Читать онлайн Любовь красного цвета, автора - Боумен Салли, Раздел - 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.82 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь красного цвета - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь красного цвета - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Любовь красного цвета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

11

– А вот это уж лишнее, – озабоченно бормотал Роуленд, спускаясь следом за ней. Его каблуки грохотали по деревянным ступенькам лестницы. – Я серьезно тебе говорю, Линдсей. Я же предупреждал, что не гожусь для домашней жизни. Ты не найдешь здесь ни крошки еды.
– Можешь быть спокоен, найду, – небрежно бросила она ему через плечо. – В таких хоромах – и не найти? Запомни, Роуленд, пища есть на каждой кухне, даже на твоей.
Линдсей не могла не заметить, что ее идея приготовить ужин вызвала у Роуленда некоторую панику. Если верить Максу, женщины, которые задерживались в жизни Роуленда, как правило, на пару месяцев, от силы на три, постоянно вызывались готовить для него и лезли со всякой прочей помощью. Максу можно было верить – он был одним из самых добросовестных биографов Роуленда.
– Послушай, Роуленд, – произнесла Линдсей твердым тоном, снимая с ручки кухонной двери нарядный фартучек, который мог быть куплен кем угодно, но только не хозяином дома, – давай-ка сразу обо всем договоримся. Во-первых, сейчас нас с тобой связывает только работа. Мы с тобой коллеги. Ясно? Ну, уж если сильно повезет, то можем стать со временем друзьями, не более того. У меня нет на тебя никаких видов, никаких притязаний. Я ненавижу тех, кто навязывает себя другим. У меня самой было бесчисленное множество любовников, которые пытались качать права. Так вот, теперь все они относятся к категории бывших.
– Честно? – недоверчиво приподнял бровь Роуленд, заметно повеселев. Он стоял, опираясь на дверь. – Бесчисленное множество, говоришь? И сколько же это?
– Обойдемся без бухгалтерии. – Линдсей полезла в буфет. – Главное то, что манеры у всех в основном одни и те же. В моем случае все обычно начинается с распоряжения купить к ужину вино. Потом оказывается, что я не так одеваюсь. Чуть позже мне начинают говорить, что я неправильно воспитываю сына, и подсказывают, как надо. В конце концов раздается нытье насчет того, что я слишком долго задерживаюсь на работе. И вот тут-то, – взглянула она на него с победной улыбкой, – я обычно спускаю на них с поводка свою свирепую матушку. Она умеет разделываться с этими занудами в два счета.
– Если от них так легко избавиться, значит, нечего с такими вообще путаться, – сурово заметил Роуленд.
Его слова задели Линдсей за живое, однако она, не подав виду, продолжила интенсивный осмотр буфета и серванта. В любом случае этот разговор не был бесполезным: Роуленд больше не казался скованным – наоборот, он находился теперь в приподнятом состоянии духа и даже не против был пошутить. Хозяин дома отыскал где-то и откупорил бутылку вина, поставил на стол две тарелки. Проявив заботу о гостье, он предусмотрительно посоветовал ей поехать после ужина домой на такси. А потом, пока она будет находиться в Париже, он займется ремонтом ее машины.
– Значит, с Сильви у тебя несерьезно? – удалось ей в конце концов задать вопрос на интересующую ее тему. На лице Роуленда отразились сначала удивление, а затем легкая досада.
– Серьезно? Какое там… Зная твое пристрастие к сплетням, можно было ожидать от тебя лучшей осведомленности. Я никогда не вступаю с женщинами в серьезные отношения. Разве твои информаторы не докладывали тебе об этом?
Линдсей сочла за благо прикусить язык и сосредоточила все внимание на кухне Роуленда, которая, несмотря на предельную простоту обстановки, не была лишена какого-то особого, теплого обаяния. Холодильник вполне мог претендовать на звание музейного экспоната, а газовая плита была из тех, что выпускались еще до войны, но вместе с тем пол помещения был выложен прекрасной Йоркской плиткой, а буфет, встроенный в стену кухни, производил потрясающее впечатление. Этот предмет обстановки был просто уникальным. Во всяком случае, Линдсей таких еще никогда не видела. Жаль только, створки его были выкрашены, как и лет сто назад, в коричневый цвет – в чопорном викторианском стиле.
«А надо бы в голубой, – подумала Линдсей. – Сюда отлично подошла бы легкая, размытая голубизна в шведском стиле. Или нежно-кремовый цвет. Тогда на открытые полки можно было бы выставить множество голубых и белых тарелок. И еще большущую вазу полевых цветов. А на пол так и просится циновка. Вообще-то не мешало бы перекрасить всю кухню и обновить обстановку».
– А сейчас позволь мне задать тебе несколько вопросов, – проговорил Роуленд, сидевший за светлым столом из сосны – очень красивым, между прочим, столиком. Он обхватил голову ладонями, запустив пальцы в свои великолепные волосы. – Во-первых, почему раньше никому в голову не пришло сопоставить эти факты и установить между ними связь? Ясно же – эти два платья идентичны. Ведь твою статью опубликовал «Вог» – журнал довольно-таки читаемый.
– Время разное, – коротко ответила Линдсей, продолжая задумчиво исследовать скудные запасы еды в буфете Роуленда. – Моя статья вышла весной 1979 года – через три года после показа русской коллекции Казарес. К тому же появился этот материал в английском издании, а то платье Казарес 76-го года было описано лишь в американском журнале. И если только не положить две фотографии рядом, никто ни о чем не догадается – в самом лучшем случае вспомнит, что видел где-то нечто подобное. Скажи, Роуленд, а яйца у тебя найдутся? – неожиданно спросила Линдсей.
Роуленд деловито заглянул в холодильник и с явным облегчением извлек из него коробку яиц, объявив, что у него имеются также масло и хлеб – еще не зачерствевший окончательно, который, если поджарить его в тостере, вполне может оказаться съедобным.
– Летиция… – задумчиво и в то же время удовлетворенно проговорил он. Его, по всей видимости, вполне устраивало то, что Линдсей взяла все кухонные хлопоты на себя. Впрочем, ей и самой так было удобнее.
– Получается, никто не заметил сходства, – Роуленд явно был захвачен историей Линдсей. – Но Летиция должна была заметить, ведь она всегда интересовалась миром моды, и вряд ли бы она не заметила, что восходящая звезда, парижская модельерша, только-только пробившаяся наверх, представила платье, как две капли воды похожее на то, которое было сшито десять лет назад специально для нее, Летиции.
– Заблуждаешься. Она полностью перестала интересоваться подобными вещами после смерти первого мужа, перестала появляться на показах мод, покупать новые туалеты. Конечно, в то время, когда я брала у нее интервью, имя Казарес должно было говорить ей что-то. Но дело в том, что она не видела того номера «Харперс базар», где была напечатана статья и эта фотография с ее платьем. Говорю же тебе, Роуленд, это американский журнал, а она в то время жила в Лондоне. Если бы ей стало известно об этом странном совпадении, она бы наверняка мне сказала, я на сто процентов уверена… Только не надо смотреть на меня, когда я готовлю, прошу тебя, Роуленд. Ты мешаешь мне!
– Извини, я не наблюдаю за тобой, я просто задумался, а когда я думаю, то устремляю взор в бесконечность. Так ты решила взболтать яйца? Отлично. Люблю омлет.
– Угадал, – подтвердила Линдсей, разбивая яйца одно за другим. – Сегодня у нас на ужин яичница-болтушка со всякой всячиной – вполне во вкусе моего Тома. Только на этой сковородке омлет черта с два поджаришь – все прилипнет. И дно какое-то подозрительное. Говорю же тебе, не смотри! Смотри лучше на буфет. Или на стену.
Роуленд послушно отвел глаза в сторону.
– И все же кое-какие даты совпадают, – все так же задумчиво процедил он сквозь зубы. – И возраст тоже. Сколько лет Лазару – под пятьдесят? Сама-то Казарес свой возраст скрывает, но ей уж точно за сорок, хотя и выглядит она моложе. Если в 1966-м ей было шестнадцать-семнадцать, то сейчас где-то сорок пять – сорок шесть. Ну как, сходится?
– Вполне. Правда, появляется она на людях крайне редко – разве что пару раз в год на подиуме. Лицо под слоем косметики, едва покажется – и сразу же исчезает.
– Н-да, это многое объясняет, – продолжил Роуленд. – Или вот еще – возьмем акцент Лазара. Очень странный акцент. Но я-то хорошо знаю: так говорят по-французски в Новом Орлеане. Может быть, сама Казарес смогла избавиться от этого выговора, так ведь и образование она получила получше, чем ее братец. Что более важно, это полностью объясняет ее патологическую скрытность. Все время петляет, запутывает след. Ты можешь себе такое представить, Линдсей? Если, конечно, наши догадки соответствуют действительности. Это же надо столько лет притворяться друг другу совершенно чужими, лгать, скрывать такой факт жизни от всего мира!
– Нет, не представляю, – честно ответила Линдсей. – Могу только догадываться, насколько это ужасно – все равно, что продать душу дьяволу. Ведь они скрывали не только факт своего родства. А их любовная, кровосмесительная связь?! Кстати, если верить слухам, они до сих пор состоят в близких отношениях. И еще, Роуленд, этот ребенок не дает мне покоя. – Лицо Линдсей приняло озабоченное выражение. – Думаю, он и Летиции покоя не давал. Как ты думаешь, что с ним стало? Умер? Сдан в приют? Наверное, все-таки умер. Можно предположить, что у него был какой-то дефект…
– Ребенок брата и сестры? Наверное, ты права.
– А если жив? Представь себе, Роуленд, ему уже за двадцать. Вполне взрослый человек, старше Тома. Но они не могли признать его своим, может быть, даже были лишены возможности видеть его. Как же это ужасно! Что с тобой, Роуленд?
– Ничего. – Он посмотрел на нее долгим и пристальным взглядом, а потом, словно опомнившись, помотал головой. – Все это не более чем домыслы. Как их проверишь? У нас нет ничего конкретного. Мы даже не знаем фамилию Марии Терезы и ее брата.
