Читать онлайн Актриса, автора - Боумен Салли, Раздел - ЭДУАРД в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Актриса - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 40)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Актриса - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Актриса - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Актриса

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЭДУАРД

Париж — Сен-Тропез
1962
— Представляете, рак, — выдержав для приличия паузу, Филипп де Бельфор принял из рук Эдуарда стакан с виски, потом с торжественной многозначительностью покачал головой. — Кошмар. Еще полгода назад был здоровяк, каких мало. Все на покой собирался, мог себе позволить, я слышал, он очень удачно поместил свои капиталы. Мы с ним как-то завтракали, он тогда устриц заказал. Я и говорю ему: «Бришо, ты везучий, всегда знаешь, на что ставить. А чем ты будешь заниматься на пенсии, у тебя же будет куча свободного времени?» И знаете, что он ответил? «Буду тратить деньги, Филипп, — так и сказал. — Я столько лет их копил, пора уже и тратить. Надо жить сегодняшним днем, завтрашнего у меня может просто не оказаться».
Его постная физиономия на миг исказилась от тайной злобы. Но он быстренько взял себя в руки.
— И ведь действительно не оказалось завтрашнего дня. Полгода — и конец. Кошмар. Непостижимо. Бедняга Бришо. Особой дружбы между нами не было, но не о том речь. Никто не волен знать, что ему уготовано. М-да, да. Sunt lachrimae rerum — сразу вспомнилось мне. «Плачем о жизни» — так точно. Впрочем, бедняга Бришо не слишком увлекался поэзией.
— «Плачем о вещах», — негромко возразил Эдуард.
Де Бельфор поднял взгляд от стакана.
— Что-что?
— Rerum. Тут имеются в виду «вещи», а не «жизнь». Вергилий специально, наверно, выбрал слово с двояким смыслом.
На сей раз на физиономии Бельфора мелькнуло раздражение, но он снова взял себя в руки.
— Согласен. Что делать, забываю, никогда не был силен в классике. — Помолчав, он тяжко вздохнул. — Кого жаль, так это его жену. Одиночество страшная штука. Наверное, они были привязаны друг к другу. И вдруг такое… Вы были на похоронах?
— Был.
— Я очень хотел пойти. Но, увы, обстоятельства не позволили. — Де Бельфор слегка поерзал на стуле. — Обстоятельства сильнее нас. У меня не было ни секунды. Очередные переговоры в Лондоне, как раз самый ответственный этап. Безумно ответственный. Я не мог пустить эти переговоры на самотек, слишком большой риск.
— Понимаю, понимаю, — вежливо посочувствовал Эдуард.
Он выжидал. Было уже почти шесть часов; они сидели в дальнем конце кабинета, предназначенного для неофициальных встреч, обставленного предельно просто. Строгие обитые черной кожей кресла, строгий из хромированного стекла столик, полотно Поллока на стене: де Бельфор поглядывал на картину прищуренными глазами, будто прикидывал ее размеры.
Эдуард, рассчитывавший еще два часа поработать, потом поужинать с Кристианом, потом отправиться к матушке на день рождения, уже терял терпение. Де Бельфор очень настаивал на встрече и вряд ли явился к нему в офис, чтобы оплакать потерю Бришо. Что-то было у него на уме, но он умел напустить туману. К своей цели он подкрадывался кругами, точно краб к жертве.
Вот и теперь он был подозрительно задумчив и машинально передвигал стакан к себе и обратно. То ли скорбел о своем недавнем соратнике Бришо, то ли изучал собственное холеное отражение в стеклянной столешнице, поди догадайся. Одно Эдуард знал точно: в последнее время де Бельфор предпочитал неофициальные встречи. Предлоги для встреч он находил сугубо деловые, но явно старался придать этим встречам некую фамильярность, эдакую родственную теплоту. Таились, таились тут и иные причины. Не только желание добиться повышения по службе — это-то было очевидно, — но, похоже, де Бельфор почему-то не мог без них обойтись. Не мог, несмотря на едва сдерживаемое отвращение…
— Да, кстати, о ценах на отели Ролфсона, — сказал де Бельфор, помолчав чуть дольше, чем обычно. — Я бы хотел обсудить некоторые моменты, если вы позволите…
— Я весь внимание.
Все выглядело очень убедительно: естественное волнение по поводу давно запланированной бароном де Шавиньи покупки целой сети престижнейших английских отелей. Де Бельфор возглавлял у де Шавиньи гостиничное дело; это была солидная должность, де Бельфор неплохо себя зарекомендовал в качестве администратора: хваткий, напористый. Эдуард исподволь к нему приглядывался. И решил доверить ему гостиницы, пусть при них и остается, пусть это будет его царство; однако де Бельфор рассчитывал на другое.
Но пока он помалкивал о своих амбициях. Он уже не тот недотепа, который сдуру связался с таким слабаком, как покойный Бришо. Теперь-то он умел не доводить удобную независимость до опасной черты, до откровенной оппозиционности. Не надо лезть в бутылку из-за пустяков. Де Бельфор ждал, и Эдуард знал это, ждал дня, когда можно будет раскрыть карты, взять реванш. Лучше бы с этим типом не иметь дел, думал порой Эдуард, проще говоря, избавиться от него. Но он почему-то ему потворствовал. Выслушивая прожекты де Бельфора, которые тот действительно не мог осуществить без его помощи, Эдуард никак не мог понять, почему он терпит этого выскочку.
Наверное, потому, что он развлекает его, решил де Шавиньи, с интересом наблюдая, как тот допивает свое виски. Эдакий придворный Кассио в его компании, на амплуа злодея в табели о рангах. Неужели я так устал, что мне нужен катализатор вроде этого пакостника, с горечью подумал Эдуард, неужели только его «соперничество» заставляет меня быть все время начеку, в рабочей форме?
— Стоит ли нам и впредь держаться «Монтегю Смита»? — спросил Эдуард, вставая. Де Бельфор тоже вынужден был подняться.
— Да вроде у нас с этим банком раньше не было осечек. Но теперь… мало ли что, вдруг цены подскочат, а сделка нам предстоит особая. Может, не мешает подумать о новом банке? С более, так сказать, более смелым почерком? Впрочем, вы правы. Разумнее держаться уже проверенного «Монтегю Смита»… безусловно.
Он двинулся к выходу и только у самой двери обернулся. Получилось очень натурально, но не очень кстати. Эдуард видел, что де Бельфор заметил свой промах.
— Ах да, чуть ведь не забыл. Бедный наш Бришо. Как быть с его местом в правлении? Вы будете подыскивать ему замену?
Он выдал себя с головой. Он старался сохранить равнодушие, но видно было, как напряглись его мускулы. Он отчаянно боролся со своим лицом, пытаясь удержать на губах небрежную улыбку, но в глазах был страх и хищный блеск.
Эдуарду стало почти жаль его: так потерять голову из-за дурацких своих амбиций, так себя выдать… Карабкается, карабкается наверх, хотя наверняка не знает, что ему делать, если он действительно доползет до вершины.
Взгляды их встретились: де Бельфору не удалось скрыть вызов. Он попросту был написан на его лице, вместе со всей неприязнью, завистью, со всей решимостью доказать самому себе, что он лучше. Он был неглуп и сразу понял, что дал маху, и хотел уже смущенно откланяться, как вдруг услышал:
— Филипп. — Да?
— Как только закончите дела с гостиницами Ролфсона, считайте, что место Бришо за вами.
Де Бельфор ничего не сказал в ответ, только вспыхнул. В глазах отразились удивление и подозрительность, потом сквозь них опять проступило легкое презрение и торжество. Де Бельфор быстро взял себя в руки, сдержанно поблагодарил, заверил в том, что он вечный должник — все очень пристойно и тактично, без лишних излияний.
Наконец дверь захлопнулась, и Эдуард вернулся к столу. Он знал, что поступил неосторожно. Его мучили сомнения, но он с досадой отогнал их прочь. Ну пусть войдет в правление; если слишком разойдется, в любой момент можно будет поставить его на место… И все-таки Эдуард был слегка озадачен своей снисходительностью. Это не давало ему покоя весь вечер.
— А я ведь дал-таки ему то, чего он так добивался. Место в правлении, — признался он за ужином Кристиану.
— И что?
— И ничего. Зачем я это сделал? Сам не знаю. С какой стати я потакаю его амбициям?
— Ты хочешь сказать, с какой стати ты вложил ему в пальцы наточенный нож и подставил спину?
— Ну не совсем. Положим, нож подходящий у него и так найдется. А спину я подставлять не собираюсь.
— О господи, кто тебя знает? — Кристиан пожал плечами. — Ты ведь жуткий извращенец. Обожаешь что-нибудь страшненькое. Вспомни, как ты водишь машину.
— Машину я вожу замечательно, — с некоторой обидой отозвался Эдуард.
— Это ты-то? Да ты же лихач, — поддел его Кристиан. Потом осторожно продолжил:
— Тебе некуда девать энергию, вот и лезешь на рожон. Сложись все по-другому, ты вел бы себя иначе.
— По-другому?
Кристиан почуял в голосе Эдуарда холод и, насупившись, отвел глаза:
— Брось, знаешь же, о чем я.
Последовала неловкая пауза. Кристиан смущенно кашлянул, потом виновато выдавил:
— Прости.
— Не за что. Ты все правильно говоришь. Эдуард опустил глаза, и Кристиан вздохнул, зная, о чем его друг думает. Он закурил сигарету, затянулся. Да, досталось бедняге. Два с половиной года. Немного выждав, он рискнул сказать.
— Я не говорил тебе? Видел ее последний фильм. Здесь этот фильм пока не знают, верно? Я в Лондоне смотрел. Думаю…
Тут Эдуард поднял глаза и так глянул на Кристиана, что тот не знал, стоит ли продолжать.
— …По-моему, она там просто замечательна, — смущенно закончил он.
— Я рад, что тебе понравилось, — Эдуард кивнул официанту, чтобы тот принес счет.
У Кристиана сжалось сердце. Он слишком хорошо знал это его выражение лица и старательно беззаботный голос.
— Ладно, — как ни в чем не бывало сказал он. — Давай-ка закроем тему.
Да, закрыть тему совсем бы не мешало, подумал Эдуард после, расставшись с Кристианом, когда забирался в свой черный «Астон-Мартин». Нажав газ, он поехал к дому матери.
Закрыть, забыть, покончить с этим наваждением — ничего другого он не желал так сильно. Нужно что-то предпринять, в который раз внушал он себе, что угодно, лишь бы разрубить этот узел.
Попробовать найти замену. Ведь что ему, бывало, говаривал Жан-Поль? «Любовь? Малыш, не верь этим байкам. Смывайся при первых же симптомах, лучшее лекарствозавести новую подружку…» И он добросовестно искал лекарство, особенно в этом году. Вечеринки, банкеты, приемы вроде сегодняшнего в доме его матери. Собираясь в гости, он решал: сегодня. Любая, он согласен на любую. Настроившись по-боевому, он входил в комнату. Всматривался. Рыжая головка. Белокурая. И брюнетка тоже имеется. Ей-богу, ему достаточно, чтобы приглянулась хотя бы масть. Иногда он даже и выбирал, чаще первую попавшуюся на глаза. Ну а дальше? Дальше, независимо от того, понравился ли он избраннице или не понравился, ему всякий раз делалось тошно. От банальности, от отвратительной бессмысленности намеченного романа. Его решимость таяла как дым, и он опять уезжал из гостей один.
Матушка, чувствуя, как он злится на себя, на свою неодолимую привередливость, взяла себе за правило знакомить его с подходящими претендентками. Его строптивость только разжигала ее азарт. Непонятно почему, она испытывала какое-то циничное наслаждение, разыгрывая из себя Пандара
type="note" l:href="#note_9">[9]
на бесконечных обедах, ужинах, светских раутах вроде сегодняшнего.
Моника, Сильвия, Гвен, Хэриетвы знакомы? Позвольте вам представить моего дорогого сына…
Эдуард смотрел, как ловко она пробивается к нему сквозь толпу гостей. Кому-то слово, кому-то поцелуй; розовый шифон слегка колышется, на шее поблескивает жемчуг, безупречный цвет лица, неподвластная годам стройность… А ведь ей сегодня шестьдесят семь; Эдуард вспомнил, как он, распахнув дверь в классную комнату, увидел ее в объятиях Глендиннинга. Все тот же излюбленный розовый цвет — издалека вообще не догадаешься, что перед тобой почтенная дама. Сцена в классной — неужели это было двадцать лет назад?
— Дорогой мой. Ты припозднился. — Она чмокнула воздух у его щеки. — Вечер уже завершается.
— Что-то не похоже, — улыбнулся Эдуард. В комнате для приемов было человек восемьдесят, и уходить явно никто не собирался.
Слава богу, он не явился сюда раньше.
Он вложил в материнскую ладонь небольшую коробочку. Там покоилась брошь из бриллиантов и жемчуга, отец еще в двадцатые годы заказал ее Влачеку. Довольно трудно было разыскать ее и выкупить, но он по наивности решил, что матери приятно будет получить ее, в память о Ксавье.
— Ах, Эдуард, какая прелесть. Спасибо.
Она положила коробочку на столик, даже в нее не заглянув, и с девической живостью схватила его под руку.
— Пойдем, пойдем. Не сопротивляйся…
— Мама, я ненадолго. Утром уезжаю в Нью-Йорк, — пробовал протестовать он, но Луиза не слушала. Она потащила его через весь зал, и сразу, как всегда, началось перешептывание, головы повернулись в его сторону, смолкло на миг жужжание голосов.
Наталья. Женевьева. Сара. Моника. Консуэла — изысканная, яркая, экзотичная, настоящая орхидея. Шарлотта из племени вездесущих Кавендишей, великолепный образчик англосаксонской Афины, рослая, статная, белокурая.
Эдуард сразу вошел в роль; не так уж трудно после долгой практики. Он был вежливо-внимателен, изображая приличествующий ситуации интерес. Сбегу через полчасика, подумал он, пока Шарлотта журила его за то, что он не поехал зимой в Гстаад, заставил всех скучать… Полчаса, и ни минутой больше, пусть даже ему достанется от Луизы.
Между тем Луиза ловко подталкивала его, направляя в дальний конец огромного зала.
«…Слушайте, Эдуард, вы действительно выиграли в дерби?..»
«…Давненько вас не видели. Уезжаете в Нью-Йорк? Вы должны непременно с нами поужинать…»
«…Эдуард, я жутко на вас сердита. Вчера мы слушали „Фигаро“, ну да, с Жаклин де Варенж, я так надеялась вас увидеть. Ну-ка отвечайте, только без шуток. Вы обещали, что летом…» «…На эти выходные…» «…В следующем месяце».
Обратный путь к дверям был нелегок. Как только он делал рывок вперед, предвкушая свободу, рядом вырастала Луиза с очередной чаровницей, непременно богатой, молодой, красивой, породистой. Эдуард смотрел на мать, на чужие, меняющиеся точно в калейдоскопе лица и в который раз вспоминал прозатравленным видом в вестибюле у Полины Симонеску, и пол качался у него под ногами, а Полина с улыбкой перечисляла ему своих девиц…
Он взглянул на ту, которую звали Консуэлой, она уже в третий раз «случайно» оказывалась рядом и все рассказывала, как долго она пробудет в Париже и в каком отеле остановится; между прочим, муж этой «орхидеи» находился буквально в двух шагах от них, к тому же Эдуард чуть не задохнулся от ее духов.
— Позвольте пожелать вам и вашему супругу приятного путешествия. А я, к сожалению, уже должен…
Двери были совсем близко, еще усилие — он на свободе; Луизу очень кстати отвлекли какие-то, много ее моложе, кавалеры. Эдуард, ликуя, вывернулся из толпы и в самых дверях столкнулся с Жислен Бельмон-Лаон.
— Ах Эдуард, Эдуард, — она улыбнулась. — Вас же видно насквозь, голубчик. Мне еще не приходилось видеть, чтобы так откровенно отсюда убегали. Не волнуйтесь, Я вас не выдам. Бегите, пока не поймали. — Она состроила гримаску. — Только дайте мне сначала прикурить, хорошо? Я где-то посеяла свою зажигалку.
— Прошу… — Эдуард зажег ее сигарету, почему-то сразу успокоившись. Не то чтобы Жислен особенно ему нравилась, но он, по крайней мере, знал ее. Они вместе работали, у них были легкие, ровные отношения.
— Как дела у Жан-Жака?
Жислен, наклонив голову, раскуривала сигарету, но при этих словах резко выпрямилась и жадно затянулась. Она предостерегающе на него посмотрела, давая понять, что вопрос не слишком уместен, но, так и быть, ради старой дружбы она готова обратить его в шутку.
— Зачем спрашивать об этом меня? Его дела, как всегда, достояние окружающих.
— В самом деле, я как-то не подумал. Ну а у вас? Жислен расхохоталась.
— Вы не слишком деликатны, Эдуард. Пользуетесь моим расположением. У меня все замечательно. Работы выше головы, вы знаете. А теперь еще и Луиза просит меня привести в божеский вид дом в Сен-Тропезе — она вам не говорила?
— В Сен-Тропезе? Ничего не говорила. Я думал, она продала его. Она же там совсем не бывает.
— Значит, собирается бывать, — она искоса на него посмотрела, будто знала что-то пока ему неизвестное. Потом пожала плечами.
— Впрочем, она еще сто раз может передумать, ведь так?
Она улыбнулась ему открытой доброй улыбкой, дружески-спокойной улыбкой независимой творческой женщины, давней его знакомой, для которой, после стольких лет работы, он просто коллега. Как всегда, очень элегантна, отметил Эдуард. Облегающее черное платье, скорее всего от Диора, хотя напоминает «Мэнбочер». Сумела ведь найти свой стиль — женщины под сорок, ей не откажешь во вкусе и умении себя держать. И какая изящная брошь на плече: замершая перед прыжком пантера из золота с ониксом.
— Вижу, что узнали, — она перехватила взгляд, брошенный Эдуардом на ее плечо. — Одна из последних работ Влачека. Из коллекции де Шавиньи, разумеется. Увы, не моя. Мне ее только одолжили.
Легонько хлопнув его по руке, она окинула взглядом зал с гостями, потом снова посмотрела на него со странно-многозначительной улыбкой.
— Если вы решили незаметно сбежать, самое время, — небрежно бросила она, — думаю, Луиза не заметит вашего ухода — в данный момент.
Пожелав ей спокойной ночи, он повернулся, чтобы уйти, и только в эту секунду до него дошел смысл ее загадочных слов и улыбки.
Поворачиваясь, он увидел, какое у его матери сияющее лицо. Она не отрывала глаз от дверного проема, где только что возник Филипп де Бельфор.
Де Бельфор расправлял рукава безупречно сидящего на нем смокинга. Это невозможно, подумал Эдуард, но, увидев лицо де Бельфора, понял, что очень даже возможно. У них с матерью разница в тридцать лет, но когда Луизу останавливали подобные мелочи? Столкнувшись в дверях, Эдуард и де Бельфор весьма прохладно друг с другом раскланялись.


