– Нет-нет. Ничего. Иди…
Майна услышала удаляющиеся шаги женщины. Мужчина остался на месте. Только дверь церкви отделяла сейчас его от Майны, которая была ни жива не мертва от страха. И тут, к ее удивлению, незнакомец дал волю чувствам, что было совсем уж необъяснимо. Насколько можно было судить, он сделал резкое движение, наверное, стукнул кулаком в стену рядом с дверью и довольно громко чертыхнулся, потом еще раз, уже потише. С противоположной стороны улицы раздался дробный стук, затем наступила тишина. Некоторое время спустя раздались голоса двух женщин, в том числе той, которая только что у церковной двери беседовала со своим спутником. Обе быстро говорили по-французски.
Разговор получился непродолжительным, дверь вскоре захлопнулась. Приблизились шаги.
– Ну и что – никакой Шанталь нет и в помине?
– Говорит, что нет. Уже несколько месяцев, как не живет здесь, а где теперь, никто не знает. И вообще, нечего незнакомым людям в двери стучать в такое время.
– Может, врала?
– Может быть. Но как проверишь? Она захлопнула дверь перед моим носом.
– Черт бы ее побрал! Что же нам теперь делать? Может, поедем обратно в отель? Мне надо хорошенько подумать.
– Выспаться – вот что тебе надо. На тебе лица нет…
– Я в полном порядке, – не слишком вежливо осадил женщину ее спутник. – Пропади все пропадом! У нас нет ни малейшего шанса… Руки связаны, напролом не попрешь, так что придется передать нашу информацию полиции. Ты же понимаешь, что вопреки всему, что она тебе наплела, Шанталь вполне может здесь находиться. А значит, и Стар. И Майна тоже.
– Понимаю, Роуленд. Ты прав, мы поступили опрометчиво. Не надо нам было заявляться сюда вот так. Если они находятся здесь или поддерживают связь с этой женщиной, то можно считать, мы их спугнули.
– Согласен. Похоже, ты права. Ну что ж, нам, пожалуй, ничего другого не остается, как вернуться. Поехали в «Сен-Режи»…
Голоса заглушил звук удаляющихся шагов. Наконец-то Майна смогла перевести дыхание. Она посмотрела вниз, на Стара. Ей показалось, что он ничего не слышит. Стар все так же сидел у ее ног на корточках, закрыв руками лицо.
Майна присела рядом с ним и обняла его за плечи. Его лицо было мокрым от слез. Она зашептала ему на ухо ласковые слова, уговаривая посмотреть на нее.
– Стар, – тихо произнесла Майна, – прошу тебя, не надо так. Что случилось? Что-то плохое? Только не плачь. У меня самой сердце разрывается, когда ты плачешь. Ну посмотри же на меня, Стар. Мы не можем оставаться здесь. Меня ищут. Они говорили о полиции. Нам нужно быстрее уходить отсюда.
– Она умерла. – Он поднял лицо от ладоней. – Мария Казарес умерла. Сегодня днем. Ближе к вечеру. Я услышал об этом по телевизору. Ее уже несколько часов нет в живых, а я до сих пор не знал об этом. И не чувствовал… – Из его горла раздался леденящий душу хрип, как будто его кто-то душил. – А карты врали. Карты, которые должны были предупредить меня. Я хотел ее смерти. Хотел. Но не такой. Не такой!..
Неожиданно Стар яростно взмахнул рукой, отчего Майна отлетела в сторону.
– А все ты виновата! Ты и эта старая сука! Если бы тебя не развезло, я бы остался ждать. И дождался бы! Я знал, что нужно остаться. Знал, что она придет, – и она пришла! Через час-другой после того, как ушли мы с тобой. Из-за тебя ушли, из-за того, что ты, дура долбаная, скулила и жаловалась не переставая: и жарко тебе, и душно тебе, и плохо тебе…
Он рывком поднял ее на ноги, яростно встряхнул и притянул к себе, так что ее лицо оказалось перед его глазами. В их сине-черной глубине появился знакомый зловещий блеск.