– Но даже если бы в твоем распоряжении были какие-нибудь факты, если бы узнали их фамилию, – пробормотала Линдсей, накладывая готовый омлет на тарелки, – то и в таком случае как бы ты смог навести справки?
– Положим, кое-что можно проверить, и не зная фамилии. Начать хотя бы с Лафитт-Грантов, с той школы при женском монастыре. Естественно, с фамилией удалось бы продвинуться гораздо дальше или быстрее. Например, установить дату и место рождения Марии Терезы и ее брата, а уже затем узнать, где и когда родился их ребенок, выяснить, жив он или нет. Не исключено, что, сверившись с иммиграционными списками, удалось бы протянуть эту нить во Францию, в этом случае мы могли бы узнать, где же они жили после того, как покинули Новый Орлеан. Таким образом появился бы ключ к отгадке тайны, где и как Лазар сумел впервые подзаработать деньжат. Вероятно даже, мы смогли бы узнать, когда именно они взяли себе новые имена. Впрочем, такое расследование может продлиться целую вечность, но так ни к чему и не привести. К тому же, как ты сама сказала, это информация второго плана, а потому и должна там оставаться.
Линдсей молчала. Ей неожиданно пришло в голову, что есть способ гораздо более быстрый и надежный узнать прежнюю фамилию Марии Казарес и ее брата. Однако она предпочла пока не делиться своими соображениями с Роулендом.
Они наконец принялись за ужин. «Вот уж действительно всякая всячина», – подумала Линдсей. Вначале был съеден омлет с гренками, потом – гренки с паштетом. Не удовлетворившись этим, Роуленд съел еще тарелку кукурузных хлопьев. И как в него столько влезает? Ест все подряд, а все равно тощий как тростинка. Несправедливо это… Роуленд налил в чашки кофе. Сейчас он был тих и задумчив. Сумбурная трапеза начиналась довольно-таки оживленно, однако некоторое время спустя Линдсей почувствовала, что Роуленд опять ушел в себя.
– Извини, – встрепенулся он, поймав на себе ее настороженный взгляд. – Я просто зациклился на этой истории с Лазаром. Ничего с собой поделать не могу, думаю только о нем – и точка. Такое со мной часто происходит. Уж если задумаюсь над чем-нибудь крепко, то все остальное для меня словно исчезает. К тому же есть в этом деле одна вещь, которая особенно меня беспокоит.
– В том, что я тебе рассказала?
– Да, но лишь отчасти. Тут все гораздо сложнее… Понимаешь, Линдсей, сейчас я не могу тебе все объяснить. Вот распутаем весь этот клубок, тогда и выложу все.
– А Джини знает? Ведь вы вместе будете распутывать это дело со Старом.
– Во всяком случае, предполагаем.
– Значит, это имеет какое-то отношение к смерти Кассандры? Связано каким-то образом с Амстердамом?
– Прошу тебя, Линдсей, не надо. – Роуленд поднялся из-за стола. – Лучше не спрашивай… Гляди-ка, уже одиннадцатый час. Мне нужно позвонить Джини, я обещал ей. Сегодня она хотела встретиться с Сьюзан Лэндис, а также кое с кем из друзей Кассандры и Майны. Думаю, ей уже удалось что-нибудь узнать. Так я пойду позвоню? А потом вызову тебе такси, ладно? Это займет не более пяти минут.
Пять минут растянулись в пятнадцать. Роуленд вернулся еще более задумчивым и рассеянным, чем прежде. «Такси уже едет», – сообщил он, глядя куда-то мимо нее. Линдсей попыталась изобразить на лице радость.
– Ну и как, есть прогресс?
– К сожалению, нет. Джини удалось поговорить с несколькими девочками из челтенхэмской школы. Одна подтвердила, что Кассандра в разговорах несколько раз упоминала имя Стара. Этим все и ограничилось. Никто из них не смог больше сообщить ничего интересного. От Майны по-прежнему ни слуху ни духу. Если бы она объявилась, то наверняка мы бы об этом уже знали – был бы звонок от Макса или из редакции. Завтра в газете будет материал о смерти Кассандры и исчезновении Майны. С фотографиями обеих. Может, хоть это что-нибудь даст. А пока Джини отправляется в Амстердам, ты – в Париж…
Его слова прервал звонок в дверь.
– Ну вот и твое такси. Подожди секундочку, я сейчас разыщу книги, которые обещал Тому.
Пять минут спустя Линдсей сидела на заднем сиденье малолитражки, прижимая к себе три книги: одну – о Бергмане, другую – о Феллини, плюс объемистый том, посвященный французской nouvelle vague.
type="note" l:href="#n_23">[23]
Дорога домой оказалась долгой. Водитель все время путался – сколько раз он сворачивал не там, где надо, и не столько ехал вперед, сколько разворачивался и возвращался назад. Линдсей сидела нахохлившись и сердито молчала. Конечно, Роуленд был к ней весьма внимателен, но Линдсей не покидало чувство, что, получив всю информацию, он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.
В самом деле, чего ей удалось достичь за сегодняшний вечер? Поджарила вполне съедобный омлет на почти непригодной сковороде. Снабдила Роуленда информацией – интригующей, захватывающей. Жаль только, проку от этой информации мало… А Роуленд даже не соизволил хотя бы в двух словах поведать о сути материала, над которым начал работать. Работать вместе с Джини. А она, Линдсей, получается, недостойна его высокого доверия.
– До чего же я ненавижу весь этот мир! И всех, кто его населяет, – поделилась она своим настроением с Томом, который, несмотря на поздний час, бодрствовал перед телевизором.
Небольшой комочек на диване, который Линдсей в полутьме приняла вначале за подушку, зашевелился, превратившись в девушку – миниатюрную, с удивительно миловидным лицом. Это была Катя, подружка Тома.
– Да брось ты, – добродушно протянул Том, не отрывая взгляда от экрана. – Не все же тебя в этом мире ненавидят. Во всяком случае, не я.
– И не я, – робко пискнула Катя. – Привет!
У Линдсей потеплело на душе. Ложась в кровать, она скинула на пол пухлый слезливый роман – яркий образец дорожного чтива, для верности оттолкнув его ногой подальше. А потом битых два часа читала Апдайка. И все же, когда было уже далеко за полночь, Линдсей вылезла из кровати и достала из-под шкафа толстый роман. Для нее важен был финал. Главный герой произведения проявил чудеса живучести – ему позавидовал бы сам библейский Лазарь. На пятьсот двадцатой странице он окончательно воскрес из мертвых, успел снова соблазнить главную героиню, на пятьсот тридцатой закатил ей грандиозный скандал и на предпоследней, после сексуального марафона на целых восемь страниц, повел ее к алтарю. Умиротворенная, Линдсей опустила голову на подушку и заснула сладким сном.


А Роуленд в это время лежал в постели на втором этаже своего дома с окнами на шпиль Хоксморской церкви. Вскоре после отъезда Линдсей он заметил на противоположной стороне улицы белый «Мерседес» с откидным верхом. Сейчас у него не было ни малейшего желания снова выглядывать из окна, чтобы удостовериться, по-прежнему ли стоит там машина. А потому оставалось только тихо лежать на спине с открытыми глазами, считая мучительно тянущиеся минуты.
Роуленд заново обдумывал то, о чем рассказала ему Линдсей. Сначала он думал о ней, потом о Джини, потом о Кассандре, которой уже не было в живых, потом о Майне, которая все еще не нашлась, и в конце концов о темноволосом молодом человеке лет двадцати с лишним запоминающейся наружности и неизвестной национальности. О поставщике клубнички для Митчелла со странным именем Стар.
Уже под утро, около трех часов ночи, Роуленд забылся беспокойным сном. Словно сквозь туман ему виделись Эстер и Новый Орлеан. Вокруг них были знакомые места, и все же его не покидало чувство, будто он потерялся. Они шли вместе по знакомым улицам, Эстер настойчиво пыталась ему что-то сказать, но Роуленд не слышал ее.
Он проснулся внезапно, будто от толчка, и теперь лежал, пытаясь справиться с чувством безотчетной тревоги, которое всегда вызывают подобные сновидения. Минуты складывались в часы, а странное ощущение – какой-то сплав бессонницы и смертельной усталости – никак не уходило. Словно прошлое и будущее навалились на него одновременно.
Утром Роуленд первым делом позвонил Джини. Она торопилась на самолет, который улетал в Амстердам в пол-одиннадцатого. Там она собиралась разыскать родителей голландской подружки Стара – Аннеки, которые, возможно, могли располагать какими-то сведениями о Старе.
– Спроси, не может ли он быть американцем, – проинструктировал ее Роуленд, – и нет ли у него каких-нибудь американских связей.
– К чему все это, Роуленд? Не думаю, что они вообще что-нибудь знают о нем.
– Все равно спроси.
Положив трубку, он почувствовал приступ раздражения. Роуленд злился на самого себя. Нарушая свои собственные заповеди, он занимался делом, которое считал самым презренным на свете. Он видел улики там, где их не было. Впрочем, успокоил себя Роуленд, в этом нет ничего удивительного. Существовало множество причин, по которым чувство меры в последнее время изменяло ему. И среди этих причин далеко не последней была нехватка сна.
* * *
– Не указывает ли что-нибудь на то, что этот Стар может быть американцем? – повторила свой вопрос Джини. – Или, возможно, у него есть какие-либо американские связи? Ваша дочь никогда вам не говорила, что у нее появились американские друзья?
Эрика ван дер Лейден, сидевшая напротив Джини на низком диване, отрицательно покачала головой:
– Нет. Если не считать записки, которую она оставила, Аннека никогда не упоминала об этом человеке. Не припоминаю, чтобы среди ее друзей были американцы. Мы живем тихо, неприметно. Аннека все дни проводила в школе, а приходя домой, садилась за уроки. Если и уходила куда-нибудь, то только с друзьями, которых я хорошо знаю. Мы с мужем никогда не позволяли ей разгуливать по Амстердаму одной, шляться по кафе и прочим местам такого сорта. Наша Аннека была воспитана в строгих правилах. Мы с мужем люди старомодные, возможно даже, излишне.