Он хотел сразу поехать к себе в Сен-Клу. Но, сев за руль, уже знал, что поедет совсем в другом направлении, вдоль quai
type="note" l:href="#note_10">[10]
туда, где бывал много-много раз, туда, где он впервые встретил Элен.
Он несся по почти безлюдным улицам, слева темно поблескивала Сена. На углу улицы Святого Юлиана он заглушил мотор, было начало первого; дальше он пошел пешком.
Остановившись перед церквушкой, где впервые ее увидел, он смотрел то на саму церквушку, то на сквер, где играла тогда детвора, то на quai.
Кругом не было ни души, только шорох проезжавших вдалеке машин изредка тревожил тишину. Он знал, что бессмысленно сюда приезжать, бессмысленно поддаваться этому глупому порыву, и все же ему тут было хорошо. Спокойнее, легче становилось на душе, отступали прочь шум и суета, мучившие его лишь час назад. Боль почти уходила. Почему-то казалось, что Элен близко. Всякий раз он не мог избавиться от этого наваждения, от уверенности, что однажды он услышит ее шаги, и поднимет навстречу этим шагам голову, и увидит ее…
Он простоял так минут пять или десять. В воздухе уже ощущалось весеннее тепло; ни одной машины в этот миг, полная тишина над Парижем.
Когда десять минут истекли, он заставил себя повернуться и пойти к своему «Астон-Мартину». Разогрев мотор, он развернулся и быстро поехал прочь.
Часы показывали ровно час ночи; утром ему лететь в Нью-Йорк.


— Ты в своем уме? Почти час ночи. Кто в такое время шляется по Парижу?
Льюис нервно опорожнил стакан. Разговор происходил в их гостиничном номере, в «Ритце»; в этот вечер он пил коньяк.
— Я знаю, сколько времени. Неважно. Я скоро вернусь. Немного пройдусь, и только. Мне не хочется спать, пойду подышу.
Она была уже у двери; а вдруг он захочет пойти с ней, и его невозможно будет отговорить? Вряд ли, две порции виски, бутылка кларета, три порции коньяку. Нет, не захочет, вот только утром будет дуться, если вспомнит этот разговор.
должна считать, сколько он выпил. Не должна, это похоже на слежку». А Льюис снова подливал себе коньячку. Гордо вскинув красивую голову, он с ироничной церемонностью поднял стакан: салют! Салютовал он, прямо скажем, в неподходящую минуту.
— Ладно, поступай как знаешь. Я тебя предупредил.
Элен уже отворяла дверь.
В гостинице еще не все легли спать; она подняла воротник, не желая, чтобы кто-нибудь ее узнал или увидел, как она выйдет через боковой выход.
На улице Элен ускорила шаг. Идти было довольно далеко, но как долго — она не знала, ведь Эдуард возил ее на машине. Она шла уже двадцать минут… У собора Парижской Богоматери ей пришлось перевести дух. Бегом до серединки моста, Элен остановилась, глянула на воду. На другом берегу кто-то заводил мотор, его рев, отраженный водной полосой, бил по ушам.
Она перебежала мост, пересекла quai, вот наконец поворот на улицу Святого Юлиана: Элен замерла на месте…
А ведь она была уверена, что встретит его, поняла она, увидев пустую улицу. Неведомая сила заставила ее мчаться сюда, и, убедившись, что предчувствие оказалось напрасным, она остро ощутила — его нет, и едва не упала с рыданиями на колени.
Она никогда сюда не приходила. Хотя часто бывала по делам в Париже. Но сюда, на самую желанную парижскую улицу, — никогда. Не решалась очутиться на заветном месте: оно вошло в ее плоть и кровь, в самое ее сердце, но только с ним вместе; нет, невозможно представить, что его нет, он здесь, он ждет, когда она появится…
Она стала подниматься к церковке, на которую они тогда любовались. Остановилась точно на том месте, откуда увидела его в тот августовский день, и невидящим взглядом посмотрела на церковный фасад.
Что, если бы он действительно оказался тут? Элен не думала об этом, ни о мгновении, когда увидит его, ни о том, что скажет или сделает. Одно она знала точно: как только она взглянет на его лицо, ей ничего больше не будет нужно.
У церкви она провела минут пять или десять. Какое-то шестое чувство упрямо ей внушало, что сейчас она услышит его шаги. Через десять минут она заставила себя повернуться: дойдя до quai, она остановила такси.
«С этим покончено. Теперь уже совсем», — сказала она самой себе. Потом посмотрела на часы: половина второго; столько дел по рекламе нового их фильма; утром ей предстоит целых три интервью, да еще нужно позировать для фото…


Жан-Жак Бельмон-Лаон вышел из просмотрового зала в семь вечера. Ангелини сделал новый фильм, «Короткая стрижка», с этой своей новоявленной звездой Элен Харт, которая вмиг стала сенсацией.
Теперь он понял почему; конечно, фильму справедливо пророчат «Золотую пальмовую ветвь» и приз за лучшую женскую роль, это само собой. Ясное дело, фильм хорош, хотя ему и не очень понравился. Хороша она, очень, то-то редактор самого популярного их журнала сделал стойку — хочет тиснуть о ней статейку; ладно, пусть тиснет. Но это все чепуха, профессиональный, так сказать, ракурс. Этих звезд на один сезон пруд пруди, они исправно тискают о них статейки. А тут случай особый. Эта Харт ни на кого не похожа. Совершенно. Она вызвала в нем странные ощущения, впрочем, с вполне очевидным физиологическим эффектом: он был крайне возбужден — и чем? — картинками на экране, которые ему показали в прокуренном, набитом мужиками зале. Такого с ним отродясь не приключалось. Даже фильмы с Бардо и Монро не будили его вожделения. Жан-Жак был весьма неравнодушен к женщинам, что да, то да, усмехнулся он, но в натуральном их, так сказать, виде… А помирать от страсти у экрана? Впервые его проняло, да еще так крепко. Он просто не мог терпеть: женщину, скорее!
Он потрогал свой готовый к бою, пульсирующий член. А та сцена с раздеванием — чертовщина какая-то! Ангелини тут явно подражает Вадиму
type="note" l:href="#note_11">[11]
. Эта сцена его и доконала, но почему? Вроде она там не делала ничего особенного, да и ракурсы самые обычные; есть что-то в ее лице: в глазах, в линии рта… Да, рот у нее потрясающий… он явственно представил эти кадры, и в тот же миг дразнящие образы Элен точно пули вонзились в разгоряченное воображение.
Божья Матерь. Затор на дороге. Жан-Жак сходил с ума. Как жаль, что он дал отставку последней своей симпатии, сейчас бы к ней и завалиться. Не беда, авось недолго ему поститься. Что ж, придется поработать дражайшей половине. Только бы Жислен оказалась дома, ведь ее вечно где-то носит.
Ну окажись, молил Жан-Жак. Ну будь дома.
Жислен, к счастью, была дома, Жан-Жак решил не тратить времени на предварительные антимонии — жена она ему, черт возьми, или не жена? Жислен умела его понимать; у нее тоже были свои прихоти, одну из которых, в отличие от ее чувствительных любовников, он умел ублажить: он знал, что она любила секс, не подслащенный нежностями.
Жислен догадалась сразу, как только увидела его лицо, а он, увидев, как она замерла, сразу почуял ответное желание. Он нашел ее на кухне; подойдя к ней сзади, он прижался бедрами к ее ягодицам — чтобы не сомневалась в его намерениях.
Эта дуреха начала испытывать его терпение, взялась его обцеловывать, подталкивать к двери спальни, далась ей эта спальня. Ему она нужна здесь, на кухне, прямо на полу, чтобы в любой миг их могла застукать служанка… Он отнюдь не собирался трахать ее. Не этого он добивался, сатанея от горячего зуда. И никаких раздеваний, пусть станет на коленки и откроет рот. Он подтолкнул Жислен, и она опустилась на пол; потом лихорадочно рванул «молнию» на брюках, освободив исстрадавшегося пленника: пусть полюбуется, вон какой огромный…
Минет был освоен его женой не очень хорошо; он, конечно, не в претензии, у нее недурно получалось, но он знавал настоящих виртуозок. Впрочем, сейчас это неважно, только бы погрузиться во влажное тепло полуоткрытого рта. Схватив Жислен за волосы, он откинул ее голову… наконец… он стал, покачиваясь, нагнетать наслаждение — вперед-назад, и еще, и снова. Закрыв глаза, он увидел перед собой лицо Элен Харт, оно пылало в его мозгу, делая наслаждение непереносимо жгучим, он чувствовал, что его семя вот-вот изольется в этот ее рот, в эту сучью глотку…
Мысль о глотке, вернее, о «сучьей глотке» нанесла последний удар по алчущим нервам. Жан-Жак с воплем забился в упоительной судороге.
Упоение было недолгим, короткие секунды, пока длились содрогания.
…Открыв глаза, он почувствовал прилив отвращения. К медным сверкающим кастрюлям, к синему пламени конфорки. Желанный образ исчез, растаял в последнюю секунду наслаждения.
Слегка отпрянув, он неузнавающим взглядом посмотрел на Жислен. Всего лишь Жислен, а не вожделенная сука из фильма, и эта дурацкая кухня, и ублажавший его рот: все-все не то.
Жислен все еще стояла на коленях. Побледнев так, что бледность проступила сквозь пудру и румяна, она с ненавистью убийцы посмотрела на мужа.
— Кто она? — коротко бросила Жислен. — Что молчишь? Я хочу знать, о ком ты сейчас думал. — И, специально помедлив, добавила: — Ублюдок.
Жан-Жак оторопел. Вид у него был смущенный. Он был уверен, что ничем себя не выдаст, но, видно, сплоховал: она догадалась, что он не с ней.
— Да господь с тобой, Жислен… — он суетливо кинулся поднимать ее.
Под испытующим взглядом жены вдруг что-то сдвинулось в его памяти, а может, жена тут ни при чем, но он вспомнил, вспомнил, где он раньше видел Элен Харт.
И как раз в этот миг Жислен поняла, насколько она ненавидит своего Жан-Жака.
Через два дня после этой истории она обедала с Луизой де Шавиньи в любимом ее ресторанчике, они встретились, чтобы обсудить интерьер виллы в Сен-Тропезе.
Жислен совсем не хотелось тащиться в этот ресторан, она недолюбливала Луизу, у нее было гадкое настроение, настолько гадкое, что она чуть не отменила встречу, хотя Луиза очень выгодная и влиятельная клиентка. Но благоразумие победило, и она все же сюда явилась, только вот никак не могла заставить себя слушать Луизино щебетанье. Из головы ее не выходила унизительная сцена на кухне; как она стояла на коленях, как Жан-Жак вцепился в ее волосы, запрокидывая ей голову, какой красной была его рожа с похотливо открытым ртом. Жислен была вне себя от ярости и отвращения, тем более непереносимых, что она ни с кем не могла поделиться своими переживаниями. Она до сих пор не могла избавиться от вкуса спермы во рту, от ее омерзительного, похожего на рыбный, запаха. Услышав, что Луиза заказывает копченый морской язык, она почувствовала, как тошнота подкатила к горлу.
Скорее отпив вина, Жислен постаралась взять себя в руки. Оказывается, у Луизы новое опаловое ожерелье и очень элегантная, тоже новая, шляпка с вуалью. Жислен стало смешно: в ее-то возрасте нацепить вуаль, пусть даже самую коротенькую… А Луиза, ничего не замечая, вдохновенно размахивая руками, рассказывала о «чудном домике в Сен-Тропезе». Он так романтичен. Но сейчас он совершенно не смотрится, устарел безнадежно… Пусть Жислен поработает над ним, но ведь ей понадобится уйма времени?
придала ему очаровательную нерешительность, которой всегда прикрывала свою железную волю.
— Дом должен быть готов к маю, — прощебетала она, хотя раньше речь шла о конце лета. — В середине мая там хотел погостить Эдуард, — она тонко улыбнулась. Жислен понимала, что эта улыбка относится вовсе не к Эдуарду. — А ближе к лету приедут еще кое-какие знакомые. Устроимся по-домашнему. Скроемся от парижской суеты. Жислен, в последнее время я в самом деле так устала от Парижа…
Филипп де Бельфор, мгновенно догадалась Жислен, и загадочно улыбающаяся Луиза видела, что она догадалась, скорее всего это даже нравилось ей.
Жислен почувствовала еще большее презрение. Невероятно. Какое самомнение. Завести в таком возрасте любовника, да еще ровесника собственному сыну. И она полагает, что де Бельфор действительно в нее влюблен? Ведь ему наверняка требуется только одно: продвижение по службе. Она чуть не с ужасом взглянула на свою клиентку. Неужели она все еще спит со своими любовниками? А почему бы нет, выглядит на сорок с хвостиком, не больше, от Луизы всего можно ожидать. Впрочем, вряд ли ее интересует постель. Ей не нужен секс, ей нужно, чтобы ее обожали, ей всегда нужно было только это.
Жислен перенеслась мыслями в прошлое, когда впервые увидела Ксавье де Шавиньи, совсем тогда была девчонкой. Он поразил ее — и видела-то его раза два, — она безмолвно обожала его, не решаясь приблизиться; в ту пору она еще была напичкана романтическими иллюзиями, это позже она поняла, что представляют собой мужики, в большинстве; а тогда, в юности, ах как она мечтала встретить такого мужчину, как барон. И надо же, его жена, которую он так любил — это знали все, — его Луиза докатилась до того, что чуть ли не гордится своей связью с этим ничтожеством.
Терпеливо внимая подробным описаниям «чудного домика» («восхитительный, но не то, что нужно сейчас»), Жислен вдруг почувствовала страх. Она представила себя самое лет эдак через двадцать. Конечно, она не станет так дурить, она достаточно самокритична, но все равно ужасно.
Ну да, ну да, у нее есть ее работа, а Луизе не пришлось за свою жизнь и пальчиком пошевелить. Но страшное сходство их судеб бросалось в глаза. Луиза была замужем один раз, сама Жислен трижды, это ничего не меняет. Уже лет десять она с трудом терпит своего мужлана Жан-Жака, закрывая глаза на собственное отвращение, на ухмылки знакомых, прекрасно осведомленных — впрочем, как и весь Париж — о последней его модельерше, машинистке, фотомодели. Миляга Жан-Жак, обожающий затащить ее в постель, как только чуял, что она только что переспала с другим. А любовники? Длинная вереница безликих юнцов, ни один из которых так и не сумел ее удовлетворить; хоть кто-нибудь из них любил ее, хоть кто-нибудь просил уйти от Жан-Жака и выйти за него замуж? Да зачем им. Их устраивало, что она мужняя жена: так меньше хлопот.
— …Окна гостиной выходят на море, — донесся до Жислен голосок Луизы, в нем слышалась обида. — Это, конечно, замечательно, но уж слишком много света, чересчур.
Жислен почти ее не слышала, погруженная в свои мысли. «Мне сорок семь, Луизе шестьдесят семь. Я могу послать подальше всех их — Жан-Жаков и прочих кобелей. Я могу работать. И ни от кого не зависеть. Кому нужны эти проклятые мужики? Хоть один из них?»
Решительно настроенная Жислен воспряла было духом. Однако ее решительность через минуту испарилась. Она знала, что лукавит, она совсем не хочет быть независимой, женщина без мужчины — ничто, всеобщая мишень.
Мужчина нужен — сама не ведая как, она мгновенно всем своим нутром ощутила, кто именно ей нужен. Она представила его точно наяву: как же он похож на отца, на кумира ее девических грез… Ну разве она не идиотка? Идиотка и растяпа! Ведь чувствовала, что ее тянет к нему, и ничегошеньки не попыталась предпринять! Она резко опустила вилку, нечаянно звякнув ею о тарелку. Румянец, давно забытый румянец девичьего смущения густо залил ее лицо и шею.
Луиза посмотрела на нее с плохо скрытой злобой.
Бедняжка Жислен, так, значит, у нее уже климакс, подумала она не без желчного удовольствия, — а все молодится, никто не знает толком, сколько ей лет… Луиза решила быть великодушной и сделать вид, что не заметила предательского климактерического румянца.
— Жислен, душенька, так я могу надеяться? Ты сумеешь справиться к маю?
Волнение, вызванное потрясающим открытием, не лишило, однако, Жислен способности постоять за себя. Она усиленно сопротивлялась: нет-нет, такой темп работы нереален, у нее ведь есть и другие заказы. Жислен упиралась до тех пор, пока Луиза — а ей всегда хотелось иметь именно то, что было недоступно, — не сдалась. И тогда уже Жислен соизволила смилостивиться.
— Только ради тебя, дорогая, — с улыбкой сказала Жислен. — Так и быть.