– Я мог видеть, как она умирает. Ты хоть понимаешь это? Сбылась бы моя мечта: я стоял бы и смотрел, как она подыхает у моих ног. А эта долбаная тупица Матильда выла бы и порывалась бежать за священником. Искала бы четки, иконку, будто какая-то картинка может кого-то спасти. И все это я видел бы собственными глазами! Ах, как бы я возликовал. Вот именно, возликовал! Потому что двадцать пять лет я ждал этого момента, но ты… ты… – Он запнулся, и лицо его исказилось до неузнаваемости. Майна, похолодев от ужаса, смотрела на него. Стар поднял руки и сомкнул пальцы вокруг ее горла.
– Что же мне делать с тобой, Майна, – убить тебя? – спросил он. Голос его уже не срывался, как прежде, и горящие яростным блеском глаза смотрели прямо ей в зрачки. – Я могу. Могу сломать тебе позвоночник, как какой-нибудь ящерице. Могу свернуть шею. И оставить тебя здесь, в церкви. Могу даже возложить твое тело на алтарь. Поставить свечи в изголовье, у ног… – Стар сделал глубокий вдох. – Так что же мне, убить тебя? Или, может, поцеловать? Как ты сама думаешь, Майна?
Майна не могла вымолвить ни слова. Она сделала попытку пошевелить губами – он сжал пальцы еще крепче, однако тут же ослабил хватку и, наклонившись, крепко поцеловал ее в оцепеневшие губы.
– Живи, – великодушно разрешил Стар. – Я милостив. И помни, ты нужна мне – сейчас даже больше, чем когда-либо. Придется внести кое-какие поправки в мои планы. Приспособиться к обстоятельствам. Что ж, это в моих силах. Потому что я изобретателен. И быстр.
Как ни в чем не бывало он взял ее за руку и вывел из церкви на улицу. Довольно скоро оба были уже в своей каморке под крышей. На пути туда Майна, научившаяся чутко ощущать перепады его настроения, стала свидетельницей очередной перемены. Она видела, как Стар наполняется новой энергией. Это чувствовалось по всему – по его пружинящему шагу, по свету в глазах. Он выглядел бодрым, просветленным, будто испускал невидимые лучи своей всесильности.
– Милая… – произнес Стар уже в каморке, раскладывая карты Таро. К этому занятию он приступил, едва перешагнув порог комнаты, не сняв даже своего длинного пальто. Что же касается Майны, то она скрючившись лежала на кровати. – Милая, да это просто чудо, а не карты. Лучше не бывает. Я знал, что они лягут, как надо. Все в порядке – можно смело браться за дело. У меня есть отличное средство, смотри.
И тогда он извлек пистолет. Майна очень мало знала о пистолетах, если не считать сведений, почерпнутых во время игр с оружейным каталогом. Это был небольшой блестящий пистолет. Стар швырнул его на лоскутное покрывало между ног Майны.
– Не бойся, не заряжен. Можешь подержать. Правда, красивый? Вот что я достал сегодня вечером!
Едва прикоснувшись к пистолету, Майна отдернула руку. Стар забрал у нее сверкающую «игрушку». Он ласково погладил пистолет, а потом приставил дуло к своему виску.
– Бах! – весело усмехнулся он. – Одна пуля в сердце, другая – в голову. Au revoir,
type="note" l:href="#n_27">[27]
мсье Жан Лазар! Не правда ли, просто? Пятнадцать патронов. И пульки все очень противные – продолжают вращаться после попадания, буравят тело, мозг. Шансов выжить – никаких. Тебя разрывает на куски, а это не слишком приятно. Поверь мне, Майна, я в таких вещах хорошо разбираюсь. Меня самого всю жизнь рвали на куски: вынули из моей груди сердце и искромсали на мелкие кусочки. Как-нибудь я еще расскажу тебе об этом.
Он безостановочно говорил, а Майна завороженно смотрела на него и его пистолет. Самой ей страшно было открыть рот, но страх не мешал думать. Стар действительно нуждался в помощи – она теперь ясно это видела. Ему нужна была медицинская помощь, но он ни за что не согласится показаться врачу – это ей тоже было ясно.
– Это произойдет в среду утром, самое позднее еще через пару дней, – поделился он своими планами, ложась рядом с Майной, притихшей, как мышка.
Она напряженно соображала, как убежать из этой комнаты, из этой мышеловки. Дверь не запиралась на замок, но была другая проблема. Как ей удалось выяснить за эти три дня, Стар не дремал. В буквальном смысле слова. Он почти не спал.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100