– Понятно, – вежливо промямлила Джини, не уверенная, стоит ли продолжать расспросы. Она уже целый час сидела в этой уютной, тихой, со вкусом обставленной комнате. Вошедшему сюда казалось, что он видит перед собой одну из картин с классическим голландским интерьером, из тех, что так нравились Джини. Облицованная изразцами дровяная печь в углу, высокие окна, выходящие на один из самых живописных каналов Амстердама… Эрика ван дер Лейден была изысканной и аккуратной, под стать своему дому. Эта женщина лет тридцати пяти отлично говорила по-английски. Ее стиль был безупречен и традиционен: дорогие мягкой кожи туфли на низком каблуке, классическая юбка из серой шерсти, свитер и жакет одного тона, нить жемчуга.
Лишь ее руки выдавали боль и отчаяние. Эти руки не знали покоя. Каждый раз, произнося имя погибшей дочери, она судорожно стискивала пальцы. Джини не могла ей не сочувствовать. Она ясно видела, что Эрика ван дер Лейден изо всех сил пытается сохранить самообладание, и это ей удавалось. Однако складывалось впечатление, что зыбкое спокойствие этого дома висит на волоске, который того и гляди оборвется.
Единственным элементом, нарушавшим гармонию голландского жилища, была девушка-подросток, сидевшая в кресле справа от Джини. В ходе беседы она была представлена в качестве старшей сестры Аннеки. Ей было шестнадцать лет, и звали ее Фрике. Она не слишком располагала к себе, однако у Джини было чувство, что девушка знает что-то и ей не терпится поделиться информацией.
Фрике, страдавшая излишней полнотой, многозначительно смотрела сквозь очки с толстыми линзами. Светлые волосы, длинные и сальные, обрамляли ее лицо. Одета она была в джинсы и свитер со свободным воротом. Судя по тем немногочисленным резковатым репликам, которые ей удалось вставить в разговор, девчонка тоже прекрасно владела английским. Мать уже дважды пыталась заставить ее уйти из комнаты, однако, несмотря на всю строгость обращения, обе попытки госпожи Лейден не возымели успеха. Поднявшись со стула, Эрика ван дер Лейден в третий раз пошла на приступ твердыни:
– Фрике, я уверена, что у тебя еще не сделаны уроки…
– Уже выучила.
– В таком случае прошу тебя, просто оставь нас ненадолго вдвоем. Ты же видишь, твое присутствие стесняет и меня, и мисс Джини… – Она запнулась, а затем добавила что-то резкое по-голландски. Фрике бросила на мать еще один угрюмый взгляд исподлобья, однако даже не шевельнулась.
– С чего бы это мне уходить? Аннека моя сестра. Или вам даже в голову не приходит, что мне, может быть, тоже есть, что сказать?
Девчонка хамила с нескрываемым удовольствием. Более того, хамила по-английски, чтобы Джини тоже могла насладиться ее грубостью. Щеки Эрики ван дер Лейден предательски побагровели, и Джини поспешила вмешаться, чтобы разрядить обстановку:
– Ах, нет-нет, что вы! Пусть Фрике остается. Если это из-за меня, то, право, не стоит волноваться. Ее присутствие меня вовсе не смущает. Честное слово. Она действительно может что-нибудь припомнить – то, что, возможно, упускаем из виду мы, считая несущественным.
Фрике скорчила гримасу, которая одновременно могла выражать удовлетворение и презрение. Ее мать, воздев руки в знак смирения, посмотрела на Джини несчастным, затравленным взглядом. Еще минута, и об интервью можно будет забыть. Джини оставалось только одно – забыть о сантиментах.
– Скажите, миссис ван дер Лейден, а не могли бы вы на словах описать мне Аннеку – какая она была? Знаю, как вам сейчас нелегко, но в сложившихся обстоятельствах…
– Конечно. – Руки на коленях женщины снова судорожно сжались. – Еще одна девочка мертва, третья пропала. Господи, да разве кто-нибудь поймет лучше меня, что сейчас на душе у их родителей? У меня самой сердце разрывается от боли. Ах, если бы я хоть чем-то могла помочь им, но…
– А вы расскажите, что нравилось вашей Аннеке. Для некоторых это могло бы стать настоящей помощью. Она любила кино, танцы? Ей нравилась музыка или…
– Да, ей нравилась музыка. Кажется, современная, ну в общем, такая, какую любят почти все девочки в ее возрасте. И еще ее интересовала одежда. Она покупала время от времени журналы мод. Так ведь, Фрике? Иногда между нами случались споры – вы знаете, о чем обычно спорят мать и дочь, – о прическе, косметике, тряпках. Но ничего серьезного не было, уверяю вас. Аннека была очень хорошей девочкой. Может быть, не такой способной, как Фрике, но очень душевной, впечатлительной. У нее было сильно развито воображение. Кроме того, она была очень общительна. У нее всегда было много друзей. Со многими она переписывалась. Аннеке писали со всего света – ей так нравилось получать письма и открытки, тем более что у нее были удивительные способности к языкам. Она обожала путешествовать. Мы всей семьей ездили в Италию и Испанию, бывали в Швейцарии – катались там на лыжах. В прошлом году Аннека ездила вместе со своим классом в Париж, а в позапрошлом – в Лондон. Помню, сколько восторгов тогда было. Еще она ходила в балетную школу. Очень хорошо умела танцевать, была грациозной и…
Очевидно, именно эта обыденность повествования и оказалась последней соломинкой, которая сломила Эрику ван дер Лейден. По ее внезапно побледневшему лицу было видно, как пришло к ней осознание страшного факта: да ведь под это описание подходит любая другая девочка из любой так называемой приличной семьи! Поняв собственную неспособность передать словами то, какой была ее дочь – такая родная, такая неповторимая, – женщина задохнулась на полуслове. Слезы подступили к ее глазам. Сделав рукой извиняющийся жест, она поднялась со стула и отвернулась.
Джини ожидала, что Фрике тоже вскочит с места, подбежит к матери, обнимет ее, постарается успокоить. Однако та и не думала вставать. Она продолжала сидеть в кресле, наблюдая за происходящим с угрюмо-снисходительным видом. Джини встала.
– Миссис ван дер Лейден, – проникновенно обратилась она к плачущей женщине, – я вижу, для вас это невыносимо. Простите меня. Очевидно, мне лучше сейчас уйти…
– Нет-нет, что вы… Вы приехали издалека, и я пообещала, что поговорю с вами. Может быть… Знаете, мне хотелось бы показать вам фотографию Аннеки. Я сейчас принесу ее вам. Одну минуточку…
Она вышла из комнаты. Наступило тягостное молчание. Джини снова опустилась на стул и взяла в руки бумажку, которую ей уже показывала мать Аннеки. Это была прощальная записка девочки, датированная вторым апреля прошлого года. К ней был приложен листок, на котором другим почерком – ровным и аккуратным – был написан перевод. Специально для Джини. Записка гласила:
«Дорогие мама и папа. Вчера я познакомилась с новым другом, его зовут Стар. Это прекрасный человек, очень добрый. Мы с ним уезжаем на несколько дней в Англию. Вернусь в пятницу. Из Англии позвоню. Не волнуйтесь за меня. Крепко целую. Ваша Аннека».
С момента, когда была написана эта записка, прошло девять месяцев. Родителям больше не суждено увидеть дочь живой. Для любого человека, у которого есть ребенок, не могло быть кошмара страшнее, чем этот – воплощенный в небрежно оторванном клочке бумаги с торопливыми каракулями. Наивность и беспечность записки были настолько кричащими, что у Джини мороз пробежал по коже.
– А ведь она всерьез верит во все это.
Никак не ожидав услышать голос Фрике, Джини вздрогнула.
– Прости, не поняла…
– Я это о мамаше. – Фрике лениво выползла из кресла. – Она свято верит во всю ту чепуху, которую только что тут молола. Переписка с друзьями, уроки балета… – Она смерила журналистку взглядом с головы до ног. – Да и ты, гляжу, поверила.
– Вовсе не обязательно. – Джини ответила ей столь же холодным взором. – Твоя мать по-настоящему пыталась помочь мне. Может быть, конечно, она в чем-то и заблуждается, но…
– В чем-то? Мягко сказано! Мой папаша тоже, как ты выразилась, заблуждается. Они никогда не понимали Аннеку. И не знали ее совсем.
– Послушай, у тебя есть, что сказать мне?
– Очень может быть.
– Так не лучше ли вместо того, чтобы тянуть время, перейти прямо к делу?
Девчонка зарделась, но затем, пожав плечами, отвернулась с наигранным равнодушием. Джини терпеливо ждала. Чутье подсказывало ей: не надо ни давить, ни умолять. Первое слово было за Фрике, а это значило, что вскоре будет и второе.
– Здесь не место говорить об этом… – Девочка явно еще колебалась. – Знаешь Лейдсеплейн? Большая такая площадь возле Вондель-парка.
– Знаю, в Амстердаме я не в первый раз.
– Там на углу есть кафе. Называется «Рембрандт». В нем через полчаса и встретимся. У меня как раз на это время назначен урок скрипки, но я сбегу. Ничего, она не узнает.
– Но Фрике…
Однако девушка уже направлялась к выходу. На прощание она бросила на Джини насмешливый взгляд.
– Хочешь – приходи, не хочешь – не надо. Все вы, журналисты, хороши – дерьмо собачье. Когда Аннека исчезла, от вашей братии поначалу отбою не было – на пороге толклись, звонили каждую секунду. А теперь, когда известно, что она умерла, ни одной собаке до нее дела нет. Разбежались все ищейки в стороны – новые ужасы вынюхивать.
Последние слова Фрике произнесла особенно отчетливо. Но Джини никак не отреагировала на них. Девчонка, видимо, несколько разочарованная ее непробиваемостью, выскочила за дверь. Вскоре ушла и Джини.