Иметь дело с Луизой было настоящим кошмаром. Она каждую минуту меняла свои прихоти, торговалась из-за каждого су, как последний арабский лавочник. Жислен не обращала внимания. Главное, у нее был теперь entree
type="note" l:href="#note_12">[12]
, изумительно правдоподобный. Теперь она может оставаться на вилле до приезда Эдуарда — она все точно выверила по календарю. А пока она с головой окунулась в работу; дом получится сказочный, загляденье, а не дом, это будет лучший ее дизайн. Виллу она готовила для Эдуарда, а не для его придурочной мамаши: ему обязательно понравится, обязательно — ну и что потом? Что потом — было неизвестно, но в любом случае это могло стать началом.
Она работала не покладая рук, всю неделю работала как одержимая. Она похудела, накупила новых платьев, поменяла прическу и сменила духи. Она стала совсем другой.
Она с упоением вытворяла разные глупости. Позвонила ему домой, надеясь услышать его голос, но трубку взял слуга. Шпионила за ним у подъезда его офисов. Старалась обедать в его излюбленных ресторанчиках и один раз даже видела его — издали. Она часто говорила о нем со своими друзьями: ей приятен был даже звук его имени. В этих разговорах был и другой тайный умысел: она хотела убедиться в том, о чем и сама догадывалась, — Эдуард свободен. Эдуард, которого всегда так домогались и такой всегда одинокий.
За коротенькие семь дней она столько передумала и перечувствовала, что они казались ей чуть ли не годом, хотя, в сущности, ничего не произошло. Но только не для Жислен, она-то стала совсем иной, значит, и Эдуард увидит совсем другую Жислен. Они с Эдуардом старые друзья — весьма недурно для начала. Он ценит ее талант и всегда восхищается ее вкусом; ей стало казаться… да-да, в его обращении с ней всегда был некий оттенок… в общем, что-то было, определенно было… Ах, Эдуард!
И на самом гребне этой волны, которая, точно живая вода, омолодила ее на целых двадцать лет, вдруг случилось это. В один чудесный вечер она возвращалась домой, и неожиданно ее ноги просто приросли к тротуару. На другой стороне улицы она увидела огромные в восемь футов высотой афиши — там был кинотеатр, а с афиш на нее смотрела невероятно красивая девица в белом платье.
Эти безупречно выгнутые брови, крупный рот, эти короткие смоляные волосы и естественность позы, по-современному раскованной. Жислен смутили было цвет и длина волос, но она почти сразу ее узнала.
Девушка из замка на Луаре; девушка в белом платье от Живанши; девушка, на руке которой было бриллиантовое кольцо — подарок Эдуарда. Это ее она видела как-то утром — выходящей под руку с Эдуардом из сомнительного отельчика.
Жислен не могла заставить себя сдвинуться с места. Но нужно было идти; отвернувшись от афиш, она тяжело побрела дальше. В один миг были испорчены и чудесный вечер, и неделя внезапной молодости — все было испорчено.
Примерно на полпути к бульвару Сен-Жермен он обратил внимание на огромные, в восемь футов, афиши — длинный ряд. Он поспешно отвел глаза. «Короткая стрижка. Фильм режиссера Тадеуса Ангелини», — прочел он броскую черную надпись над входом в находившийся тут же кинотеатр. Толпа зрителей дожидалась первого вечернего сеанса, очередь, вытянувшись вдоль фасада кинотеатра, довольно длинным хвостом заворачивала на тротуар.
Эдуард отодвинул створку в кабинке шофера и попросил его ехать быстрее. Потом, закрыв глаза, откинулся на кожаную спинку.
Он только что возвратился из Нью-Йорка, сплошь обклеенного ее портретами. Теперь эти портреты преследуют его в Париже. А будет еще хуже. Как только она вернется из Канн, начнется полное безумие: во всех газетах, во всех журналах, на всех заборах, еще и телевидение… Его предугадать невозможно, тот момент, когда кто-то словно по мановению волшебной палочки буквально вмиг становится знаменитостью. До этого момента его имя знали немногие, отдавали должное его таланту — вот и все почести; и вдруг — это имя у всех на устах, оно знакомо каждому, от президента до рыботорговца, оно становится достоянием общественности, разменной интеллектуальной монетой.
Эдуард не сомневался в том, что Элен получит в Каннах награду, а со временем — и приз Киноакадемии. Конечно же, он видел «Короткую стрижку», задолго до Кристиана и до того, как она появилась в прокате; почти наглая дерзость этого фильма вызывала у него и восхищение, и негодование. Как ни досадно, у этого Ангелини действительно обнаружился намек на гениальность. А Элен, как и предрекал этот новоиспеченный гений, сумела придать фильму острый и непостижимо целомудренный эротизм. Кадры из фильма наслаивались на воспоминания о тех их днях и мучили, мучили его непрестанно.
Теперь у них на очереди «Эллис», Ангелини снова клянчил у «Сферы» немалую сумму. Он хочет отснять его в следующем году, копия сценария лежит сейчас у Эдуарда на письменном столе. Вечером ему предстоит решить, стоит давать деньги или нет. Он уже бегло пролистал сценарий, сегодня почитает внимательней.
Черный «Роллс» затормозил у выставочного зала де Шавиньи, расположенного по улице Фобур Сен-Оноре. Привратник в униформе приветствовал его почтительным поклоном. Эдуард прошел через боковой вход, которым пользовался только он сам, и сразу спустился в подвал, в комнатку, расположенную рядом с хранилищем.
В комнатке на специальном столике были по его просьбе расставлены кожаные футлярчики. Целая дюжина изящных коробочек, их форма и отделка несли в себе аромат разных ювелирных эпох. Несколько — из коллекции де Шавиньи, несколько — фирмы Картье, одна из Лондона, дизайн Вартского, есть вещица и из Болгарии, и одна — фирмы «Ван Клиф и Эрпелз».
Эдуард попросил, чтобы ему не мешали, и принялся изучать содержимое коробочек. Он хотел выбрать подарок для своей дочери, этот подарок будет храниться в специальном сейфе, пока… пока она не подрастет, сказал самому себе Эдуард.
Два подарка уже лежали в этом сейфе. Колье из жемчуга и редкого совершенства бриллиантов, ограненных «бриолетом»
type="note" l:href="#note_13">[13]
и «розой», — из самой первой коллекции Выспянского, это колье попало в сейф в день ее появления на свет. Первый же день рождения был отмечен тиарой фирмы «Картье», 1914 года: венец из черных ониксов и бриллиантов полной огранки, поверх которого укреплен венчик из жемчуга. В отличие от множества других тиар эта была очень легкой, он подумал, что Катарине будет приятно ощущать ее на своей головке.
Он стал осторожно открывать коробочки. Снова «Картье», бриллиантовый эгрет, куплен у фирмы в 1912 году князем Горчаковым: обрызганный мелкими алмазами плюмаж, изогнувшийся над грушевидным каратов в двадцать солитером. «Де Шавиньи», ожерелье из сапфировых шариков и изумрудов бриллиантовой огранки, было заказано Влачеку отцом, примерно двадцатые годы. Только не изумруды, мелькнуло в мозгу Эдуарда, он поспешно взял в руки очередную коробочку.
Та-ак, солидный перстенечек, и даже очень солидный: с квадратным канареечным бриллиантом в тридцать каратов; несмотря на невероятно ценный бриллиант, кольцо не слишком нравилось Эдуарду. Золотая шкатулочка, инкрустированная эмалью и лазуритом цвета дочкиных глаз. Антикварные часики на шелковом шнуре, 1925 года, механизм сработан знаменитым Жаном Вергели, корпус в стиле art deco
type="note" l:href="#note_14">[14]
, золотые, тоже с лазуритом и двумя рубиновыми точками по краю циферблата. Китайское ожерелье XVIII века: резные коралловые цветки, сердцевина которых представляла собой миниатюрные гроздья из ониксов, бриллиантиков и черных жемчужинок. Корсажная брошь с рубином и бриллиантом, кого-то из семейства Романовых; бриллиантовое, в виде сетчатой ленты ожерелье, 1903 год, фирма «Де Шавиньи» — копия ожерелья Марии-Антуанетты, позже им владела куртизанка, прекрасная Отеро.
Эдуард придирчиво осмотрел каждую драгоценность. У некоторых была очень грустная история — эти он сразу откладывал в сторону. Одну из коробочек он не закрывал дольше остальных, в ней лежали подобранные в пару браслеты, украшенные рубинами в форме кабошонов — из сокровищ мисорского
type="note" l:href="#note_15">[15]
магараджи. Изобел была бы от них в восторге, с грустью подумал Эдуард, в них есть нечто языческое. В конечном итоге он выбрал вещь, ценную не столько из-за камней, сколько из-за ювелирного мастерства: китайское коралловое ожерелье. Третий футляр до поры до времени был заперт в сейф. Эдуард поехал к себе в Сен-Клу.
Невидящим взглядом он смотрел на дорогу, не замечая ничего вокруг. Два с половиной года. Иногда, ох и лютые это бывали минуты, он чувствовал, что хорохорится понапрасну и редкие вспышки надежды абсолютно безосновательны, что это всего лишь навязчивая и разрушительная фантазия, за которой он отчаянно пытается скрыть пустоту и убогость своего существования. А иногда — что поступает правильно. Он давно прекратил споры с самим собой. Отчаяние и надежда жили в душе, точно два полюса, Северный и Южный, которые могут существовать лишь одновременно. И душа разрывалась между этими полюсами, не зная ни минуты покоя. Если бы его вдруг попросили описать нынешнее его состояние, он, криво усмехнувшись, произнес бы единственное слово — смирение.
Приехав домой, он в одиночестве ужинал — ужин был накрыт к его приезду. Потом отправился к себе в кабинет. Все те же акварели Тернера на стенах, те же коврики на полу… Он вспомнил, как тут сидела Изобел, как, подняв на него изумрудные свои глазищи и подтрунивая над собой, рассказывала о своем браке с человеком, упорно старавшимся расстаться с жизнью.
Эдуард сел за письменный стол. Отпер тот ящик, где лежал обычный конверт с американским авиапочтовым штемпелем. Этот конверт он получил в день рождения дочери.
Он еще раз достал из конверта фотографию и приложенную к ней коротенькую записку, несколько строк, написанных рукой Мадлен.
На фото была девчушка в сандалиях на босу ногу и голубом платье. С прямыми черными до плеч волосами. Очень серьезные темно-синие глаза были устремлены прямо на него.
Ее фотографировали в саду: сзади виднелся дом. Чуть поодаль стояли две женщины, с гордостью глядя на девочку: одна в светло-коричневой форме Нор-лендского колледжа — это Мадлен, вторая — толстушка с седыми волосами, много старше…
Мадлен писала по-французски: Маленькой Кэт исполнилось два годика, сегодня с ней Касси и я. Рост — два фута восемь дюймов. Вес — тридцать семь фунтов, немного, но она очень быстро растет. Я не успеваю уже запоминать все выученные ею слова, каждый день их все больше. В прошлом месяце мы с Касси насчитали сто девяносто семь, а сейчас даже не знаем сколько. Она знает пять слов по-французски:
«Bonjour», «Bonne nuit», «Merci beaucoup»
type="note" l:href="#note_16">[16]
. Я вяжу ей к дню рождения голубое платьице, это любимый ее цвет. Осталось довязать рукава. Касси ей сшила юбку с замечательной голубой оборкой. Кэт стала лучше спать, у нее завидный аппетит. В феврале она немного простыла, кашляла, но быстро выздоровела…
Три слова были тщательно перечеркнуты, потом шло еще несколько строчек:
На фото еще я и Касси, наша экономка, она иногда и готовит. Катарина обожает ее пироги. Она появилась у нас прошлым летом, в июне, как только мы переехали в этот дом. По-моему, мы неплохо с ней ладим.
С бесконечной признательностью и почтением…
Письмо заканчивалось подписью. Поразмыслив, Мадлен решила добавить: Все хорошо.
Эдуард несколько раз вчитывался в эти два слова; долго рассматривал фотографию. Снова вложил в конверт и письмо и карточку, снова отправил их в ящик стола — к старому письму, которое Мадлен послала в тот же день, что и это, только год назад. Он строго наказал писать единожды в год, и она повиновалась беспрекословно.
Он совершенно не собирался превращать Мадлен в осведомительницу; по мнению Эдуарда, это было бы попросту бесчестно, а значит, и недопустимо. И, с трудом преодолев неловкость, он вынужден был объяснить это Мадлен. Чтобы ни слова об остальных членах семьи, ни ползвука о том, чем они заняты, что их тревожит, о чем говорят. Он требовал от Мадлен одного: хорошо ухаживать за его дочерью, чтобы она была счастлива и здорова. «И только раз в год, в день ее рождения, я хотел бы получать ее фотографию, небольшую», — рискнул попросить он. Мадлен кивнула; коротенькие записочки, которые говорили ему так много и ничего не говорили, — это ее идея, писать он не просил. Но у него не хватало духу запретить их.
Беседуя с Мадлен, он был краток: только перечень просьб, он всегда бывал немногословен, когда не хотел выдать своих переживаний. Но мысли его мучительно крутились только вокруг того, что он знал и что жаждал узнать. Счастлива ли Катарина? А ее мама — счастлива? Чем занимается? Как проходят ее дни? О чем она думает? О чем говорит? Что чувствует? Любит ли своего мужа? А Катарина? Любит ли она Льюиса Синклера? И как она его называет? Папой?
Да, да, эти вопросы все еще мучили его, эти и тысячи других, и он — о гордыня! — он презирал себя за ревнивое свое любопытство и никому в нем не признавался. Он же сам сделал выбор и теперь изо всех сил старался не сойти с курса.
Все хорошо, он понимал, добрая Мадлен хотела его успокоить. Ну а если бы вместо слова «хорошо» было написано «нехорошо»? Ну да, все плохо, мучительно, ненадежно, девочка страдает… И что тогда? Эдуард устало уронил голову на руки. А ничего. По привычной своей осмотрительности он, конечно же, не мог не предвидеть всякие варианты. И поэтому проконсультировался с юристом, изложив ему предварительно некоторые детали — естественно, не называя имен. Юрист осторожно на него посмотрел, видимо, сочувствуя. Сложив ладони в замочек, сказал:
— Изложенные вами, господин барон, обстоятельства имеют в своде законов вполне четкое толкование. — Помолчав, он уточнил: — Существует термин «предполагаемый отец». В случае, описываемом вами, предполагаемый отец не имеет прав. Равно как и претензий, — мягко добавил он.
— Никаких?
— Никаких, господин барон.
…Эдуард встал. Заперев ящик стола, опустил ключ в карман. Прочь от этого стола, от этого дома… Выведя из гаража одну из своих машин, черный «Астон-Мартин», он целый час на хорошей скорости колесил по парижским улицам. Темнело, он несся в темноту, слушая Бетховена, фортепьянные пьесы «Семь багателей» в исполнении Шнабеля, запись 1938 года. Он очень любил эту запись и часто ставил дома. Музыка, поначалу печальная и нежная, потом становится все более мощной и грозной, пьяняще-радостной, взрывается бурей звуков.
Вернувшись домой, он велел своему слуге Джорджу принести бутылку арманьяка. И вот бутылка принесена, Джордж ушел; Эдуард достал сценарий и снова в него погрузился.
К сценарию фильма, на сей раз именуемого «Эллис», были приложены отзывы литературных и прочих консультантов, подвизавшихся теперь в «Сфере»: кто-то хвалил, кто-то ругал. Эдуард отодвинул их в сторонку и занялся исключительно сценарием. Он был длинный, рассчитанный явно не на традиционные полтора часа; Эдуард читал его два часа, внимательно, делая на полях пометки.
Начало: Эллис Айленд, 1912 год, действие раскручивается вокруг трех семейств — ирландского, немецкого и мадьярских евреев. Показано, как они постепенно превращаются в американцев. Становление нации, так сказать. Надо полагать, непременно лягнут за сходство с Гриффитсом
type="note" l:href="#note_17">[17]
, подумал Эдуард, то-то удивится наш гений Ангелини.
В основном речь ведется у него о молодом поколении, а особое внимание уделено молодой немочке Лизе, она сирота, и в самом начале фильма ей только четырнадцать лет. Роль написана, безусловно, для Элен. Вот она и принесет ей — Эдуард предчувствовал — приз Киноакадемии.
Дочитав последний абзац, он долго сидел, не размыкая переплетенных пальцев. Что ж, он знал режиссерские возможности Ангелини. Сценарий задел его за живое: вещь, конечно же, не бездарная.
Ну не даст он денег на съемку «Сфере», тут как тут отыщутся другие компании, жаждущие заполучить Ангелини. Его авторитет растет. Да еще такая приманка, как Элен Харт, — это же гарантия хороших кассовых сборов. Неважно, в какой студии, фильм все равно появится, разве что с большими проволочками, чем в их «Сфере».
Он медлил. Ведь одним росчерком пера на смете фильма он, возможно, вычеркнет Элен из своей жизни. В этом «Эллис» она просто будет обречена на успех; но помешать уже не в его силах. Вот где таилась гибель его надеждам — в этой тоненькой папочке…
Помедлив еще немного, он снял с авторучки колпачок и вывел платиновым пером свою подпись.