Прощание с миссис ван дер Лейден было недолгим. Итак, удалось узнать, что Аннека вела дневник и имела записную книжку с адресами, однако и то, и другое она увезла с собой в Англию, а там ни дневника, ни книжки не нашли. Полиция уже несколько раз перерыла все ее личные бумаги, но никакой новой информации не откопала. К тому же сейчас эти бумаги были недоступны. Нет, со стороны Аннеки не было даже намека на какие-то несчастья или глубокие переживания. Она была из другой категории людей – обеспеченная, всем довольная девочка с прекрасными друзьями из хороших семей.
И все же что-то в этом образе казалось Джини не слишком правдоподобным. Можно было догадаться, что и мать Аннеки не очень-то верит тому портрету дочери, который сама же нарисовала. Не потому ли она рисовала его так прилежно, заботясь о каждой, даже несущественной, детали? Она делала все, чтобы ей поверили, и поэтому, провожая Джини, все говорила и говорила о своем погибшем ребенке. Несчастная женщина говорила, когда они вместе спускались по лестнице, говорила, пересекая холл. И лишь взявшись за ручку входной двери, она ненадолго умолкла.
– Конечно, время от времени на нее находило что-то такое – то ли тоска, то ли раздражение, – медленно произнесла Эрика ван дер Лейден, в глазах которой читалась мольба. Видно было, как нелегко далось ей это признание. – Но ведь ни один подросток не застрахован от этого. Вот и с Фрике такое иной раз случается. Но это ничего, это проходит. Процесс взросления, знаете ли. Главное, она знала, как сильно все мы ее любим. И отвечала такой же любовью всей семье.
Джини услышала в этих словах невысказанный вопрос. Этот вопрос – изводящий, мучительный – задавали и глаза женщины. Это был тот же вопрос, который не решились задать Джини накануне вечером родители Майны: «Что мы в ней проглядели? Как ее упустили? В чем наша вина?»
– Возьмите ее фотографию. Вот, пожалуйста. Пусть она будет вашей. – Эрика ван дер Лейден торопливо сунула фото в руку Джини, и лицо ее сморщилось, исказилось от невыносимой боли.
– Я любила ее, – проговорила она с внезапной горячностью. – Господи, как я ее любила! Если у вас нет детей, вам не понять этого. Я люблю своего мужа. Конечно, как не любить человека, замужем за которым столько лет… Но я никогда не скажу ему того, что скажу вам. Моя любовь к нему ничто – вы слышите? – ничто по сравнению с моей любовью к моим девочкам. Наверное, это звучит ужасно? Ну и пусть! Зато это правда. И если бы мне пришлось пожертвовать им ради детей, я не дрогнув пошла бы на это. Он, я, этот дом, все, чем мы владеем, – прах, мусор. Я прямо сейчас отдала бы все это, я пошла бы на убийство, лишь бы вернуть ее.
– Пожалуйста, миссис… – начала было Джини, но ей не удалось закончить фразу.
– Вот что такое быть матерью. Ни один мужчина на свете не способен на такое чувство. На эту безумную любовь. О, Боже правый, милосердный…
Ее била дрожь. Женщина вначале закрыла ладонями лицо, но в следующее мгновение вцепилась в плечи Джини, заставив ее посмотреть себе в глаза.
– Скажите же мне, что моя Аннека знала это. Ах, если бы мне только было известно, что Аннека знала, как ее любят…
– Конечно, знала, – тихо произнесла Джини. – Да, миссис ван дер Лейден, она знала. Я ни капли не сомневаюсь в этом.
Такой ответ, кажется, успокоил мать Аннеки. Во всяком случае, на время.
– Думаю, вы правы, – задумчиво вымолвила она. – Я буду молиться за то, чтобы вы оказались правы.
Выйдя из дома, Джини быстро пошла в сторону канала. Остановившись на мосту, она крепко вцепилась обеими руками в перила ограждения. Сила чувств Эрики ван дер Лейден по-настоящему потрясла ее. Эмоции, обуревавшие мать Аннеки, казалось, передались и ей – они словно проникли в ее кровь, сердце, легкие. Это внушало страх, и не просто потому, что она слишком близко к сердцу приняла чувства матери, потерявшей ребенка. Джини в смятении ощущала, как из глубины души навстречу этим чувствам поднимается нечто мощное, непонятное, ее собственное. «Это сильнее меня, я пропала», – испуганно подумала она. Холодный воздух, который Джини судорожно хватала открытым ртом, не помогал. С предельной ясностью она осознала, что это нечто всегда, с самого рождения, гнездилось в ней в ожидании пробуждения. И вот оно пробудилось. Этот день, этот мост, эта секунда – всему этому суждено было навсегда остаться в ее памяти.
Перейдя на другую сторону канала, Джини оглянулась. Мать Аннеки закрывала окна ставнями – сумерки уже спускались на город. У Джини было такое чувство, будто она пересекла Рубикон. На секунду ее охватила физическая слабость: пережитое камнем навалилось на ее, налившиеся свинцом ноги отказывались идти. Однако уже в следующий момент на смену тяжести пришло совершенно иное ощущение. Какая-то головокружительная сила заставила ее воспрянуть, наполнила уверенностью. На душе вдруг стало светло и радостно.
То, что с нею произошло, имело, в общем-то, простое объяснение: Джини в полной мере ощутила себя женщиной. Сейчас ей подумалось, что она давно уже готовилась к этому великому обряду. Это началось еще в Сараево. Но кто бы мог подумать, что это таинство свершится именно здесь – в этом незнакомом городе, в прихожей респектабельного буржуазного дома, а роль жрицы будет исполнять женщина, которую она ни разу в жизни до этого не видела?
Так вот что такое быть матерью! Вот она, суть материнства с его уязвимостью и силой. Джини ощутила в себе новые мощные токи женской природы, о существовании которых раньше лишь смутно догадывалась. Она неожиданно почувствовала прилив благодарности к женщине, которая, потеряв ребенка, вместе с тем дала ей, Джини, нечто очень значительное. Что заключал в себе этот дар – любовь, вечную тревогу? Должно быть, и то, и другое. Придя к такому выводу, Джини ускорила шаг, направляясь к площади Лейдсеплейн, манящей к себе огнями рекламы и витринами кафе.
* * *
Найти кафе под вывеской «Рембрандт» не составило большого труда. В летние месяцы оно наверняка кишело студентами, голоногими туристами в шортах и прочими представителями всемирного молодежного братства. Теперь, в январе, зал кафе был почти пуст. За столиками чинно сидели несколько пожилых пар, с виду – все иностранцы. Должно быть, путешествующие пенсионеры, привлеченные зимними скидками.
Джини села за столик у окна, на самое видное место, и заказала себе кофе. Чтобы справиться с волнением, она попыталась заставить себя думать о работе. Отныне все, что бы она ни делала, обретало новый смысл. Ее работа превращалась в борьбу – ожесточенную, с четко определенной целью. И напоминанием об этой цели для нее всегда будет лицо Эрики ван дер Лейден, застывшее в скорби. Две совсем юные девушки нашли смерть, но она не позволит, чтобы Майна Лэндис стала третьей. Она не даст этому случиться. И это были не пустые слова. О нет, теперь Джини не была безоружна, она чувствовала, что действительно в силах предотвратить новое злодеяние, защитить беззащитную девочку.
Однако и ей самой нужна была помощь. Срочно требовалась новая нить. Если Фрике сейчас этой нити не даст, то поездка окажется, увы, не слишком результативной, хотя уже сейчас вряд ли можно было назвать ее бесполезной. Джини требовалось нечто вроде дорожного указателя, чтобы знать, каким путем идти дальше.
Джини уже встречалась с полицейским инспектором, который вел дело Аннеки. Он тоже говорил на прекрасном английском и горел желанием помочь. Однако девятимесячное расследование, судя по всему, не принесло практически никаких реальных результатов.
– Вашей полиции повезло больше, чем нам, – сетовал инспектор. – У нее есть хотя бы описание. Сказать по правде, я даже удивлен, что такой человек существует на самом деле. Поначалу я был уверен, что Аннека ван дер Лейден просто придумала это имя – Стар. От девчонок ее возраста можно ожидать чего угодно.
Значит, тупик. Накануне, прежде чем Роуленд вместе с Линдсей отбыл в Лондон, Джини завязала с ним в доме у Макса разговор, еще раз попытавшись добиться разрешения потолковать здесь со связным Агентства по борьбе с наркотиками. Она заранее ожидала категорического отказа, так все и случилось.
– Тогда назови мне хотя бы место, Роуленд, – умоляла она, выходя вместе с ним на подъездную дорожку. – Что это – кафе, бар? Ходит же этот голландский химик куда-то, где обычно ошивается его американский партнер.
– Даже не проси. Сколько раз можно объяснять? Я получаю информацию на том условии, что никоим образом не помешаю расследованию, которое уже несколько месяцев ведет управление.
– Но я вовсе не собираюсь срывать это чертово расследование! Как ты себе это представляешь, Роуленд? Думаешь, я ввалюсь к этим ребятам и, размахивая журналистским удостоверением, начну добиваться настоящего имени Стара, требовать мешок «белой голубки» или еще что-нибудь? Поверь, Роуленд, я сделаю все как надо…
– Сказано, нет! Я дал слово. На кону – моя честь, моя профессиональная репутация.
– Ах, вот как? А не приходит тебе в голову, что найти Майну для нас все же важнее, чем какие-то закулисные игры, которые месяцами ведет наркоагентство? Впрочем, о чем это я? Ты же босс, тебе виднее.
Однако Роуленду было не до шуток. Его зеленые глаза наградили ее долгим холодным взглядом.
– Нет, все-таки я, наверное, не слишком доходчиво разъяснил тебе ситуацию. Запомни, Джини, стоит тебе только переступить черту, стоит потревожить мой источник, и я отстраняю тебя от работы над материалом. Навсегда. Ты больше вообще не будешь работать со мной.
– Ясно, – пробубнила Джини, недовольно дернув плечом. Она уже собиралась вернуться в дом, но было в Роуленде нечто едва уловимое, не совсем понятное, что заставило ее задержаться. Казалось, он ждал от нее еще чего-то. Джини замялась в нерешительности. Она знала, что ее манеры далеко не всегда можно назвать приятными. Тем более что она всегда не любила выслушивать наставления от мужчин. Слишком много их было в ее жизни – этих высокомерных наставлений, как работать, как думать, как писать, – которые она ненавидела всей душой. И безапелляционный тон Роуленда Макгуайра, диктовавшего ей условия, тут же заставил ее инстинктивно ощетиниться.
Между тем Роуленд определенно ждал чего-то. Он неподвижно стоял на краю подъездной дорожки, глубоко засунув руки в карманы плаща. Ветер трепал его темные волосы, поднимая их со лба, а зеленые глаза – таких чистых зеленых глаз ей еще ни у кого не приходилось видеть – по-прежнему спокойно смотрели Джини в лицо. Она по-прежнему читала в этих глазах неодобрение, даже разочарование и огорчение, как если бы непонимание таких элементарных вещей с ее стороны стало для него полнейшей неожиданностью. Но это не было типичной мужской твердолобостью. Неожиданно ей стало совестно. Роуленд ждал от нее вовсе не бесспорного признания его руководящей роли. Для него это было далеко не главным. Роуленд ожидал, достанет ли у нее мужества признать, что именно он, а не она, прав в данной ситуации.
– Извини, – обескураженно развела Джини руками. – Ей-Богу, я понимаю, каковы ставки в этой игре и что в ней главное. Честное слово, Роуленд, я не сделаю ничего, что могло бы навредить твоему источнику.
– Это было бы очень опасно, – обронил он, и что-то в его голосе неприятно поразило Джини.
– Опасно? Ты имеешь в виду, для меня?
– Нет, что ты. Во всяком случае, надеюсь, что нет. Опасность возникла бы в первую очередь для моего источника.
– То есть он лишился бы «крыши»? Нет-нет, Роуленд, я прекрасно понимаю, ни за что в жизни я не пошла бы на это.
– Позволь мне напомнить тебе одну вещь: Агентство по борьбе с наркотиками не станет посылать в Амстердам своего человека лишь затем, чтобы следить за каким-то паршивым голландским химиком, какой бы экзотической и опасной ни была его продукция. Амстердам – крупный перевалочный пункт контрабанды героина и кокаина. За минувшие двенадцать месяцев, по самым скромным подсчетам, через этот город было перекачано наркотиков на пять миллиардов долларов. Когда речь идет о таких деньгах, ставки в игре немыслимо высоки, а соответственно и риск для «полевого» агента. Думаю, что объяснять здесь больше нечего. Щеки Джини вспыхнули.
– Нет. Конечно, нет. Это даже хорошо, что немного приструнил меня. Прости, что говорила с тобой в таком тоне. Согласна, я спешу, тороплю события, но зачастую бывает так трудно совладать с собой. Иногда я становлюсь просто одержимой. Мне уже не раз говорили об этом. Но ничего, кажется, я понемногу исцеляюсь от этого недуга.
Взгляд Роуленда потеплел. Уже на пути к машине Линдсей он внезапно остановился.
– Извини, что спрашиваю, но не могу справиться с любопытством. Интересно, кто же именно говорил тебе о твоей импульсивности? Наверное, Макс?
– Нет. Отец. Причем не один год. Да и Паскаль не упускал случая пройтись по этому поводу.
В ее словах он уловил явную горечь, однако ничего не сказал. Просто бросил на нее внимательный взгляд и сел в машину, чтобы в следующую секунду пуститься в дорогу. Обратно в Лондон.
«Необычный он человек, – подумала Джини. – Ни на кого не похож». Определенно, он тоже был способен на поступки, граничащие с безрассудством, и это роднило их. По пути сюда Линдсей немало рассказывала ей о Роуленде. В ее повествовании он представал человеком в высшей степени наглым и высокомерным. Интересно, изменила ли с тех пор Линдсей о нем свое мнение? Что касается Джини, то ей точка зрения подруги сейчас казалась абсолютно неверной.
За то короткое время, что она знала Роуленда Макгуайра, у нее уже дважды случались с ним стычки. Ей не слишком приятно было вспоминать эпизод на кухне у Макса, когда он обрушился на нее с обвинениями в бездушии. Тем не менее у него единственного из всех присутствующих достало смелости высказать то, что было у всех на уме. И Джини не могла не восхищаться этим поступком. «Нет, он не наглый, – подумалось ей. – Скорее бескомпромиссный».
Возможно, она никогда не признается ему в этом, но случай на кухне очень многому ее научил. Джини и сейчас чувствовала себя в долгу перед Роулендом за его гневную отповедь. Его злые слова словно током ударили ее, встряхнули, помогли выкарабкаться из той трясины отчаяния и безразличия, в которой она медленно увязала уже несколько месяцев. Она не могла без стыда вспоминать о том инциденте – вот и сейчас ее лицо залила краска, – но к этому болезненному ощущению примешивалось теплое чувство благодарности. Роуленд Макгуайр наставил ее на путь истинный. Благодаря ему она вновь обрела себя.
«Надо бы позвонить ему, когда вернусь в отель, – решила она. – И еще Паскалю». А пока оставалось только еще раз посмотреть на часы. Стрелки уже приближались к четырем. Фрике запаздывала.
* * *
Расстегнув сумку, Джини вынула фотографию Аннеки. По словам матери, этот снимок был сделан в фотостудии, когда девочке исполнилось четырнадцать лет. Это был последний день рождения, который Аннека успела отметить. С тех пор и до гибели Аннеки не прошло и года.
Хорошенькая девочка с ангельским личиком смотрела прямо на Джини. Льняные волосы короткие, как у матери. Челочка аккуратно подстрижена. На ней было строгое платье, в котором Аннека выглядела моложе своих лет. Как и Майна, Аннека вполне могла сойти за двенадцатилетнюю: тоненькая, плоскогрудая, улыбается натянуто, несмело, словно стесняется объектива камеры.
– Она ненавидела этот портрет, – внезапно раздалось сзади. – Просто терпеть не могла.
Подняв голову, Джини увидела рядом с собой Фрике. В руках у нее был футляр для скрипки. Состроив презрительную гримасу, юное создание уселось за стол. Фрике налила себе кофе и тут же, уставившись на Джини, закурила сигарету.
– Совсем на нее не похоже. Нарядили, как куклу. – Джини снова почувствовала, как по ней пополз медленный, изучающий взгляд Фрике. – Такие вот дела. Как, говоришь, зовут девчонку, которая пропала на этот раз, Майна, что ли? У тебя есть с собой ее фотография?
– Сейчас нет.
– А волосы у нее случаем не темные? Она не брюнетка?
– Нет, рыжая. А что?
– Потому что ему нравятся темненькие. Аннека мне говорила. Даже сама в черный перекрасилась ради него. Ради Стара своего. А ты не знала?
– Нет.
– Ну вот, теперь знаешь. Он обкорнал ее почти наголо. Прическа получилась совсем короткая, под корень, примерно как у тебя. А потом она покрасилась в черный – лишь бы ему угодить. Ей, в общем-то, и самой понравилось. Классный видок получился. Она сама мне говорила.
– Ясно. – Джини ответила ей таким же оценивающим взглядом. – Значит, это ты и хотела мне сказать? Что вы с Аннекой общались уже после того, как она ушла? А родители, получается, ни сном ни духом об этом не ведали?
– Никто не ведал. – Фрике зло посмотрела на Джини и откинула назад длинные волосы. – Можешь им сказать, если хочешь. Мне на это насрать.
– Я не сорока, чужих слов на хвосте не ношу. – Джини на секунду замолкла, пытаясь найти верный тон. – Но почему ты рассказала об этом именно мне?
– Так ведь ты из самой Англии к нам притащилась. – Выпустив густое облако дыма, Фрике неопределенно пожала плечами. – Кто знает, может быть, меня это тронуло. А может, мне кажется, что мозгов у тебя в голове побольше, чем у всей этой сраной швали, которая наперебой лезла к матери за интервью. Я наблюдала за тобой и видела, что ты кое-что просекаешь. Хотя, с другой стороны… Может, мне просто захотелось поговорить с тобой. Все равно Аннеку теперь не вернешь. А-а, какая разница…
– А разве в этом есть какая-нибудь сложность? Ты что, обещала ей держать язык за зубами?
– Ага. Она дважды звонила мне, когда родителей не было дома. В первый раз дня через три после того, как уехала. Во второй – примерно через две недели. Она заставила меня поклясться, что я никому не скажу ни слова. Хотя, в общем-то, и рассказывать нечего. Она не сообщила мне ничего сногсшибательного. Так, просто потрепаться хотелось. Аннека не сказала, где находится. Сказала только, что обязательно вернется. А я, дура, поверила. Думала, с ней в самом деле все о'кей. Думала, она правду говорит…
Фрике заплакала – так же неожиданно, как и ее мать. Слезы капали с кончика ее носа, очки запотели. Она сняла их, начала яростно протирать бумажной салфеткой. Джини внимательно наблюдала за ней. Теперь, без очков, без этой вызывающей бесшабашности на лице, Фрике выглядела трогательно юной, беззащитной. И испуганной.
– Так вот в чем дело, Фрике? – мягко осведомилась Джини, когда девочка чуть-чуть успокоилась. – Значит, ты чувствуешь собственную вину? Это был неверный ход.
– Еще чего! – вспылила девчонка. – С чего это мне чувствовать себя виноватой? Говорю же тебе, ни хрена она мне не сказала! Ни звука из того, что хоть как-то помогло бы разыскать ее. И вообще, пошла ты…
– Хорошо, – успокаивающе произнесла Джини, решая, с какой стороны зайти на сей раз. Было очевидно, что простое человеческое сочувствие только еще больше злит девчонку. – В таком случае давай проясним некоторые факты. Начнем хотя бы с тебя. Ведь твой английский совсем не похож на тот, который учат в школе. Ты прекрасно овладела всеми этими словечками, которыми крутые парни пересыпают свою речь. Скажи, кто научил тебя изъясняться на сленге? Какой-нибудь американец? Или англичанин? Без учителя тут явно не обошлось.