— Луиза, душенька! Я понимаю, что ты имеешь в виду! Но ведь это невозможно, поверь…
Они уже обошли весь дом и снова вернулись в гостиную с видом на море. Луиза сидела, внимательно слушая (такое случалось нечасто), а Жислен, простирая для пущей убедительности к ней руки, пыталась доказать ей, что дом нужно переделать целиком.
— Слов нет, эти легкие, намеченные тобой поправочки очень остроумны. Но взгляни на то, что ты хочешь оставить! Какое все громоздкое, неуклюжее! Нет, нам придется начать с нуля. Менять так менять: от и до…
— Ты считаешь? Тебе виднее, Жислен… Реакция Луизы на уговоры была довольно вялой.
Жислен настороженно на нее посмотрела. Неужели ей уже прискучила затея с переменой? Вдруг передумает, не захочет возиться? С нее станется, тревожно подумала Жислен. У Луизы же семь пятниц на неделе.
Жислен еще раз прошлась взглядом по стенам. Вилла роскошная, что и говорить. Отлично расположена: почти на вершине холма и немного в стороне от самого Сен-Тропеза, в двенадцати километрах. Комнаты светлые, просторные, чудная терраса, да еще сорок гектаров земли, гуляй — не хочу, никто не помешает… Ну а интерьер… Ее бы воля, она бы все оставила как есть. Хотя Жислен не слишком жаловала автора этой добротной скукоты, рафинированного английского педика, она видела и немалые плюсы. У англичанина точный глаз: он прекрасно чувствует цвет и свободно владеет формой. Превосходные ковры, портьеры — только в них вколочено целое состояние…
Поскольку дом принадлежал не ей, а Луизе, Жислен решила оставить свое мнение при себе. Ее тревожило равнодушие Луизы, она приготовилась к спорам, к всяческим уверткам. Ничуть не бывало. Жислен нервничала, уж не стряслось ли чего-нибудь серьезного?
Завтракать решили на террасе. За столом Жислен возобновила атаки, но Луиза, потягивая вино, смотрела на море. Жислен без толку пыталась ее растормошить.
— Простота. Предельная простота, моя дорогая. Для этого нужна смелость. Простота элегантна, кому, как не тебе, это знать. Ведь ты у нас — воплощенная элегантность.
Жислен замолчала, надеясь, что ей что-нибудь скажут. Но Луиза в ответ на комплимент лишь мечтательно улыбнулась.
— Спокойные, только спокойные тона, — не сдавалась Жислен. — Наш дорогой Сири, старый греховодник, знал, что делал: только приглушенная гамма, кремовая, беловатая. Немного голубого, как напоминание о море. Погляди, до чего восхитителен этот тускло-зеленый, настоящий розмарин…
— Зеленый? Никогда не любила этот цвет, неважно какого тона, — вяло воспротивилась Луиза.
Жислен, надевшая как раз сегодня свое зеленое платье, глубоко вздохнула.
— Обойдемся и без зеленого, — поспешила она успокоить встрепенувшуюся Луизу. — Что, если мы попробуем розовый, как ты на это посмотришь? Лучше и не придумать. Совсем бледный, под цвет ракушек, и в очень умеренных дозах. Чтобы никакой самодовлеющей женственности. Никаких рюшечек-оборочек. Простота и целесообразность. И мебель подберем строгую, без всяких экивоков. Ну разве не восхитительно?
— Простота и целесообразность? — Луиза растерянно улыбнулась. — Да, звучит очень заманчиво.
— Стены только крашеные, можем удачно варьировать, — не отпускала свою жертву Жислен. — Никаких вульгарных обоев, в этом доме обоям делать нечего. Да… Еще ведь окна, мы непременно должны обыграть эти чудные окна. Думаю, можно пригласить Клару Делюк. Заказать ей образцы тканей для всей виллы. Она такая выдумщица! Я ее просто обожаю!
Луиза тихо вздохнула и с едва заметным раздражением отодвинула свой бокал.
— Конечно, конечно. Я же сказала, все выглядит очень заманчиво. Я целиком тебе доверяю. Целиком. А у меня действительно нет времени… Жислен, когда ты чем-нибудь увлечена, ты буквально припираешь к стенке, не даешь передохнуть…
Жислен посмотрела на Луизу с откровенной неприязнью; к счастью, та в этот момент отвела глаза; ну ладно, она еще заставит эту мечтательницу спуститься на землю.
— Значит, договорились, — сухо сказала она Луизе. — Но времени у нас в обрез, ты знаешь. Правда, подготовительные работы уже завершены, и договориться я со всеми, кто нам нужен, тоже успела. Постараюсь, сделаю, что могу, чтобы не подвести тебя со сроками, дорогая, только ради тебя…
Луиза даже не потрудилась сказать ей спасибо. Лицо ее опять сделалось томно-мечтательным.
— Этот дом выглядит таким женским. Верно? В том-то и беда. Как я могла довериться гомику, да еще пассивному, кошмар. Меня как раз тогда здорово отвлекли, а этот зануда изводил меня этим самым домом… Жислен, у тебя такое неслащавое, такое мужское воображение. Ты все сделаешь как надо. Хотелось бы… — Она немного помялась. — Хотелось бы, чтобы тут было уютно и удобно мужчине, именно мужчине. Это главное.
Жислен, сузив глаза, посмотрела на мечтательное лицо. Ну ясно, теперь все ясно. Луиза никогда не умела думать о нескольких вещах сразу. Вот откуда ее равнодушие к их разговору: она просто была увлечена мыслями о Филиппе де Бельфоре.


Когда они поднимались по трапу Эдуардова самолета, который должен был доставить их в Париж, Луиза заметно оживилась. Можно было подумать, что она провела вдали от Парижа не несколько часов, а долгие месяцы. Между прочим, в аэропорту ее встретят, кокетливо шепнула она Жислен: Жислен с невинной улыбкой спросила:
— Эдуард? Он, кажется, только что вернулся из Нью-Йорка, да?
— Эдуард?! Еще чего! Филипп де Бельфор! — воскликнула Луиза, остановившись посреди трапа. На последней ступеньке она обернулась и, вдохнув острый запах горючего, счастливо улыбнулась:
— Правда чудесный день? Ах, Жислен, я чувствую себя такой молодой…
Как только они оторвались от взлетной полосы, Луиза потребовала шампанского. Они курили, понемногу подливая себе вина, обстановка была вполне доверительная. Жислен было почти хорошо, а Луизе и подавно. Они обсуждали фасоны платьев и шляпок, и с какими vendeuse
type="note" l:href="#note_18">[18]
каждая из них предпочитает иметь дело. Всласть посудачив о вкусах своих многочисленных общих знакомых, они пришли к единому заключению: вкуса нет ни у кого. Хотя эти женщины никогда не питали друг к другу особой симпатии, здесь, уютно расположившись в самолетных креслах и разгоревшись от шампанского, они все-таки нашли общий язык. Нет, подругами они, конечно, не стали, но приятельницами — вполне.
— Обожаю Баленсиага, — со вздохом призналась Луиза. — Гениальный силуэт. Но его модели не для меня. Я слишком маленького роста. Вот на тебе, Жислен, его платья сидят безупречно. Как влитые.
— Ну и что. Зато ты можешь носить фасоны фирмы «Шанель», а мне они не идут совершенно. Я же до сих пор помню то твое платье, в те чудные дни. Каждую складочку, каждый шовчик помню. Розовое… Ты была тогда с Ксавье, я просто не могла оторвать от тебя глаз. Сколько воды утекло с тех пор… А было это году… в тридцатом, точно не скажу…
Увлекшись, Жислен чуть не выдала, что в ту пору ей было пятнадцать, но вовремя остановилась.
— Ах, Жислен! Я тоже его помню, и тоже каждую складочку! — Она вздохнула. — Как же мы были молоды!
В иной ситуации это «мы», делающее их как бы ровесницами, разозлило бы Жислен ужасно, она обязательно отпарировала бы подходящей колкостью. Но не сейчас. Сказывалось умиротворяющее действие шампанского. Жислен не хотела портить настроение ни себе, ни Луизе. Они болтали чисто по-женски, позволяя себе все больше и больше откровенностей. Жислен попыталась расспросить ее об Эдуарде, но ничего важного не узнала.
— Есть веши, которые страшно меня огорчают. Я, конечно, не должна так говорить о собственном сыне, но это правда. Мы никогда не были близки, ну а в последнее время к нему вообще не подступишься, ни грамма сочувствия или понимания. Где уж ему понять, такой вдруг стал скромник. От женщин шарахается, несмотря на прошлые свои забавы. Не понимает он нас, Жислен, и, боюсь, никогда не поймет…
Жислен покачала головой.
— О чем ты, Луиза? Ну кто из них может понять женщину? Особенно в интимных вопросах?
— Редко кто, — согласилась Луиза, — хотя, конечно, попадаются и среди них… понятливые.
Женщины переглянулись. Настал момент полного, не нуждающегося в словах взаимопонимания. Теперь можно было бы перейти и к более интригующим излияниям, но такая доверительность требует обоюдной к ней готовности. Степень откровенности должна быть равной.
Зная это, Жислен решилась.
— Дорогая, я никогда не говорила тебе, но мой-то благоверный, представляешь…
Луиза широко раскрыла от удивления глаза, когда Жислен поведала ей о некоторых постельных причудах Жан-Жака, уверенная, что Луиза тоже сталкивалась с подобными мужскими выходками. Как ни странно, говорить на эти темы было вовсе даже и не трудно, скорее наоборот. Когда Жислен умолкла, Луиза, попросив еще шампанского, взяла реванш.
— Ты шутишь, Луиза! Чтобы Ксавье — такое! Не может быть!…
Луиза торжественно кивнула: очень даже может… Вот когда им обеим действительно стало весело. От мужей очень удобно было перейти к любовникам, и тут Жислен была на высоте. Впрочем, Луиза тоже не отставала. Мужские имена так и сыпались. Выяснилось, что некий молодой человек — из прошлых времен — исхитрился, оказывается, завести интрижку с ними обеими одновременно. Они расхохотались.
— Вспомни, Луиза, — теперь-то ты можешь мне сказать — по-моему, он был не слишком силен…
— Ну да, совсем даже не силен! — Луиза вытирала выступившие от хохота слезы. — И зачем мы тогда связались с ним, Жислен? Вот дурочки! — Она немного помолчала. — Скажи мне, только честно. Ты когда-нибудь чувствовала себя виноватой перед мужем?
Глаза Жислен вдруг сухо блеснули.
— Нет, не чувствовала. Говоря по правде — совсем наоборот.
— Ах, Жислен, ты просто прелесть. Ты так со мной искренна.
Вторая бутылка тоже была пуста; их дружба стала определенно крепче. Самолет, круто накренившись, развернулся, и Жислен поняла, что явно перестаралась с шампанским. Вот в этот самый миг, когда голова у Жислен закружилась от хмеля, Луиза, тоже под хмельком, и совершила роковую ошибку.
Поддавшись настроению и желанию ощутить себя благодетельницей, а может, из-за неодолимой потребности хотя бы произнести милое ей имя де Бельфора, она придвинулась к Жислен поближе и порывисто сжала ее руку.
— Жислен, милочка! Ты как-то обмолвилась, что Жан-Жак… что… словом…
— Что словом? Да, не дает он мне ни единого су.
Если б я полагалась на него, мне пришлось бы одеваться в универмаге «Прентан». Я сама все оплачиваю, в том числе и счета от портных.
Глаза Луизы сделались круглыми от ужаса и сострадания.
— Взгляни-ка, — Жислен вытянула руку и поиграла на свету перстнем.
— Чудное колечко. Я давно его у тебя приметила, дорогая…
— Не мое, дали поносить, — с горечью призналась Жислен. — И другие драгоценности, они ведь мне не принадлежат, почти все.
— Ах, милая! Это же несправедливо! Послушай-ка лучше, что я тебе скажу. Просто рядом с тобой не оказалось знающего человека. Ты можешь удвоить, утроить свои доходы. Без малейших усилий. Филипп говорит…
С кокетливой стыдливостью она оборвала себя на половине фразы.
— Он такой умница, правда, правда. Жислен. С тех пор, как я его слушаюсь… это так забавно. Ты тоже можешь попробовать.
Жислен пристально на нее посмотрела.
— Значит, твой советчик Филипп? Филипп де Бельфор? А я думала, Эдуард…
— Да ну! Эдуард! — Луиза сморщила носик. — Эдуард для подобных вещей слишком щепетилен. Он такой консерватор. В уме ему не откажешь, верно, но у него нет дерзости. А у Филиппа есть.
Жислен была заинтригована. Луиза придвинулась ближе, к самому ее уху.
— Представляешь, сто тысяч! — прошептала она и тут же, сияя, откинулась на спинку кресла.
— Франков? — не очень понимая, о чем речь, переспросила Жислен.
— Какая ты чудачка, Жислен. Фунтов стерлингов. Благополучно переведены в мой швейцарский банк. Это сумма за два месяца.
— За два месяца? — У Жислен пересохло в горле.
— Да, я проверяла, за два месяца, — тут она заговорщицки улыбнулась. — Мне сразу захотелось продать эти акции и заполучить набежавшие проценты, но Филипп не велел. Он предполагает, что стоимость их подскочит еще процентов на двадцать, если не больше. Правда, чудно? Почти никаких усилий — а результат налицо. Понимаешь, что я имею в виду?
Еще бы не понять. Сто тысяч фунтов. За два месяца. О, Жислен сразу бы нашла им применение. Драгоценности, настоящие, ее собственные… Разъедающая, жгучая обида разлилась внутри; она вдруг поняла, что никогда еще не испытывала к Луизе такой ненависти, как сейчас, когда Луиза решила побыть добренькой. Сто тысяч — приятный пустячок при ее доходах, а сияет, точно сопливая девчонка, выигравшая в грошовой лотерее.
— Великолепно, просто замечательно, — взяв себя в руки, сказала Жислен. — У тебя есть деньги для подобных экспериментов. А у меня, к сожалению…
— Кто не рискует, тот не имеет, заруби себе это на носу. Надо только уловить тенденцию, чтобы кто-нибудь натолкнул на подходящую идею. Послушай, Жислен. У тебя есть сейчас какие-нибудь свободные деньги?
— Ну-у… разве что те, которые я получила от Ротшильдов. А еще я месяц назад закончила дом Хэрриет Смитсон…
— Дорогая, я назову тебе одно словечко. Точнее, три словечка. Только ты не особенно мешкай. И забудь, забудь, что услышала их — от меня. Обещаешь?
— Обещаю.
— Никому об этом ни слова. А особенно Эдуарду. Я могу на тебя положиться, Жислен? Если Эдуард узнает, что я больше доверяю в денежных делах не ему, а кому-то другому, он ужасно рассердится, и это все испортит…
— Ни слова, дорогая, клянусь…
Они обменялись взглядами, Луиза улыбнулась. Потом осторожным голосом четко выговорила:
— «Сеть отелей Ролфсона».
Словно тысячи колокольцев зазвенели в ушах Жислен, предупреждая об опасности, но на душе почему-то сделалось необыкновенно спокойно. Она уже предвкушала выгоды, которые сулила ей предательская тайна.