– Городишь чепуху какую-то. Любой голландец хорошо говорит по-английски. Я, например, язык с шести лет учу.
– Послушай, Фрике, только мне эти сказки не рассказывай! В школе таким словечкам не учат. А ты их вворачиваешь всегда к месту, даже не задумываясь.
– Ну и что из этого? По-твоему, что, преступление водить дружбу с англичанами или американцами? – Девчонка снова облила Джини презрением. – Да Амстердам круглый год иностранцами набит! И среди них полно моих ровесников. Ясное дело, я разговариваю с ними, встречаюсь то там, то сям…
– Где же это – «то там, то сям»?
– Да где угодно! В кафе, например. В выставочных залах. Здесь, на Лейдсеплейн…
– Ну-ну, будет тебе, Фрике, перестань. Хватит бросаться на меня. Думаешь, я не понимаю. Ты же обеспечивала Аннеке прикрытие. Так или нет? Все то время, пока твоя мать твердила мне, как она Аннеку сторожила да как за ней следила, как хорошо всегда знала, где та находится, я пыталась сообразить, как Аннеке удавалось обходить все запреты. И ты знаешь, я все поняла! Причем для этого даже особой сообразительности не потребовалось. Ведь вы проделывали все это вместе, не так ли? Обеспечивали друг другу алиби. Покрывали друг друга.
– Может, и так. Ну и что из этого? Все так делают. И если нам удавалось разок-другой вырваться из тюрьмы…
– Ну конечно, ведь это так естественно. Как не понять? Разве что сестра твоя в итоге погибла – только и всего. Кто познакомил ее со Старом, Фрике? Кто-нибудь из твоих американских или английских друзей?
– Нет! Нет! Ни хрена ты не знаешь! Я никогда его не видела. Ни разу в жизни… – Ее голос теперь звенел от возбуждения. – Ты все напутала. Ты ни черта не понимаешь – совсем как мои родители. Тоже думаешь, что наша Аннека, моя младшая сестренка, была ангелочком! А знаешь ли ты, что она с двенадцати лет жила на противозачаточных пилюлях? Знаешь, что за ней ребята вечно таскались? И наша маленькая миленькая Аннека давала всем направо-налево. Аннека, а не я! И вот в январе прошлого года парень, от которого она по-настоящему тащилась, бросил ее как собаку. Она едва ума не лишилась от горя. Мать думает, что Аннека была счастлива в семье. Хрен-то! Она только и делала, что ревела. Каждую ночь приходила ко мне в спальню, и мы подолгу болтали. А потом снова ревела… Вот она и пошла к Стару. Потому что он понимал ее!
– Что? – непонимающе переспросила Джини. В глубине души она сознавала, что, стоит ей хотя бы чуть-чуть еще надавить на Фрике, и та вильнет в сторону. Однако этот вопрос сам сорвался с ее языка. И произошло именно то, что должно было произойти. Фрике смотрела на Джини отсутствующим взглядом. – Так ты говоришь, она ушла к Стару? Сбежала не с ним, а к нему?
– Подумаешь, оговорилась.
– Нет, Фрике, вряд ли. Ты слишком хорошо говоришь по-английски, чтобы оговориться. Я знаю, почему ты построила фразу именно таким образом. Не правда ли, Аннека к тому времени уже неплохо знала Стара? И встретилась с ним вовсе не за день до того, как уехать? Она написала в записке неправду. Она заранее планировала побег. – Джини вздохнула. – Послушай, Фрике, тебе уже шестнадцать, ты далеко не глупа. Как ты думаешь, почему я вытягиваю из тебя слово за словом? Потому что сестра твоя убита. Другая девочка в Англии тоже мертва. В руках Стара находится Майна, и ей грозит гибель. Я хочу, чтобы этого Стара нашли как можно скорее, чтобы остановили его. И ты того же хочешь, разве не так? Так какого же черта ты мне не доверяешь? Почему не хочешь помочь?
Воцарилось долгое молчание. Джини не была уверена, что ее призыв услышан. Ни увещевания, ни враждебные выпады, ни сочувствие, ничто не брало Фрике. Девчонка казалась непробиваемой как танк. Она набычившись смотрела на журналистку, словно давая понять, что та находилась по другую сторону стены, незримо отделяющей мир юных от мира взрослых.
Судя по всему, Фрике решила больше ни на йоту не уступать своих позиций. Джини почувствовала, что зашла в тупик. Смертельная усталость и апатия внезапно навалились на нее. Она подала официанту знак рукой, чтобы тот принес еще кофе. Разговор не клеился, причем ситуация складывалась прямо-таки парадоксальная: получалось, что правда нужнее ей, чем родной сестре погибшей. Джини задумалась: интересно, поверит ли ей Фрике, если она сейчас заговорит о том, насколько близки ей стали эти девочки – Аннека, Майна? Джини вспомнила себя в шестнадцать лет. Вернее, за несколько недель до шестнадцатилетия. Тогда она, сбежав из школы, села на самолет, чтобы улететь к отцу в Бейрут. Это была ее последняя попытка привлечь к себе внимание отца, заставить его хоть немного заинтересоваться ее жизнью. Увы, как и предыдущие, эта попытка оказалась тщетной.
– Я тоже хочу быть журналистом, папочка, – пролепетала она при встрече. – Я думала, если прилечу сюда, увижу тебя, то смогу этому научиться. И еще я хотела просто увидеть тебя.
Он даже не ответил ей тогда. Он просто сидел в своем гостиничном номере, приканчивая порцию бурбона – уже третью за вечер. Только когда Джини упомянула о журналистике, в его глазах мелькнуло нечто презрительно-насмешливое. Отец коротко хохотнул, вернее, хрюкнул. Джини так и не смогла этого ни забыть, ни простить ему.
Ее отец был для нее богом. Отца нетрудно было вообразить богом, поскольку она почти не видела и практически не знала его. В Бейруте, видя его изо дня в день просиживающим штаны в баре отеля «Ле Дуайен», бездельничающим, травящим бесконечные анекдоты про Вьетнам и собственный Пулитцер,
type="note" l:href="#n_24">[24]
рисующимся перед толпой прихлебателей, она убедилась, что сотворила себе ложного кумира.
Джини повернулась к Фрике и, не дрогнув, встретила ее холодный, враждебный взгляд. Девчонка докуривала уже третью сигарету.
– И все-таки кое-что я способна понять, поверь, Фрике, – снова заговорила Джини. – Я хорошо помню, что чувствовала, когда была в твоем возрасте, в возрасте Аннеки. Смятение, боль, необходимость выбора между одинаково дорогими, но совершенно разными людьми. Разве такое забудешь? Все это навеки осталось в моем сердце.
– Неужто? – Девочка криво усмехнулась. На лице ее читалась абсолютная уверенность в том, что журналистке ни в жизнь не постигнуть случившегося. То, что довелось пережить ее сестре и ей самой, казалось Фрике совершенно особым, уникальным и неповторимым.
Эта самоуверенность, читавшаяся на юном белесом лице, едва не вывела Джини из себя. Однако ей тут же вспомнилось все это: то же слепое высокомерие, та же подростковая уверенность в том, что никому больше не дано испытать столь глубокие и противоречивые чувства. И в ее жизни хватало всякого.
Джини со вздохом отвернулась. Теперь она вспоминала тот день, когда впервые увидела Паскаля. Перед ее глазами предстала сцена знакомства в баре отеля «Ле Дуайен». Отец, как всегда, бахвалился перед благодарными слушателями. Она же сгорала от стыда. Еще не было и двенадцати, а отец уже успел разогреться тремя бурбонами. Анекдоты становились все более длинными и скабрезными. И тут до нее стало постепенно доходить, что высокий француз – единственный, кто имеет особое мнение по поводу происходящего. Стоя чуть в стороне от толпы, насчитывавшей человек двадцать, он молча взирал на рассказчика с едва скрываемым презрением.
Вскоре француз покинул бар. Джини последовала за ним, кипя от негодования и намереваясь потребовать от него объяснений. Объяснения переросли в перепалку, которая едва не завершилась дракой. Это было в июле 1982 года. В Бейруте тогда было жарко: кипели страсти, лилась кровь. Паскаль Ламартин вне себя от ярости схватил девушку за руку и потащил на улицу – в самое пекло.
– Полюбуйся, вот оно – то, что твой отец называет маленькой заштатной войной! – прошипел он с лицом, перекошенным от злобы. – В гостиничном баре такого не увидишь. Такое можно увидеть только здесь, на улице.
В тот день в Бейруте разнесло в куски очередную машину, начиненную взрывчаткой. И Ламартин со своими фотоаппаратами, как всегда, оказался на месте в самый горячий момент. Джини казалось, что перед ней разверзлись врата ада. Она стояла среди битого кирпича, обломков, покосившихся стен, воя и причитаний. Прямо перед ее глазами из-под бетонной плиты торчала детская ножка. Так впервые она узнала, что это такое – вид и запах войны.
Поначалу Джини не могла двинуться с места. Потом попыталась помочь. Из груды обломков извлекли раненого мужчину. Его пытались положить на искореженный лист металла, которому отводилась роль носилок. Она суетилась вместе со всеми. Однако какая-то арабка плюнула ей в лицо, и только тогда Джини, отшатнувшись, заметила на себе кровь. Ее руки, лицо, одежда – все было в чужой крови. И тут среди этой толчеи и криков откуда-то появился Ламартин. Его необыкновенное лицо выражало потрясение, раскаяние, тревогу. Она почувствовала, как его руки обнимают ее. В следующее мгновение он уже уносил ее подальше от этого страшного места – вдоль по длинной улице. Они остановились в узком душном переулке недалеко от порта. Здесь, в крохотной забегаловке, у него была комната над баром. Затащив Джини внутрь, Паскаль заговорил быстро и возбужденно, но вскоре замолк.