А на другой день Эдуард, сидя у себя в офисе, недоуменно вглядывался в столбцы цифр; напротив него сидел де Бельфор. Это была их первая после возвращения Эдуарда из Нью-Йорка встреча, причем на этот раз на ней настоял сам Эдуард. Тем не менее вид у де Бельфора был совершенно невозмутимый.
Эдуард снова пробежался усталым взглядом по цифрам. Как же он ругал себя за то, что позволил себе потерять целый день. У него накопилось столько дел, а он чем вчера занимался? Ну да, выбирал подарок для Катарины, читал сценарий очередного фильма Ангелини… а ему кто-то успел подложить часовую мину, и она зловеще тикает. Конечно, он не может уследить за всем, операцию с отелями Ролфсона он поручил де Бельфору — с того и спрос… но сам-то он как мог прошляпить опасный момент? Эдуард, все больше злясь на себя, тасовал листки с курсами акций. Наконец поднял голову от бумаг и ледяным тоном спросил:
— Пока я был в Нью-Йорке, мы с вами все время перезванивались. Почему вы мне ничего не сказали?
Де Бельфор развел руками.
— Я думал, вам досконально известно обо всем, что касается этой сделки. Насколько я понял в одной из наших бесед. Или я ошибаюсь? — с нагловатой небрежностью переспросил он.
У губ Эдуарда легли жесткие складки.
— Такая беседа у нас действительно была, и вы пообещали, что сами за всем проследите. Ведь вы знаете, что я был занят переговорами с «Партексом». А в Лондон ездили вы, вы должны были быть начеку. Ваша прямая обязанность. Ну а вчера? Вчера вы могли меня предупредить, когда я вернулся…
— Не стал беспокоить из-за такой безделицы. Я проанализировал ситуацию еще разок и решил, что пока поводов для беспокойства нет. На мой взгляд, нет.
— Понятно.
Тон де Бельфора стал несколько агрессивным, он терпеть не мог, когда с ним спорили. Эдуард в который раз погрузился в цифры и через некоторое время снова посмотрел на де Бельфора, в эти нагло-невозмутимые глаза:
— По цифрам ясно как божий день: что-то не так.
— По-моему, все нормально.
— Нормально? Да вы внимательней посмотрите.
Сейчас май. Уже с февраля цены на акции отелей Ролфсона постоянно растут.
— Особой драмы я тут не нахожу. — Де Бельфор пожал плечами. — Случается. Наша коммерческая тайна надежно охраняется. А от слухов никто не гарантирован. Рынок штука чувствительная, чуть что — глядишь, и цены подскочили.
— Вот именно. Подскочили. Это ясно, это я учитывал. Обычные скачки при переходе собственности из одних рук в другие. Но тут-то вырисовывается совсем иная картина. Стабильный рост начиная с февраля. Ни одного падения.
— Действительно, картина не совсем типичная, — поспешно согласился де Бельфор. — В финансовом деле не существует жестких канонов. Вернее сказать, из всякого правила бывают исключения. Вспомните, у Мэкиннона в пятьдесят девятом году было нечто подобное. Если рост цен продолжится, мы можем предложить за отели Ролфсона чуть большую, чем намечали, сумму. Все равно прибыль от нас никуда не денется. Впрочем, вряд ли нам понадобится набавлять. Не будет же курс до бесконечности подниматься. Упадет. Выждем еще недельку.
Эдуард нахмурился. Доводы де Бельфора были вполне убедительными, но тревога не уходила. С годами у финансистов развивается способность чувствовать рынок кожей, вырабатывается своего рода инстинкт. У Эдуарда этот инстинкт был от природы, а опыт обострил его до предела. Он снова перевел глаза на цифры — явно, явно что-то стряслось. Он снова принялся допрашивать де Бельфора:
— Так вы уверены, что информация о нашей сделке никуда не просочилась?
— Абсолютно. Во-первых, с самого начала мы ее тщательно закодировали. Во-вторых, название компании и назначенную нами цену знают четверо, от силы пятеро человек. Вот завтра, когда мы начнем распечатку уведомительных писем, остальным держателям акций ролфсоновских отелей действительно сложновато будет соблюсти конфиденциальность. Я и сам порядочно узнавал из подобных писем и поэтому с радостью придержал бы их печатание. Но и тут мы крайне осторожны. Договорились со скромненькой бирмингемской фирмой. Мы уже обращались к ним, и «Монтегю Смит» обращался. Раньше никаких сюрпризов не случалось.
— А в газетах — только об этом? Или ждать чего-нибудь похлеще?
Эдуард швырнул ему газетную вырезку. Де Бельфор мельком заглянул в текст.
— Этот блеф? Кому это интересно? Никто не клюнет на эту пачкотню. Шутки какого-то типа с Флит-стрит. Чистый блеф…
— Но тип определенно намекает на наши дела с Ролфсоном и возможный рост стоимости отелей.
Де Бельфор вздохнул:
— Мы уже обсуждали подобный вариант. Никто ни от чего не может быть застрахован. Но мне кажется, учитывая масштабы нашей сделки и первоначальную цену, нам нечего волноваться, даже если цены будут еще ползти вверх, и мы легко можем предположить, как среагируют на это совладельцы акций. В общем, — он выпрямился и расправил плечи, — я совершенно не вижу причин для паники…
— Кто-то скупает акции, — ледяным голосом обрезал Эдуард. — Вы же не глупец, вы же сам видите.
Кто-то скупает их, и регулярно, уже с февраля и по многу. Объяснение этому может быть только одно. Кто-то прознал о наших договоренностях с Ролфсоном.
— Да чепуха все это… — Де Бельфор повысил голос, но Эдуард будто не слышал его слов:
— Скупает и продолжает скупать. За три дня стоимость поднялась на семь пунктов. Кто-то не просто знает о нашей сделке, но и явно рассчитывает на перемену цены. И если это вправду произойдет, получит кругленькую сумму.
— Неделя у нас наверняка еще есть. — Де Бельфор поднялся, весь красный от злости. — От этих цифр сплошная головная боль. Убежден, через несколько дней курс упадет. Подождем.
— Я ждать не намерен.
— Но у нас нет других вариантов.
— Варианты всегда можно найти. — Эдуард тоже поднялся и посмотрел на де Бельфора тяжелым долгим взглядом. Потом очень спокойно произнес:
— Я отложу покупку отелей.
— Мы не можем откладывать, ни в коем случае.
Кровь еще сильнее прилила к крупному невыразительному лицу де Бельфора, потом резко отхлынула. Он вперил в Эдуарда белесые, почти бесцветные глаза. Эдуард терпеть не мог этого его холодного рыбьего взгляда. Де Бельфор почти мгновенно овладел собой и с нажимом произнес:
— Если мы пойдем на это, то выпустим инициативу из своих рук и уже не сможем диктовать свои условия. Если бы я не знал вас, то решил бы, что вы поддались панике. Нелепо. Нелепо из-за пустяка все загубить; все, что мне стоило не одного месяца работы…
Эдуард ничего не ответил. Он повернул и щелкнул рычажком коммутатора.
— Соедините меня с «Монтегю Смитом», лично с Ричардом Смитом.
Последовала пауза. Де Бельфор, молча отвернувшись, принялся с внезапным интересом разглядывать картину Ротко. Он услышал, как за его спиной Эдуард произнес очень спокойным, зловеще-спокойным голосом:
— Попросите его прервать совещание. Да, да, прямо сейчас, будьте добры.


Из окна роскошного номера гостиницы «Кап д'Антиб», занавешенного не менее роскошными портьерами, Льюис Синклер обозревал Средиземное море. Элен не было: ее опять умыкнули какие-то борзописцы, а Тэд, прочно обосновавшийся сзади на стуле, читал газету, терзая его уши бесконечным шуршанием. Льюис не чаял, когда Тэд учитается и выметется наконец вон.
Если ты гость кинофестиваля, то обязан тащиться именно в эту гостиницу — престиж, понимаете ли. Это простые смертные могли себе позволить жить не на выселках, а в самих Каннах, в «Карлтоне» или «Маджестике»; все «самые-самые», по словам Тэда, пасутся здесь, в этой распрекрасной и очень дорогой гостинице, от которой до города целых сорок минут езды.
«Сфера» оплатит счет, — утешил Тэд. — Нам необходим этот отель. Вернее, не нам, а Элен. Пусть видят, что она имеет обыкновение жить в отелях такого класса».
И вот они тут, в «отеле такого класса». Прикатили за четыре дня до начала фестиваля, чтобы Тэд мог слоняться по всяким «полезным» сборищам, а шустрый пресс-агент Элен Берни Альберг — по редакциям, набиваясь, где можно и нельзя, на интервью… А чем прикажете заниматься ему, Льюису? Понятно чем: плавать в бассейне; глушить виски; потом снова плавать.
Тэд опять с хрустом перевернул страницу, и Льюис со свирепым видом обернулся. Выразительный взгляд, похоже, возымел действие, поскольку Тэд, к удивлению Льюиса, почти сразу поднялся со стула.
— Так. Быстренько в ванную. Переодеваемся. Важно не опоздать.
Льюис пропустил эти слова мимо ушей. Страх Тэда опоздать действовал ему на нервы. Ну опоздают они. И что тогда? Подумаешь, какой-то очередной жулик, из тех, что умеют снимать сливки с кинофестиваля, решил закатить ужин. Насколько понял Льюис, этот умник сумел прибрать к рукам всю Ривьеру. Славно устроился: перепродает здешние виллы америкашкам, шурует направо и налево, а фестиваль помогает ему отлавливать будущих клиентов. Недаром он похож на разжиревшую акулу.
— Обещалась быть Сьюзен Джером, — самодовольно сообщил Тэд. Сьюзен считалась чуть ли не самым авторитетным в Америке кинокритиком.
— Ну и что? — пожал плечами Льюис.
— И глава Международной ассоциации актеров. Такие встречи весьма полезны, сам понимаешь.
— Полезны тебе. А мне эта Сьюзен нужна как нарыв в заднице.
— Ей нравятся наши фильмы, Льюис…
— Ей нравятся твои фильмы. Я читал последний ее панегирик и что-то не припомню, чтобы меня там упоминали.
Тэд с удрученной миной принялся насвистывать. Льюис опять красноречиво на него посмотрел — свист прекратился.
— Ты должен был сказать мне об этом. Должен. Я ведь в соседнем номере, а стены тонкие. Что же мне теперь, уши, что ли, затыкать? Я твой друг, Льюис, пойми. Ну с кем еще ты можешь поделиться?
Льюис ничего не ответил. Только вздохнул.
— Знаешь что? — сказал он. — Не пора ли тебе убраться отсюда к чертовой матери, а?
Тэд выполнил эту дружескую просьбу, так что Льюису не пришлось отходить от окна, в которое он глазел еще довольно долго.
Можно было пойти поплавать или прошвырнуться по саду, спуститься в бар, почитать газету, поспать, наконец. Льюис пытался выбрать самый соблазнительный вариант, но ему что-то не выбиралось. Ему ото всего было тошно.
Кончилось тем, что он плеснул в стакан джину, хорошенько разбавив его тоником и не пожалев льда. Со стаканом в руке снова подошел к окну. По дорожкам сада нетвердой из-за высоких каблучков-гвоздиков походкой прогуливалась весьма достойная внимания особа. Полупрозрачное белое платье эффектно облегало соблазнительные формы. С головы струилась блестящая грива ослепительно белых волос, девица опиралась на руку очень маленького старикашки, который был большой голливудской шишкой. Стефани Сандрелли, очередная модификация Мэрилин Монро. Льюиса по какому-то там случаю на каком-то там сборище знакомили с ними, и с этим старикашкой-агентом и с девицей. И что это было за сборище?.. А, какая разница. Изо дня в день новые имена, лица… как в тумане. Он плеснул себе еще джина. Элен опаздывала.
Явившись наконец, она прямо с порога произнесла тем самым ненавистным ему тоном:
— Ах, Льюис.
Упрек был робким, почти незаметным, но Льюис услышал его — и рассвирепел, этот ее тон всегда выводил его из себя.
Круто развернувшись, он пошел ей навстречу, Элен плотнее притворила дверь.
— Льюис, я опоздала. А еще нужно переодеться. Нет времени. Пожалуйста, не надо. Не сейчас.
Льюис не слушал ее. Он был уверен, что на этот раз все получится. Именно если так, в спешке; если она не будет отнекиваться, черт ее возьми…
Она покорилась почти сразу, не слишком его отговаривая. Льюис старался не смотреть ей в лицо. Он прижался лицом к ее шее, и все шло замечательно, наконец-то…
Но он неосторожно все-таки посмотрел и увидел то, что привык видеть, — жалость. И безнадежность. Он знал, и она знала… заранее. Элен попыталась его обнять, и стало еще хуже. Он вскочил и, сам того не ожидая, начал на нее кричать:
— Это из-за тебя. Только из-за тебя, черт возьми. Перед кинокамерой изобразишь что угодно — понарошку, а в настоящей постели с тобой делать нечего.
Тэд в соседнем номере наверняка все слышит. Ну и пусть: он специально повысил голос.
Должен же он хоть с кем-нибудь поделиться… А Тэд его лучший друг — это правда.
Кому еще такое расскажешь — кроме Тэда?