Она вглядывалась в его лицо, в умные серые глаза. Их взгляд стал спокойным, потом странно пристальным. Она знала, что произойдет в следующий момент. Знал это и он. Не прошло и четверти часа, как Джини, ополоумев от страха, бежала с места взрыва, и вот она уже в его комнате, в его объятиях… Впервые в жизни занимается любовью с мужчиной, которого только что встретила, с которым не успела даже толком поговорить. Но откуда же тогда у нее ощущение, будто она знает его всю жизнь?..
Можно ли рассказать об этом Фрике? Но поможет ли? И как это будет звучать? «Поверь, Фрике, я тоже знаю, что такое без памяти влюбиться впервые в жизни. Я знаю, что такое отбросить страхи в сторону и одним жестом поставить на карту все. Самое интересное, что этот риск может оправдаться – не сразу, много лет спустя. Да-да, Фрике, так было со мной. Я по-прежнему люблю этого человека, мы встретились вновь, теперь мы вместе. Инстинкты пятнадцатилетней девочки не всегда верны. Но меня они не подвели…»
Она подалась вперед. Первое предложение уже готово было сорваться с ее губ, однако, одумавшись, Джини снова выпрямилась. Нет. Прежде всего Фрике не поверит ей. Во-вторых, то, что она собирается сказать, безответственно. Инстинкты юной девушки иногда несут в себе смертельную опасность. Как в случае с Аннекой.
Молчание тянулось уже минут пять. Фрике, с унылым видом вертя в пальцах сигарету, устремила отсутствующий взор куда-то вдаль. Для Джини было очевидно, что мысли Фрике текли в совершенно ином направлении. Будто очнувшись, Фрике отбросила прямые волосы назад и взглянула на собеседницу.
– То, что ты сказала сегодня моей матери… – Девочка на мгновение замялась. – Это правда? Это правда, что именно Стар посадил Аннеку на иглу?
– Да, правда. Я беседовала с одним человеком в Англии – мужчиной, который довольно часто встречался со Старом. Он дважды видел с ним твою сестру. Тогда она уже полностью зависела от героина, и именно Стар снабжал ее этой дрянью. Он же обычно помогал ей колоться.
– Но ты не говорила этого моей матери.
– Верно, – вздохнула Джини. – И ты, наверное, сама догадываешься, почему.
– Догадываюсь…
Джини отвела глаза в сторону. Она словно наяву слышала голос Митчелла. Если верить ему, Стар брал за Аннеку по двадцать фунтов за один раз. Это было, когда Митчелл впервые с ней познакомился. Через несколько месяцев, когда он увидел девушку в следующий раз, цена упала вдвое. А значит, для того, чтобы наскрести денег на очередную порцию, ей приходилось принимать вдвое больше мужчин. Стар утверждал, что таким образом преподает Аннеке закон спроса и предложения. Экономика, выпускной курс.
– Нет, ты прикинь, – говорил Митчелл в приливе праведного гнева, – в первый раз она удовлетворила меня на все сто. А во второй – хрен с маслом! Грязная, вонючая, вшивая… Наркоманка, ясно тебе? И глаза мертвые, какие только у наркоты бывают. Потому что на уме у этих свихнувшихся только одно – как бы ширнуться. Зомби, да и только. А Стару нравилось – прямо-таки угорал от этого. Нашел себе развлечение…
Этого говорить было нельзя, ни в коем случае, даже намеками. Джини снова повернулась лицом к Фрике, и они посмотрели друг на друга. Должно быть, по ее лицу девочка догадалась о чем-то – хотя Джини и не была до конца уверена в этом, – но как бы то ни было, молчание оказалось средством более действенным, чем увещевания. Фрике внезапно заговорила.
– Она познакомилась с ним во Франции, – выдавила из себя сестра Аннеки, – во время той самой школьной поездки, о которой говорила мать. Это было в феврале прошлого года, месяца за два до того, как она с ним сбежала. Они встретились в Париже, сама не знаю, где именно. Может, в каком-нибудь выставочном зале или в музее, в кафетерии. Парень оказался шустрым – быстренько все обстряпал, потому что во время этих школьных экскурсий не очень-то разгуляешься: постоянные переклички, как в концлагере, учителя повсюду шпионят. На то, чтобы познакомиться, у него всего-то и было минут пятнадцать-двадцать – до следующей проверки. Но ему и этого хватило. Он дал ей свой адрес. Аннека ему потом писала. Она сама мне призналась: познакомилась, мол, с крутым парнем и теперь пишет ему, а он ей отвечает.
– Она адресовала свои письма во Францию?
– Не знаю. Аннека говорила, что он все время переезжает с места на место. Она и сама стала таиться ото всех, с тех пор как с ним познакомилась. Почти совсем перестала откровенничать, в основном намеками изъяснялась… Но Аннека даже слова не обронила насчет того, что они с ним что-то там замышляют, что она собирается с ним сбежать или еще что-нибудь. Если бы я знала, то, конечно уж, сделала бы что-нибудь. Не такая я дура. Может быть, даже отца предупредила бы…
Она снова замялась, нерешительно глядя на Джини. А затем, окончательно решившись, полезла в свой школьный рюкзак и достала оттуда пачку разнокалиберных листков, скрепленных одним зажимом.
– Вот, – пихнула Фрике импровизированную тетрадку через стол. – Записная книжка Аннеки. – Это из-за нее она мне позвонила в первый раз. Она была перепугана до смерти – из-за книжки этой.
Джини смотрела на девочку, лицо которой стало красным, как помидор. Она осторожно коснулась потрепанных страниц, испещренных именами, телефонными номерами и адресами.
– Где ты нашла это, Фрике?
– В тайнике. У нас в чулане одна половица поднимается. Под ней Аннека хранила свой дневник. Там же она прятала противозачаточные пилюли, иногда «травку». Письма Стара и дневник она захватила с собой, а книжку забыла. Ты хочешь взять ее? Признайся, ведь хочешь – я по твоему лицу вижу…
– Да, хочу.
– Ну и бери. Держи. Покажи полиции. Мне теперь на все наплевать. Аннека так боялась, что ее записную книжку найдут, если после ее побега в доме будет обыск. И я спрятала эту книжку ото всех. Но когда я поняла, что Аннека не вернется, я прочитала ее записи. Я эту книжку, наверное, раз сто перечитывала.
– Думаешь, его адрес здесь? Она именно поэтому так волновалась, когда звонила тебе? Поэтому просила тебя спрятать книжку?
– Да, – прерывисто вздохнула Фрике, закуривая очередную сигарету. – Только нет его здесь. Или просто я не могу найти. В этой книжке вообще нет ни одной записи, где упоминался бы Стар. Здесь куча разных имен и адресов. Все ее друзья по переписке – из Франции, Германии, Италии, Англии, Бельгии, Америки, Африки… Она с девяти лет этим увлекалась, и каждую неделю ей приходило по семь-восемь писем. Ищи его, если хочешь. Но говорю тебе: пустое это занятие. Иголка в стоге сена.
Джини неторопливо переворачивала листки. Это была типичная записная книжка девочки-подростка – засаленная, с какими-то рисунками, исчерканная вкривь и вкось. Часть записей была сделана от руки, часть – на пишущей машинке.
– Послушай, Фрике. Спасибо тебе, конечно. Но ты знаешь, я ни слова не могу разобрать по-голландски.
– А тут и разбирать нечего. Ведь он не голландец, в Нидерландах не жил. Ты иностранные адреса смотри. Тут все легко. Вот этот адрес, например, во Франции, а этот – в Сан-Франциско. Может, и найдешь чего. Ты же журналистка. Я так надеюсь…
Фрике, несколько минут назад олицетворявшая собой враждебность, теперь смотрела на нее умоляющим взглядом – так, будто Джини, наделенная сверхъестественными способностями, была ее последней надеждой. Однако Джини, не питавшая в отношении собственных возможностей особых иллюзий, не хотела чрезмерно обнадеживать девочку.
– Я попытаюсь, Фрике, обещаю тебе. Сегодня вечером я как следует просмотрю записную книжку. При необходимости ее изучат в здешней полиции. – На секунду она замолчала. – Но я думаю, ты понимаешь, что должна рассказать все своим родителям. Это крайне важно и для них, и для тебя самой.
– Понимаю, – опустила глаза Фрике, крутя в пальцах дымящуюся сигарету. – А они не убьют меня?
– Не думаю. Мне кажется, они тебя поймут. Они очень любят тебя, Фрике.
– Знаю. Ох, чтоб мне пусто было…
Фрике опять заплакала. Джини молча дожидалась, пока иссякнет и этот поток слез. Воспользовавшись паузой, она достала свой «журналистский инструмент» – диктофон и блокнот. Как и ожидалось, вид этих предметов придал девчонке определенную уверенность.
– Ты хочешь взять у меня интервью? Ты в самом деле думаешь, что я могу чем-то помочь? Я же говорила тебе, Аннека рассказывала очень мало.
– Но это не означает, что ничего не можешь рассказать ты. Постарайся припомнить все, что она говорила тебе, Фрике. Пусть даже самые мелкие детали, какими бы незначительными или не относящимися к делу они тебе ни казались. Такие подробности зачастую оказываются самыми важными.
– У меня хорошая память, я все помню.
В течение следующих десяти минут Джини с помощью девочки скрупулезно проследила всю последовательность событий: первая встреча в Париже, переписка, прибытие Стара в Амстердам, их отъезд вдвоем, два телефонных звонка от Аннеки, наступившее после них долгое молчание, месяцы тщетного ожидания и наконец известие о ее гибели. Слушая Фрике, Джини чувствовала, как каждое слово девочки странным эхом отзывается в глубине ее собственной души. Школьные поездки – что-то с ними было связано. Кажется, кто-то где-то недавно упоминал нечто подобное. Но Джини никак не могла вспомнить, кто именно и где.
– Так ты полагаешь, что Стар приехал в Амстердам специально, чтобы забрать ее? Я тебя правильно поняла, Фрике?
– Да. Я уверена, что он не бывал здесь прежде. Она сказала мне, что ждет его приезда. И очень волновалась, когда говорила о предстоящей встрече. Это было за день до того, как они уехали.