— …Сьюзен Джером. Грегори Герц — новый режиссер. Американец. Пробивной. Джо Стайн, председатель Эй-ай — Международной ассоциации актеров. Миссис Джо Стайн страшно заинтересовалась «Мезон Жасмэн». Я наплел им, что вилла принадлежала Колетт — ну, недельку-то она в ней провела…
Глаза Густава Нерваля, знаменитого торговца недвижимостью, жмурились от удовольствия. Они с Жислен сидели на балконе его номера в «Кап д'Антиб», и радушный хозяин перечислял очаровательной мадам Бельмон-Лаон приглашенных на сегодняшний ужин; как подобает хорошему рассказчику, самые впечатляющие имена он оставил на десерт.
— Тадеус Ангелини — видели его «Короткую стрижку»? Наверняка «Пальмовая ветвь» достанется этому фильму. А вот Элен Харт. Очень красива, очень обаятельна и очень, я полагаю, умна. При ней, естественно, супруг.
— М-м. Замечательно. — Жислен с интересом еще раз присмотрелась к хозяину. Этот смуглый крепыш обладал своеобразным обаянием и поразительной энергией, когда представлялась возможность заполучить деньги. Она не раз слышала о нем — на Ривьере он личность известная. И он тоже о ней слышал.
Жислен казалось, что их недавняя встреча в доме у их общих друзей явно была не случайной; впрочем, она могла и ошибиться. А еще Жислен казалось — и тут она тоже могла ошибиться, — что крепыш положил глаз на виллу баронессы де Шавиньи. И что она, Жислен, могла бы с ним сотрудничать, что он тоже прекрасно понимает. И действительно, лучше не придумаешь: Нерваль будет продавать прекрасные старинные, но частенько полуразрушенные виллы, а ее дело — вернуть им былой блеск и красоту.
— Так вы думаете, Джо Стайн купит ту виллу? Вы всегда так умасливаете своих клиентов?
Нерваль расхохотался.
— А вы как думали? Если ключ заело, его надо хорошенько промазать маслом, прежде чем поворачивать.
— А на что вам остальные гости?
— Исключительно для интерьера. Но интерьер тоже должен быть подходящим. Крупная рыба предпочитает плавать среди рыб не меньшего калибра. Для нас с вами никто из них не представляет интереса. Разве что Элен Харт. Через пару годиков она вполне может стать нашей клиенткой. Дайте-ка плескану вам в стаканчик, беби…
Он любил американизмы, возможно, ему нравилось, что они незатейливы, как сами американцы. Она смотрела, как он пересекал балкон, чтобы извлечь изо льда еще одну бутылку «Перье». Жислен улыбнулась и, потянувшись, подставила лицо солнышку.
Как удачно все складывалось, ей даже не верилось. Она жила у Луизы в одной из гостевых комнат, от ее виллы до этой гостиницы километров шестьдесят; жила себе в роскоши, которая не стоила ей ни гроша. На юге Франции у нее было полно друзей, работа на вилле шла своим чередом, и Жислен могла распоряжаться своим временем как угодно. А недавно встретила еще и этого Нерваля, встреча весьма полезная для ее карьеры. Гонорар, полученный от Ротшильдов, пятнадцать тысяч фунтов, она вложила в дрожжах. А для Эдуарда у нее, похоже, имелась такая информация, которая сделает его вечным ее должником, ведь он ненавидит де Бельфора, и вряд ли его обрадует, что де Бельфор стал финансовым наперсником его мамули; а сегодня она встретится с Элен Харт, которая не может не вызывать у нее жгучего ревнивого любопытства.
Сколько неожиданностей! Сколько замечательных неожиданностей! В свой следующий приезд в Париж она обязательно встретится с Эдуардом, расспросит, как ей быть с акциями этих отелей, изобразит, что слегка тревожится за Луизу… а потом постарается немного затянуть переделку виллы, и через месяц она все еще будет здесь… когда приедут Луиза и Эдуард…
Ну разве не замечательно! Давно она не чувствовала себя такой счастливой.
— Расскажите мне об Элен Харт, — попросила она Нерваля, когда он вернулся за стол, она уже поняла, что он знает всех и вся. — Кто она? Почему все от нее без ума?
— Спросите у Джо Стайна, какие сборы от ее последнего фильма. Он пытается заманить ее в свою Ассоциацию. Он сам расскажет вам.
— А в скольких фильмах она снялась? Я раньше ничего о ней не слышала.
— В трех. Или в четырех? Да, вроде в четырех. В двух полуторачасовых и в двух удлиненных. — Он улыбнулся. — Не видели «Лето»? Если не ошибаюсь, вторая ее роль. Третий фильм назывался «Ее жизнь», в Европе его приняли прохладненько, зато в Америке был настоящий бум. А теперь вот — «Короткая стрижка», и если она всех обставит, тогда…
— Думаете, обставит? — Жислен с нетерпением ждала ответа.
— Она своего не упустит. — Нерваль улыбнулся. — У женщины, привыкшей иметь все самое лучшее, наверняка найдутся достойные адвокаты, не так ли?
Жислен ощутила досаду. Ей куда приятней было думать, что Элен обычная, не блещущая умом хищница.
— И ведь что интересно… — задумчиво продолжал Нерваль. — Что интересно — ни одной скандальной истории. Ни полнамека. Никаких фотографий нагишом, непременных в борьбе за место на киношном Олимпе. Никаких бывших любовников, готовых поведать пикантные подробности. Ни тем более нынешних. Только муж. — Он снова улыбнулся. — Может, они просто ждут более подходящий момент? Ее пресс-агент старательно окутывает ее тайной — и это отлично срабатывает. А газетчики, сами знаете, обожают подобные фокусы.
Он замолчал, а Жислен тихонько про себя улыбнулась. Приятно, ужасно приятно знать вещи, которые никто не посмеет опубликовать, даже Жан-Жак, вспомнивший-таки Элен. Да в его журнальчиках наверняка не появится ни одного лишнего слова — ведь Эдуард как-никак главный соучредитель. Нерваль встал. Его интересовала исключительно практическая сторона.
— Пока она нам с вами ни к чему — пока… Элен Харт только глазурь на торте…
— А торт кто, Джо Стайн? — невинным голосом спросила Жислен.
Нерваль коснулся ладонью ее пальцев и укоризненно поцокал языком.
— Живей, живей шевелите мозгами. Миссис Джо Стайн. — Он улыбнулся. — Мужья только зарабатывают деньги. А тратят их жены.
Как тут здорово, сколько изящества, выдумки, подумала Жислен.
На ужине присутствовало двадцать четыре человека. В ресторанном павильоне под названием «Райский утес» было накрыто четыре круглых стола, на шесть человек каждый, с видом на знаменитый бассейн и море.
За столом Нерваля, естественно, Джо Стайн и его половина; с ними Жислен намеревалась пообщаться позже, к концу ужина. Рядом со Стайном, спиной к Жислен, Элен Харт. Она немного опоздала. Пока вокруг гостей крутились журналисты, Жислен удалось избежать знакомства с Элен; та ее явно не заметила, и Жислен это было на руку. Она еще с ней поговорит, в подходящую минуту. Зачем спешить?
За столом Жислен собрались: Грегори Герц, преуспевающий американский режиссер; известная итальянская актриса и кинокритик Сьюзен Джером, американка; Тэд Ангелини, ужасно похож на жирную жабу, он дожевывал уже третий хлебец; и — вот удача — Льюис Синклер. Муж. И даже рядом с ней. Жислен успела заметить его странно-остекленелый взгляд и осторожность в движениях. Он, по-видимому, был в подпитии и боялся себя выдать.
Она окинула изучающим взглядом затылок и плечи Элен; она, конечно, уже, как могла, разглядела ее издали — украдкой, когда Элен пришла.
Жислен узнала ее сразу. Бывают лица, которые, к сожалению, невозможно забыть. Да, черные короткие волосы на рекламном плакате были только париком; а сейчас ее прическа очень напоминала тогдашнюю в замке: светлые волосы гладко зачесаны и схвачены у шеи черным шелковым бантом. Длинное облегающее черное платье из жатого шелка, плечи и ключицы обнажены, но грудь целиком закрыта. На стройной шее потрясающей красоты ожерелье. Жислен никогда еще не видела такого жемчуга. От красоты Элен просто захватывало дух, и при этом обворожительно, загадочно спокойна — как в тот далекий вечер.
Да, сильно изменилась. Выглядела теперь гораздо старше: женщина, а не та девчонка. Держалась очень ровно и независимо. Что-то стало с ее голосом — Жислен прислушалась, — изменилась манера говорить, и появился неуловимый почти акцент. Теперь невозможно было догадаться, кто она по национальности. Англичанка? Американка? Нет, все-таки явно из Европы: европейская женщина, долго жившая за пределами Европы. Завидное самообладание; но Жислен бросилась в глаза одна странность. Элен Харт часто поглядывала на бокал мужа. Когда выяснилось, что их усаживают за разные столы, она немного была озадачена. На ее лице отразилась едва заметная досада, тут же, впрочем, исчезнувшая. А Льюис Синклер был явно доволен таким оборотом.
Только они уселись, Синклер, не дожидаясь, когда подадут вино, подозвал официанта и заказал сухой мартини.
— Очень сухой, — произнес он с характерным рубленым бостонским выговором; очень скоро бокал был пуст.
Он вежливо поздоровался, мельком посмотрел на меню.
— Можете называть меня просто Жислен, — она улыбнулась. — Вы заставили меня поскучать.
— Да. Мы немного опоздали. У Элен — это моя жена — на сегодня было назначено много встреч, — равнодушно объяснил он, покручивая ножку бокала. Жислен с пристрастием к нему пригляделась.
Красивый молодой человек, очень красивый, не старше двадцати семи. Прекрасно образован. Прекрасно воспитан. Прекрасно одет. Естественно, богат, и это привычное ему состояние. Переварив первое впечатление, Жислен разглядывала его дальше. Светлая шевелюра, подстрижен волосок к волоску, чуточку длиннее принятой моды — английский стиль. Немного потерянный взгляд отуманенных алкоголем светло-карих глаз. Привычно-сердитый и даже слегка вызывающий. Льюис исподтишка поглядывал на сидящего напротив и без умолку тараторящего Ангелини и тут же отводил глаза. Как ребенок, подумала Жислен, проверяющий, довольны им родители или нет. Точно так же он поглядывал на жену.
Жислен не торопила события — наблюдала. На довольно приличном французском Синклер беседовал с итальянской актрисой: та не говорила по-английски. Сама Жислен с дежурным дружелюбием плела что-то сидящему слева Герцу, но тот явно ее не слушал, не сводя глаз с Ангелини. Ангелини же пространно отвечал на вопросы дотошной американской критикессы. Судя по ответам, планы у него были грандиозные. Два фильма только в этом году, на съемки каждого чуть более месяца, без всякого перерыва, съемочная группа очень маленькая, но работает споро и слаженно. Сначала они отснимут «Квикстеп», название второго пока обсуждается — тут Ангелини со странной улыбкой покосился на Льюиса Синклера. Сьюзен что-то переспросила, и Ангелини энергично закивал. Да, да, конечно, в обоих фильмах будет сниматься Элен Харт; а на следующий год он задумал нечто в ином роде…
Жислен следила за ним с неприязнью. Назойливый тип, никого, кроме себя, не слышит. И ведь все за столом послушно смотрят ему в рот, не в состоянии воспротивиться исходящей от него завораживающей темной силе.
Жислен не собиралась плясать под его дудку и повернулась к Синклеру. Перед отъездом из Парижа она посмотрела «Короткую стрижку», как оказалось, очень кстати. Фильм не очень ей понравился. Холодная заумь. Кто бы мог подумать, что он станет таким модным. Свое мнение она, естественно, оставила при себе. А перед Льюисом рассыпала комплименты, позаимствованные из журнала «Монд».
Льюис Синклер, продюсер этой весьма нашумевшей «Стрижки», с приличествующей вежливостью внимал ее излияниям, но глаза его были устремлены на видневшиеся через оконное стекло скалы и поблекшую морскую гладь.
Уже была съедена икра и перепелки. И теперь их угощали гусиной печенкой, завернутой в ломтики сочной нежнейшей говядины; Льюис Синклер, только что не отказавший себе в шампанском, с не меньшим воодушевлением переключился на поданное к мясу отличное бургундское и допивал уже четвертый бокал.
— Удивительно, как это ваша троица до сих пор не распалась, — заметила Жислен, не имея понятия, так ли уж это удивительно у киношников, — такое редкое взаимопонимание, ведь у вас за плечами уже фильма три?
— Четыре, — уточнил Синклер. — Начинали мы с очень скромненького по затратам фильма «Ночная игра», в пятьдесят девятом году.
— Ну да, ну да, — якобы припомнила Жислен, в первый раз слышавшая это название.
— Да, у нас за плечами действительно долгий путь. Мне кажется, такой стиль работы принят только у европейских кинематографистов. В Голливуде по-другому…
— Голливуд меняется. Меняется вся американская киноиндустрия. Моими стараниями, — вдруг вклинился в их разговор Ангелини, дожевывая кусок говядины. Грегори Герц тонко улыбнулся. Ангелини же как ни в чем не бывало продолжил беседу со Сьюзен.
Синклер был явно огорчен этой репликой и тем, что за ним вроде бы шпионят. Он решительно допил свой бокал.
— Одно скажу, — продолжал он, понизив голос, — я решил сделать перерыв, хоть ненадолго. Тэд сейчас очень занят, а у меня имеется как раз очень любопытная идея. Честно говоря, быть продюсером неблагодарное дело. По-моему, я способен на большее. Недавно я вдруг почувствовал вкус к писанию. Есть у меня один замысел, который не дает мне покоя, надо бы над ним поработать. Взлелеять его, как говорится… — Помолчав, он с легкой грустью добавил: — Сменить курс корабля. Этапное решение, не правда ли?
— Безусловно. И вдохновляющее, — сказала Жислен. Повернув голову, она увидела, что на них опять смотрит Ангелини. Жислен опустила ресницы. Вот вам и триумвират — Льюис Синклер хочет вырваться на свободу, с чего бы это?
Пока официант менял тарелки, Жислен решила копнуть поглубже. Прощупав его еще немного, она убедилась, что он ничего не знает ни о ней, ни о ее профессии. Ее рассказ о себе он слушал с вежливым терпением, не более.
— Моя профессия достаточно интересна, — она перечислила своих наиболее именитых клиентов, не забыв упомянуть Луизу де Шавиньи, чье имя не вызвало, однако, у него никакой реакции. — Безусловно, интересна, но в творческом смысле совершенно несравнима с профессией вашей супруги. Или вашей собственной. Современная кинематография — это…
— Ну зачем так скромничать, — вдруг перебил он, бросив на нее пытливый взгляд. — Мне знакомы ваши работы. Примите мое восхищение. Я как-то останавливался у Кавендишей, в лондонском их доме. Это ведь ваш дизайн?
Жислен пришлось круто переменить о нем мнение. Он, оказывается, не так прост. И не так уж пьян. Прекрасно все понимает. Надо быть осмотрительнее, подумала Жислен, выуживая ложечкой прохладный персик из горячего малинового сиропа, аппетитной лужицей растекшегося по креманке.
Она вызнала все, что могла. Живут неподалеку от Лос-Анджелеса, дом расположен на холме, когда-то принадлежал звезде немого кино Ингрид Нильсон, а потом его разобрали и перевезли из Англии в Голливуд.
— Довольно нелепый, но Элен нравится.
Нет, дизайнера они приглашать не стали, жена сама все придумала, и, надо сказать, удачно, в журналах скоро появятся фотографии их жилища… Жислен не пропускала ни слова. Эта деталь очень ей не понравилась — она не переносила талантливых дилетантов. В каждой его фразе непременно упоминалась Элен.
— Вас, случайно, не интересует недвижимость? — с улыбкой спросила Жислен. — Уверена, что Густав обязательно попытается вас уговорить.
— С этими вопросами пожалуйте к моей супруге. Это по ее части. Она у нас прирожденный коммерсант, — с неожиданной злостью добавил он. И, поняв, что погорячился, тут же раскаялся.
— У нее действительно есть чутье в денежных делах, — более мягко добавил он, но она уже успела заметить его тайную обиду на жену.
— Какая же она у вас умница. Удивительно, ведь у нее такой юный вид.
— Удивляться особенно нечему, она усердно над собой работала, — его губы тронула горькая усмешка. — Вот и я помогаю. Вернее, помогал.
— А скажите, у вас и дети есть? — с умильной улыбкой поинтересовалась Жислен.
— Дочь. Ей только два года.
— Какая прелесть! Малютка. А похожа она на свою маму?
— Что-что? — переспросил он, будто не расслышав.
Жислен даже опешила.
— Я просто хотела узнать…
— Ах да. Нет, не очень. Скорее даже совсем не похожа. Извините, я не сразу вас понял, тут так шумно, и…
Сжимая ножку своего опустевшего бокала, он поискал глазами официанта. Его потребность успокоить себя алкоголем была так очевидна и так велика, что ей стало его почти жаль.
Чтобы выйти из неловкой ситуации, она, чуть наклонившись, сжала его руку.
— Вы счастливец. У вас такая красивая жена, само совершенство. И сколько талантов…
Она не успела уточнить, каких именно, потому что Синклер снова к ней повернулся, и лицо у него было разнесчастное… то ли от того, что не несли вина, то ли ему мучительно было выслушивать комплименты жене… Ангелини, подняв от тарелки тяжелую голову, опять пристально на них посмотрел; в круглых очках заплясали световые блики; Льюис тоже ответил ему пристальным взглядом, потом снова повернулся к Жислен.
— Да, Элен может все, — сказал он, как бы закрывая тему. Потом, отодвинув вбок кофейную чашку, он швырнул на стол салфетку и затянулся сигаретой, и через секунду добавил:
— Почти все.
При этих словах Ангелини улыбнулся.