– По всей видимости, он имел на нее большое влияние, если ему удалось подбить ее на такой рискованный шаг.
– Очень большое. Это выглядело так, будто он призвал ее к себе. Приехал забрать то, что как бы принадлежало ему по праву. Он говорил ей, что искал ее всю жизнь и узнал в ту же секунду, как только впервые увидел. Вроде того, что это судьба, рок…
– И она верила. Но почему? Не потому ли, что ей было всего лишь четырнадцать и хотелось чувствовать себя особенной, единственной, отмеченной свыше?
– Наверное. Во время телефонного разговора она упомянула, что этот человек очень сильный. Она постоянно твердила это. Он гадал ей на картах Таро. Говорил, что может раскрыть ей ее собственную суть.
– Понятно. – Джини заглянула в собственный блокнот. Ее снова посетило странное чувство родства с Аннекой. Ей тоже было ведомо то пьянящее ощущение, когда как бы заново открываешь саму себя. Впервые Джини испытала его тогда, в Бейруте, с Паскалем. И с тех пор всякий раз, бывая с ним вместе, отчетливо видела себя со стороны – истинную.
История Аннеки была зеркальным отражением того, что произошло раньше с Джини, за исключением одного – финала. Аннека была глубоко несчастна, слепа и, несомненно, наивна, однако Джини даже в голову не приходило осуждать ее за это. Девочка имела несчастье влюбиться в человека опасного. Пожалуй, его личность можно было назвать даже демонической. Во всяком случае, у Джини не осталось в этом ни малейшего сомнения, после того как она услышала рассказ Митчелла.
– Продолжай, Фрике, – попросила она, оторвав глаза от блокнота. – Все, что ты рассказываешь, очень важно. Это может помочь и Майне. Наверное, ты успела задать Аннеке немало вопросов. Ты разговаривала с ней по телефону. О чем? Ведь каждая ваша беседа длилась минут десять, а то и дольше. Подумай, Фрике.
– Она говорила, что он много спрашивал ее о нас. Заставлял описывать меня, наших родителей. Ему хотелось знать – как бы это сказать? – о самых обыденных вещах. О семейном быте. Как мы справляем Рождество, куда ездим в отпуск, как познакомились наши родители…
– А о своей собственной семье он не говорил? Не рассказывал, откуда родом?
– Нет, никогда. Аннека говорила, что он ненавидит тех женщин, которые задают вопросы. И она хорошо усвоила это. Стоило только спросить его о чем-нибудь, и он тут же начинал бесноваться, причем бесноваться по-настоящему. Ей казалось, что в детстве с ним произошло что-то ужасное. Может быть, его истязали, может, отдали чужим людям или в детский дом – ну что-то в этом роде. Но все это только догадки. Он никогда не говорил о том, кто его родители или где он вырос.
– Она так и сказала – бесноваться?
– Так и сказала, когда звонила в первый раз. Она говорила, что к нему очень трудно приноровиться: только что был тихим и ласковым – и вдруг ни с того ни с сего прямо звереет. Шизанутый какой-то. Начинал орать на нее…
– Внезапные перепады настроения?
– Знаю, о чем ты думаешь. – Фрике посмотрела ей прямо в глаза. – Когда после первого раза она долго не звонила, я себе места не находила от беспокойства. Я была уверена, что он что-нибудь колет себе или нюхает. Но Аннека сказала мне, что он чист как стекло. По ее словам, она научилась управлять его настроением, причем никому, кроме нее, этого не удавалось. Он говорил, что у нее дар умиротворения – именно так и говорил. Он заставлял ее ложиться рядом и как-то по-особенному гладить ему лоб. И она, дурочка, гордилась этим.
Джини никак не прокомментировала услышанное. Словно сигнал тревоги прозвенел у нее где-то внутри. Наркоман или кое-что посерьезнее? Из темных теней, в которых прятался Стар, складывалось, все явственнее вырисовываясь, определение – человеконенавистник.
– Что-нибудь еще, Фрике? Чем они занимались вместе? Путешествовали, но Аннека не сказала, где именно… – Джини перелистывала собственные записи. – Слушали музыку, курили «травку»… Что еще?
В этом списке отсутствовал еще один вид человеческой деятельности, и Джини отдавала себе отчет в том, что чуть позже обязательно спросит о нем. А пока она ждала. Фрике задумчиво морщила лоб.
– Имелся у него один пунктик – быть всегда чистым, – выговорила она наконец, немало удивив Джини. – Ты не ослышалась. Помню, Аннека еще смеялась над этой его особенностью. Говорила, когда они путешествовали, он запросто общался со всеми, а как останется один – тут же мыться. И моется, моется, словно кожу с себя содрать хочет. Прямо фанатик какой-то. Принимал ванну по три, а то и четыре раза в день. Помоется вечером под душем – и в постель, а потом проснется среди ночи – и под душ… Она сама мне это говорила. Что еще? Читать любил. Читал много. Она тоже об этом как-то упоминала.
– А какие книги, не говорила?
– Говорила. Ему особенно книги про войну нравились. Об оружии…
– Об оружии?! – Джини невольно вздрогнула. – Подумай, Фрике, а ты не ошибаешься? Карты Таро и оружие. Что-то тут не вяжется.
– Не знаю, но так говорила она. Еще хвасталась, какой у нее дружок умный. Если ей верить, память у него была просто феноменальная. У них даже такая игра была: он брал книгу, в которой было полным-полно картинок разных пистолетов, что-то вроде каталога, а она должна была его проверять. Она закрывала ладонью подписи и пояснения, а он по рисунку должен был определить сам пистолет и все его детали. Все до единой. И он в точности угадывал не только пистолеты, но и все, что про них надо знать…
– Технические характеристики?
– Вот-вот. Размеры, тип патронов, скорострельность. Обо всем рассказать мог, без запинки. Каждый раз – слово в слово.
Сигнал тревоги зазвучал снова, на сей раз громче. Джини склонилась над своим блокнотом, чтобы Фрике не определила этого по ее лицу.
– Но у него самого не было пистолета? Аннека ничего не говорила об этом? Он просто любил разглядывать картинки, так?
– Да нет, пистолета у него вроде не было. Это было так, одно развлечение.
– Ты очень мне помогла, Фрике. То, что ты рассказала, дает мне общее представление о происшедшем. Канву истории. К тому же теперь я знаю, что Аннека познакомилась с ним в Париже, а это уже крепкая нить. У меня есть ее записная книжка. Одно только не совсем ясно. Когда он приехал сюда за ней и Аннека должна была с ним встретиться, не говорила ли она тебе, где намечена эта встреча?
– Нет.
– Тогда представь себе, что место встречи должна была назвать она. Как ты думаешь, что она могла бы выбрать?
Фрике размышляла несколько минут.
– «Антику», – наконец произнесла она. – Так называется одно кафе, где продают «травку», – легально, по лицензии. Аннека туда когда-то захаживала с парнем, который ее после бросил. Классное местечко – атмосфера что надо. Так что она вполне могла предложить своему приятелю встретиться именно там. А может, они встретились просто где-нибудь на улице.
– Эту «Антику» нетрудно найти?
– Какое там трудно! Это неподалеку от канала Сингель. «Антику» здесь каждая собака знает. Можешь и там, конечно, народ поспрашивать. Только вряд ли поможет – полиция там уже тысячу раз фотографию Аннеки всем в нос совала.
– Ничего, иногда тысяча первый приносит удачу, – улыбнулась Джини. Впервые за все время Фрике ответила ей улыбкой. И тут же посмотрела на часы:
– Слушай, мне, пожалуй, пора. А то мать волнуется: стоит мне задержаться, и она звонит моему преподавателю скрипки.
– Последний вопрос, Фрике. Думаю, ты догадываешься, о чем он.
Девочка, которая, встав из-за стола, направилась было к выходу, остановилась и вздохнула:
– Как не догадаться… Говорила ли Аннека что-нибудь о сексе? Ты это хочешь знать?
– Спала ли она с ним, Фрике? Мне говорили, что да, но я не вполне уверена… Что-то в этом человеке явно не так. В нем есть какая-то загадка. Секс ему не очень подходит – слишком уж просто и очевидно для такого, как он.
– Для меня самой это загадка, – спокойно встретила Фрике взгляд ее глаз. – Я знаю Аннеку – она из таких вещей секрета не делала: если трахалась с каким-нибудь парнем, то так мне прямо и говорила. Для нее в этом не было ничего особенного. Говорит иной раз: «Хорошо вчера вечером у нас с ним получилось». Или: «Сегодня что-то не очень». Но со Старом… Она никогда не упоминала о сексе. Ни разу. Хотя, в общем-то, я предполагала, что именно этим они в основном и занимаются. Музыку слушают. «Травку» курят. Ну и, конечно, любовь. Куда без нее? Она была без ума от него. Он для нее был просто наваждением. Я не могла понять… И когда она позвонила во второй раз, я не удержалась. Я спросила ее: «Как жизнь половая?»
– И что же она ответила?
– Ничего она не ответила. – Лицо Фрике горестно исказилось. – Заплакала только. А потом трубку положила.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь красного цвета - Боумен Салли

Разделы:
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Любовь красного цвета - Боумен Салли



Извечная проблема одиночества.Все герои ищут разные способы,чтобы избавиться от него,но суть от этого не меняется.Есть вечные ценности,такие ,как семья,дети,и человек так устроен,что постоянно к ним тянется или пытается заменить их каким-нибудь суррогатом,как это делает Стар.Правда у него это переросло в манию и он идет по головам не щадя никого.ГГ нельзя назвать тряпкой,но она явно представляет собой тип "жертвы"особенно это выражается в личных взаимоотношениях. Хотя в жизни таких людей немало.Советую прочитать ,особенно тем у кого есть дети подростки.
Любовь красного цвета - Боумен СаллиЕльНик
6.10.2012, 20.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

Часть первая

12345678

Часть вторая

9101112131415161718192021

Rambler's Top100