Жислен оттягивала, как могла, кульминационный момент. Они уже успели компанией сходить в номер Нерваля за коньяком; она, как и обещала, надолго заняла беседой Ребекку Стайн, посвятив ее в тонкости дизайна французских ванных комнат и ослепив — хотелось верить — своей неподражаемой элегантностью. А завтра она с Нервалем и Стайнами пойдет осматривать виллу «Мезон Жасмэн», потом она может продемонстрировать то, что она успела сделать у Луизы, — на виллу де Шавиньи посмотреть стоит, а после… после она полетит в Париж и увидится наконец-то, увидится с Эдуардом…
Рассказать ему, что она видела Элен Харт? Нет, не стоит. Лучше не напоминать. А может, ей вообще не следует искать с ней встречи, сделать вид, будто она ничего не помнит? Ну кто она такая, в конце-то концов? Одна из бывших его любовниц, а мало ли их было?
Она уже собиралась уйти, уговорив себя ничего не затевать, но тут рядом с ней раздался голос Ребекки Стайн.
— До чего хороша, — с тоской произнесла она, глядя на стоящую чуть поодаль Элен Харт; тут же при ней были Тэд Ангелини и угрюмый красавец муж, впрочем, вся троица улыбалась.
— Изумительно хороша. — Ребекка покачала головой. — Я все бы отдала, чтобы так выглядеть. А вы?
Жислен не верила собственным ушам. Она пронзила восторженную дурищу испепеляющим взглядом, в ответ на который та «тактично» добавила:
— Конечно, такая молодая. — Ребекка улыбнулась. — Это самое главное. Мы-то с вами, голубушка, уже и на сорок не потянем, верно?
Какие сорок? Днем эта дамочка смотрится на все пятьдесят пять… Однако то, что Ребекка Стайн запросто определила настоящий ее возраст, наполнило Жислен бессильной яростью. Она вежливо пожелала собеседнице спокойной ночи и решительным шагом направилась к неразлучной троице.
Подойдя незаметно почти вплотную к Элен, она протянула руку и стала прощаться с Синклером. Пробормотав несколько положенных фраз, она с великолепно разыгранным изумлением повернулась к Элен и теперь уже обратилась к обоим супругам:
— Quelle betise
type="note" l:href="#note_19">[19]
. Я должна попросить у вас прощения. Только сейчас вспомнила… представляю, что вы обо мне подумаете… Мы же встречались раньше с вашей супругой…
Элен повернула голову, и взгляды их встретились; Жислен подарила ей самую теплую свою улыбку.
— Вы меня не помните? Еще бы. Больше двух лет прошло. Кажется, это было в шестидесятом, нет, в пятьдесят девятом году. Званый ужин в поместье на Луаре. Я помню, вы гостили тогда у Эдуарда де Шавиньи — вспомнили?
Последовала недолгая пауза. Элен Харт непонимающе сдвинула брови и с улыбкой покачала головой.
— Извините. Вы, наверное, с кем-нибудь меня спутали. Мы никогда не встречались — иначе я обязательно бы вас вспомнила.
— Еще вспомните! Ведь это было не так уж давно — я прекрасно помню тот вечер. На вас было чудесное белое платье, по-моему, фирмы Живанши. Рядом с вами сидел Альфонс де Варенж, а Эдуард объяснял вам, как нужно держать поводья, когда садишься на лошадь, верно? Речь точно шла о лошадях, потому что Эдуард сказал тогда…
— Видимо, у меня есть близнец. Или двойник, — рассмеялась Элен. — Тот вечер, наверное, действительно был чудесным, но вы явно с кем-то меня перепутали. Я никогда не бывала на Луаре.
Она сыграла великолепно. С таким естественным изумлением, не пережав ни на йоту; в какой-то миг Жислен, вопреки очевидности, почти поверила…
Она собиралась сказать что-нибудь еще, но тут к Элен обратился режиссер Ангелини:
— Элен, прости, что помешал, Джо Стайн просит тебя на одно словечко…
Вовремя подоспел на помощь, как будто специально выжидал момент. Взял и увел от нее Элен, та только обернулась и с извиняющейся улыбкой махнула ей рукой. Жислен пришлось смириться.
Оставшись вдвоем, она и Льюис Синклер переглянулись. Интересно, поверил он своей жене? Кто его знает, скорее всего нет. Какие у него были глаза, когда он посмотрел ей вслед, точно у готового расплакаться ребенка. Жислен почти раскаивалась в своей выходке.
— Какая я идиотка, — выпалила она. — Как я могла так ошибиться?
— Кто из нас не ошибается, — сумрачно отозвался Синклер. Потом вдруг церемонно предложил ей руку, точно ребенок, вспомнивший, как его учили себя вести.
— Вы уже уходите? — вежливо поинтересовался он. — Разрешите мне проводить вас к машине.


— Оказывается, у тебя есть близнец?
— Льюис…
— Или двойник?
— Льюис, это же глупо…
— Еще бы не глупо. Какие двойники! Ты же неповторима. Кто же этого не знает? Элен Харт — самая прекрасная женщина в мире. Так теперь тебя называют, разве тебе это не известно? Только вчера я вычитал эту фразу в твоих газетных и журнальных вырезках. Она звучала так: «Самая прекрасная женщина в мире?» А внизу, в качестве ответа, твоя фотография. И читателям предлагается решить: самая или не самая. Думаю, читатели не подведут. Очень надеюсь. Я бы и сам выслал в редакцию карточку со словом «да», жаль, журнал итальянский — у меня нет подходящей почтовой марки.
— Льюис, уже поздно, ты устал. — Элен коснулась его плеча. — Иди спать.
— Что-то неохота, спасибо. Пока не хочется. С чего ты взяла, что я устал? Я себя превосходно чувствую. Такой замечательный сюрприз. Платье от Живанши. Я и не знал, что у тебя было это платье — до того, как мы встретились.
— Льюис, сколько можно повторять. Она ошиблась…
— Ты обычно носила джинсы. И еще какую-то маечку из голубого хлопка, ужасно она мне нравилась. А в Лондоне ты купила пальто. Но Живанши? Да, да, да — я, должно быть, забыл… А драгоценности он тоже тебе дарил? Ведь ими он и прославился. Драгоценностями, которые он дарит женщинам. Я помню эти душераздирающие историйки. Какую-то из них мне зачитывала вслух моя сестрица. Ведь не просто отдаривается, а непременно учитывает при этом индивидуальность очередной дамы сердца… Она умирала от восторга, я имею в виду мою дуреху сестру. Ей все это казалось ужа-асно романтичным. Но это ей. По мне, так ничего глупей не придумаешь. На фига суетиться из-за подарков, если желаемое само плывет тебе в руки.
— Я не намерена больше это выслушивать, Льюис. Я хочу спать. Мне в шесть вставать.
— Врешь ты классно, сама знаешь. Здорово врешь, до жути здорово. Эта самая Жислен, или как ее там, почти купилась на твои фокусы. И Тэд. Он вообще верит каждому твоему слову. И я ведь готов был поверить, но что-то меня держало. Есть одна почти неуловимая тонкость — кстати, тебе следует отработать эту досадную накладку, думаю, ты справишься — да, нечто неуловимое в глазах. Я-то уже знаю — и сразу смотрю в глаза. Я догадался, ведь у меня было время понаблюдать за тобой — день за днем, ночь за ночью… Это появляется, когда я тебя целую, представляешь?
В глазах. Прежде чем тебе удается улыбнуться, взгляд твой на секунду мертвеет. Вот этот твой взгляд окончательно меня доконал. Имеются и некоторые другие… недоработки… их не так много. Ты не переносишь моих прикосновений. Или: ты так занята, что за весь день не можешь и пяти минут выкроить для меня. Мелочи. Ничего серьезного. Ничего такого, о чем мы не сможем договориться. Ничего, о чем стоило бы проливать слезы…
Он заплакал. Элен услышала слезы в его голосе. Он вытер их тыльной стороной ладони и очень спокойно продолжил:
— 1959-й. Это был очень хороший год. Правда, очень хороший. Мы сняли фильм, и я встретил тебя. И то чудесное Рождество. Помнишь нашу елочку? Мы купили ее в сочельник, а потом наряжали, а еще… Значит, он отец Кэт? Я правильно мыслю? Он научил тебя ездить верхом, познакомил с друзьями. Подарил роскошное платье от Живанши. И Кэт. Могла бы мне сказать. Не понимаю. Я многого не понимаю, но это вообще не укладывается у меня в голове.
Они долго молчали. Льюис сидел на краю постели, не поднимая глаз от пустого стакана.
У Элен кружилась голова, перехватило горло, так что она не могла вздохнуть. Сердце готово было выскочить, беспорядочно, затравленно метались в голове обрывки мыслей. Чувство вины, жалость были так остры, что отозвались в груди физической болью. Это я натворила. Я во всем виновата. Я одна, стучало в висках. Когда, когда все полетело под откос?.. Ладно, что натворила, того не вернешь, но как остановить…
Льюис поднял голову и молча на нее взглянул. По его виду никогда нельзя было догадаться, что он пьян; вот только глаза странно стекленели и как бы смотрели мимо… Но сейчас эти карие глаза были совершенно трезвыми и устремлены прямо на нее. Он был немного смущен. Элен опустилась на колени. Она смотрела на него, он — на нее, наконец она прервала молчание:
— Ну да. Я действительно была на том вечере. Но ведь это было так давно. После того вечера я не виделась с ним, ни разу. Ни разу с тех пор, как мы с тобой… пожалуйста, Льюис, выслушай… с тех пор, как мы поженились…
— Он отец Кэт? Он?
— Да нет же, не он…
Элен повысила голос, Льюис сжал ее руку. Потом посмотрел на поднятое к нему лицо, и пальцы его разжались.
— Я тебе не верю, — глухо сказал он. — Почему я должен верить? Опять лжешь. Все время лжешь. Или что-то скрываешь, что, собственно, тоже ложь. Я думаю, ты делаешь это уже почти машинально…
— Я говорю тебе правду, Льюис. Как же я могу оболгать ребенка. У меня язык не повернется… Прошу тебя, поверь.
Она схватила его ладонь, стиснула… Только бы он поверил… На какой-то миг он действительно ей поверил. Хмурое лицо разгладилось, и тут же разжались тиски, сжимавшие ей сердце. Но вот опять лицо его посуровело.
— Тогда кто же он?
Элен заплакала. Слезы тихо катились по щекам. Не переставая. Льюис не обращал внимания, наверное, он просто не заметил, что она плачет.
— Кто? — он с силой тряхнул ее руку. — Могу я знать, я заслужил на это право. А ты подумала, каково это, жить с ней в одном доме и изо дня в день мучиться догадками… Сил моих нет. Извелся весь. Все было хорошо, пока она не родилась. У нас все было хорошо. Я чувствовал — хоть это и глупо, — что она моя. Не знаю почему. Наверно, потому что слишком тебя любил. Я воспринимал ее своей, в каком-то смысле. Я знал, ч го это не так, но чувствовал именно это. Пока она не появилась — пока я ее не увидел. Вот тогда-то я и понял — не моя, и ты — тоже. В твоих мыслях он, и когда ты думаешь о нем, я…
У Льюиса перехватило горло. И тут Элен ровным голосом сказала:
— Это не так, Льюис. Я не думаю, стараюсь не думать… А… — Чуть помешкав, она добавила. — Его звали Билли. Он американец. Я знала его много лет. Его нет. Он умер до того, как я встретила тебя.
Признание давалось ей нелегко. Слова падали в разделявшую их тишину, точно камешки в воду. Бросив в тишину последнее слово, она перевела дух, внутренний голос убеждал ее, что теперь-то все станет на свои места. Она сказала Льюису правду, он должен ей поверить, она решилась — и теперь обязательно все станет на свои места.
Но она ошиблась. С потемневшим от гнева лицом он начал трясти ее за плечи.
— Ты-ы, сука, — процедил он сквозь зубы. — Похотливая сука. Когда мы познакомились, тебе было шестнадцать лет. Сколько же их у тебя было? Сколько? Боже ты мой…
И он ударил ее по лицу, наотмашь. Он и раньше, бывало, сердился и плакал, когда они выясняли отношения. Но в этот вечер он позволил себе сделать то, чего никогда не позволял: поднял на нее руку. Они оба были потрясены, и Элен, и сам Льюис.


Жислен Бельмон-Лаон просила встретиться с ней по срочному делу, это она предложила «Пари Риц» jardin interieur
type="note" l:href="#note_20">[20]
. Откуда же ей было знать, какие воспоминания связаны у Эдуарда с этим рестораном; как только он сел за столик, они так живо его обступили, что он почти не вникал в то, что рассказывала Жислен.
Он точно наяву видел, как он подходит вон к тому столику — там сидит Изобел, в платье цвета пармских фиалок, и она поднимает навстречу ему лицо, распахнув изумрудные свои очи, изумленные, потом встревоженные… Пять лет Изобел нет на свете… на миг он услышал ее голос… Чуть наклонив голову, Эдуард потер пальцами висок, пытаясь сосредоточиться на словах Жислен и ощутив вдруг невероятную усталость — он никак не мог избавиться от нервозного напряжения, подавленности. Они не покидали его с тех пор, как он вернулся из Нью-Йорка, совсем не хотелось никого видеть — зачем? Вести бессмысленные разговоры — на что они ему?
Он старался себя пересилить и, подняв голову, рассеянно улыбнулся своей собеседнице. Заметив, что ее бокал пуст, он заказал еще вина.
Жислен была какая-то взвинченная, с чего бы это? Такая способная, энергичная, она никогда не расстраивается по пустякам. Зачем же все-таки она затащила его в этот ресторан? Одета очень продуманно, заметил Эдуард, он всегда умел оценить красивый туалет — на ней сенлорановский черный костюм, строгий, почти по-мужски сдержанно-элегантный. Пока они ждали официанта, он сказал ей, что она замечательно выглядит, — и это было правдой. Сухой мартини, Изобел тоже его любила. Его почему-то раздосадовало, что Жислен выбрала именно этот коктейль.
Эдуарду еще нужно было встретиться с де Бельфором и переговорить с Ричардом Смитом: ему не давал покоя рост стоимости акций отелей Ролфсона. Он вежливо старался не выдать своего нетерпения, но Жислен сразу заметила, как он украдкой все чаще поглядывает на часы. Она закурила и, втянув дым, приступила к главному.
— Я знаю, что вы очень заняты, Эдуард, что у вас расписана каждая минута, но я обязана вам сказать. Мне совсем нелегко это сделать, но я так волнуюсь. Потому что это касается вас, в известной степени. Конечно, мне следовало сказать вам раньше, но я обещала хранить тайну. Которую мне доверили. Поэтому я никак не решалась. — Она помолчала. — Вообще, это касается денег, но дело не только в них. Я получила информацию об одних выгодных акциях и хочу…
— Жислен, увольте. Не в моих правилах давать советы в финансовых делах. Я слишком заинтересованное лицо. И ни для кого не делаю исключения.
Жислен молчала, Эдуарду уже стало это все надоедать, но тут она произнесла:
— «Сеть отелей Ролфсона».
— Что вы сказали?
— «Сеть отелей Ролфсона». — Она наклонилась ближе. — Выслушайте меня. Я так встревожена. Понимаете… извините, что я о личном… у нас с Жан-Жаком финансовые дела ведутся раздельно, и денег у меня не слишком много. Когда мне сказали про эти акции, я решила попытать счастья. Купила некоторое количество. И скоро цена их резко поднялась. Тогда у меня буквально дух захватило, и, вы представляете, в последние два дня их курс почему-то начал катастрофически падать, да вы наверняка знаете об этом. Я, естественно, перепугалась. Ума не приложу, что теперь делать: выжидать, или срочно их продавать по дешевке, или…
— Жислен… — Лицо Эдуарда стало чужим и холодным. — Простите, но я ничего не могу вам сказать. Посоветуйтесь со своим брокером.
— Да советовалась. От него толку мало, сказал только, что больше не следует их скупать. Я, конечно же, послушаюсь, я всегда его слушаюсь. Но я не могу не беспокоиться. Но имеются у меня и другие причины для беспокойства. Я сразу, сразу почувствовала, что мне не следовало их покупать — что-то тут не так… вот тогда и нужно было вам сказать — как только она мне их назвала…
Жислен замолчала. Глаза ее влажно заблестели, Эдуард видел, что она действительно очень огорчена. И есть от чего, с горечью подумал он; теперь курс этих акций долго еще будет падать.
— Что вы хотите сказать, Жислен? — чуть мягче спросил он. — Кто посоветовал вам купить эти акции?
— Мне так стыдно, так неудобно… Ведь она просила не выдавать ее, я обещала. Но поняла потом, что творится что-то неладное, кто-то и ее подвел, она тоже много потеряет, гораздо больше, чем я. Она потратила кучу денег на эти дурацкие акции — для нее это не трагедия, но она действительно потеряет много денег. Я так люблю Луизу, так к ней привязана. Мне больно представить, как она, бедняжка, огорчится…
Последовало долгое молчание. Лицо Эдуарда сделалось каменным; таким разъяренным Жислен еще никогда его не видела, и, хотя сама была огорчена не на шутку своими финансовыми проблемами, ее нервы приятно щекотало чуть ли не торжество.
— Так это моя мать вас надоумила? — он был просто ошарашен. — И когда?
— Не так давно. Примерно неделю назад. А сама она покупала их с февраля, она говорила мне. И получила прибыль в сто тысяч фунтов стерлингов. Эдуард, мне ужасно стыдно. Нет бы сразу вам признаться, но я обещала Луизе держать язык за зубами. Я же видела, даже когда с акциями все было в порядке, видела, как она беззащитна. Она ведь уже немолода, а при ее импульсивности, хорошо вам известной, и при том, что тут замешан мужчина…
Эдуард сразу понял, о ком речь. Все неясные, обрывочные фрагменты, которые он силился разгадать целую неделю, теперь сложились в четкую и совершенно для него неожиданную картину.
— Кто? — спросил он, хотя знал, чье имя сейчас прозвучит, и Жислен, втайне ликуя, назвала это имя.
В ответ на ее признание Эдуард ничего не сказал. Потом чуть наклонился и положил ладонь на ее руку: сердце Жислен радостно забилось.
— Жислен, я очень огорчен случившимся. Ситуация очень серьезная, куда серьезней, чем вы представляете. Я вам очень признателен за то, что вы все-таки сказали. Я же понимаю, какого труда это вам стоило, — отныне я ваш должник. — Он задумался, потом продолжил:
— Я не должен говорить, но скажу. Вы сейчас же позвоните своему брокеру, нужно скорее продать эти акции. И, пожалуйста… — голос его зазвучал сухо и неловко, — вы скажете мне… я возмещу вам все деньги, которые вы потеряете на акциях Ролфсона.
Он отпустил ее руку и поднялся.
— Вы не позволите мне уйти?
Жислен осталась одна. Она все еще ощущала его прикосновение, слышала его голос. Век бы отсюда не уходила, подумалось ей, она была сейчас так счастлива, так покойна. Деньги… да на что ей эти деньги. Вот и Эдуард печется о том, чтобы возместить ей потери, да бог с ними совсем, с этими деньгами. Сколько куда более горьких потерь пережила она в этой жизни, сколько унижения и разочарования, да и осуждения, безоговорочного осуждения… он ей сторицей оплатит все; нужно только не терять головы и действовать очень осторожно.


Отпираться не имело смысла, де Бельфор и не пытался. Просто сидел и слушал, как Эдуард, перечисляя пункт за пунктом, выводит его на чистую воду.
Де Бельфор сохранял завидное спокойствие — будто бы речь шла не о нем. Не перебивал, уставившись бесцветными глазами в одну точку. Когда Эдуард замолчал, на каменной физиономии де Бельфора мелькнула смутная улыбка, Эдуарду даже показалось, что он рад, что его поймали. Невероятно: ни тени страха или тревоги, и только холодная ярость Эдуарда вывела де Бельфора из сомнамбулического состояния, явно его забавляя.
— Вы же могли сами накупить этих акций, — Эдуард, белый от клокочущего внутри гнева, еле сдерживался, — или нанять посредника. Воспользоваться швейцарским банком, услугами брокера, что, впрочем, гораздо рискованней. Но впутывать в наши дела мою мать? Зачем?
— Неужели не понятно? — и опять гнусная усмешка тронула его губы. — Ведь у нее капиталы, мне такие и не снились…
«Не в капиталах дело, а в том, что это моя мать», — сразу понял Эдуард.
— Мы с ней полюбовно договорились, — со скучной миной пояснил де Бельфор. — Шестьдесят на сорок. Шестьдесят процентов прибыли мне, сорок — ей. Ее такой расклад вполне устраивал.
Эдуарду захотелось хорошенько ему влепить. Схватить бы его за грудки да размазать по стене. Но Эдуард знал: де Бельфор будет только несказанно рад, что ему удалось вывести его из себя. Постояв, он снова вернулся к столу. Поворошил бумаги.
— Ведь вы знали, что предполагаемая цена отелей скорее всего увеличится; как я понимаю, оттого акции и подскочили.
— Ну да. Знал. Есть у меня свой человек в «Матесон де Вере». Там все было на мази. Представляю, как они затряслись, когда мы отложили сделку. А когда пронюхали, что им не обломится, ясное дело, курс начал резко падать.
— Понятно, — Эдуард стиснул зубы и пристально поглядел на де Бельфора. Не может быть. Неужели можно позволить себе то, что посмел сделать этот человек… А как спокоен, какое непробиваемое самодовольство…
— Вы хоть понимаете, что натворили? — наконец спросил он. — Вы же скомпрометировали мою компанию. Скомпрометировали мою мать, меня. Безнадежно скомпрометировали себя самого. Вы теперь никому не нужны, не только мне. Никому, понимаете?
— Ну зачем же так трагично? — со сдержанным вызовом отозвался де Бельфор. — Не все такие максималисты. Даже в вашей компании. И представьте, некоторые даже ценят меня. Не я первый грешен. Продажа акций лицами, располагающими конфиденциальной информации, в Англии даже не преследуется законом…
— Ради бога… — Эдуард в сердцах отшвырнул папку с бумагами. — При чем тут закон. У финансистов все строится на доверии. Разве же это нужно объяснять? Воспользоваться доверием — значит предать. Одно такое предательство — и все летит к черту… — Эдуард умолк.
На физиономии де Бельфора снова появилась улыбка:
— Ну да. Слово джентльмена — гарантия. В лондонском Сити любят порассуждать на эти темы, о честности, о доверии… Лично я никогда не верил в эти выдумки. Доверие… Мои контракты строятся отнюдь не на доверии…
— Но вам-то я доверял, — Эдуард посмотрел в бесцветные глаза. — Да, я недолюбливал вас, сами знаете, наверное. Но я сумел переступить через себя, взялся вам помогать, потому что видел: вы способный, хваткий человек. Вас поддерживали, хорошо платили. У вас было положение, влияние — а то, что у вас тоже имеются некоторые обязательства, — это не приходило в умную вашу голову? Перед компанией, перед коллегами, передо мной? Я вообще не мог представить, чтобы кто-то, окажись он на вашем месте, позволил бы себе нечто подобное…
— Куда вам… — и опять его губы скривились в этой его усмешечке. — У честных людей воображение не отличается богатством. Надо сказать, честность всегда была вашей ахиллесовой пятой.
Он точно нанес удар. Задетый за живое, Эдуард отвел глаза. Стало быть он, с его убогим воображением, не в силах постичь природу бесстыдного поступка — пожалуй, в этом есть некая нелицеприятная истина. Его мать выразилась бы примерно так же.
Взгляд Эдуарда упал на столбцы цифр, разложенные на столе, цифр, кричащих о мошенничестве. И такая вдруг на него накатила безысходность. Нет, он думал не о де Бельфоре в эту минуту. Он думал об Элен. Ведь он тоже ей верил, верил безоглядно, всю душу вложив в любовь к ней, а сейчас он вдруг увидел великую свою любовь глазами циника де Бельфора. Горькую, неразумную и безнадежную веру в эту любовь. Увидел в свете обыденности — выдуманную им сказку, которой он так предан…
Он чувствовал, что де Бельфор не сводит с него цепких глаз, надеясь увидеть, что слова его попали в цель. Нет, он не доставит ему такого удовольствия. Эдуард сложил листочки с цифрами в аккуратную стопку и поднялся.
— Естественно, я ликвидировал договоренность относительно покупки ролфсоновских отелей. После того, что случилось, мы не можем оставить все как было. Я полагаю, вам ясно, что вы уволены?
Де Бельфор вскинул тяжелые веки:
— Но привлечь меня к суду вам не удастся.
— Не удастся. А жаль. Де Бельфор вздохнул:
— Интересно, что скажет ваша матушка.
— Что бы она ни сказала, вас это не должно волновать. Вы ее больше не увидите.
— Ну, это решать ей, а не вам. — Эдуард в первый раз увидел, как его обычно невозмутимая физиономия перекосилась от злобы. Де Бельфор пожал плечами:
— Если уж вам так необходимо, можете командовать своими подчиненными, но не Луизой. И не мной. Ведь я, кажется, больше у вас не работаю?
— Совершенно верно. — Эдуард снова сел и ледяным взглядом посмотрел в рыбьи глаза де Бельфора.
— Слушайте меня внимательно. Отныне вам не будет доверять ни одна мало-мальски приличная компания, и приличных должностей вам тоже не видать, уж я об этом позабочусь. Только посмейте теперь увидеться с моей матерью, одна попытка — и вам не поздоровится. Я изничтожу вас, понимаете? Разворошу все ваши финансовые делишки, проверю все ваши денежные вклады и налоговые декларации, в которых наверняка не значится солидная часть вашей прибыли, проверю источники вашей денежной наличности, вытащу на свет божий все льготы, которыми завлекли вас банки с сомнительной репутацией. Каких бы усилий мне это ни стоило, я своего добьюсь. Вы меня знаете, я не привык бросать слова на ветер. И хорошо, что знаете, поскольку я разделаюсь с вами без колебаний. Засажу туда, где вам следует находиться. И надолго засажу.
Де Бельфор долго безмолствовал, потом с тяжким вздохом произнес:
— Да разве я сомневаюсь? Я успел насмотреться, как лихо вы проделываете подобные штуки. А теперь можно и со мной расквитаться — то-то радость.
— Вы уверены? — Брови Эдуарда изумленно поднялись. — Да никакой радости. Вот если бы раньше… А сейчас мне все равно. Вы напрасно придаете своей персоне такую значительность. Афера как афера.
Де Бельфор поджал губы, последняя фраза очень его рассердила. Он встал.
— Вам виднее. В любом случае я уеду за границу. Вы же сами говорите, чтобы я не питал никаких иллюзий…
Он небрежной походочкой отправился вон. Но у самой двери обернулся и, полуприкрыв бесцветные глаза, обвел ими стол, кресла, картины. Посмотрел на Эдуарда, без всякой ненависти, без неприязни — равнодушно.
— Все это, — он обвел крупной ладонью комнату, — все эти картины. Дома. Офисы. Компании. Дочерние предприятия. Акции. Все это — работа. А вот детей у вас нет. — Он выдержал паузу. — В могилу с собой ничего не заберешь, это-то вы понимаете? Можете себе представить, как все обрадуются, когда вы преставитесь, еще бы, сколько добра: грабь — не хочу… Об этом вы, похоже, не задумывались. — На лице его снова зазмеилась улыбка. — Или опять не хватило воображения? Соболезную. Не мешало бы вам при случае взвесить все хорошенько. — Он отворил дверь. — Наилучшие пожелания вашей матушке. Передадите?


— А ведь эта безбожно размалеванная шлюха охотится за тобой, дружище, — между прочим заметил Кристиан. Он раскурил сигарету и, удобно задрав ноги, привалился к спинке стула. Беседовали они на террасе, был первый день их импровизированных каникул. Эдуард пригласил Кристиана приехать сюда, на виллу к матери, буквально накануне отъезда, и Кристиан никак не мог понять, рад он приглашению или не слишком.
Под рукой Кристиана стоял стаканчик с отличным «Монтраше», светило солнышко… что еще человеку нужно. Так и не дождавшись ответа на свою реплику, он вздохнул. Он знал, зачем он здесь, почему его пригласили. Он здесь в роли шута, поскольку Эдуард пребывает в состоянии черной хандры. Иногда эта роль забавляла его, иногда раздражала. Что сегодня, он еще не решил.
Он украдкой взглянул на Эдуарда: похоже, тот попросту не слышал его слов. Откуда-то из комнат доносился голос Жислен, очень резкий в этой тишине. Она распоряжалась расстановкой мебели: сюда, пожалуйста, а это — сюда. В ее властные приказания то и дело мягко вклинивался другой женский голос, Клары Делюк, которая следила за тем, как развешивают портьеры, развесить предстояло шестьдесят рулонов.
Кристиан решился продолжить, коль скоро его не прерывали:
— Наша разумница Жислен не может больше тянуть эту канитель. Заметь, что могла уехать восвояси еще несколько дней назад. Специально тянет с отъездом. Критический момент близок, будь начеку.
— Да угомонись ты, Кристиан. Мне-то что до этого? — проворчал Эдуард. Он тоже развалился на стуле, созерцая морскую гладь.
— Тебе-то, разумеется, ничего, — не унимался Кристиан, сделав вид, будто не понимает, — только вряд ли это ее остановит. Она по своей гордыне предпочитает не замечать твоего равнодушия, а ты настолько равнодушен, что даже не видишь, как она по тебе сохнет. Клянусь, бедняжка уже осатанела от любовного зуда. Это ведь каждому, кроме тебя, очевидно. Страшное дело. Ты думаешь, ее почтенные лета остановят ее? Ее же буквально трясет от похоти, от лютого желания. Я же вижу, какими сучьими глазами она на тебя поглядывает. Точно съесть тебя хочет или попросить, чтобы ты сжалился и избавил ее от мук. Поди разбери, что у нее на уме.
— Ты, как всегда, преувеличиваешь. И вообще, невеликодушно с твоей стороны.
— Ради бога. С какой стати я должен быть великодушным. Я ее не выношу, сам знаешь. — Он вдруг вскочил. — Слушай, а не развеяться ли нам немного? Махнем в Сен-Тропез, закатим там в «Сенекье» славный ленч с выпивоном. — Помолчав, он добавил: — И забудь ты хоть раз про женщин — про всех женщин.
— Извини, Кристиан, я не могу поехать. С минуты на минуту прибудет моя мать, я обязан быть здесь. И потом… — он немного помялся. — Мне еще нужно сегодня поработать.
— Мы вроде собирались отдыхать, не так ли? — Кристиан строго на него посмотрел. — Я знаю, ты не умеешь отдыхать, пора уже и научиться. Научиться вкушать лотос. Стоит только хорошенько распробовать, и ты не оторвешься, уверяю тебя…
Он ждал ответа, но Эдуард энергично замотал головой. Кристиану оставалось лишь пожать плечами. Атмосфера этого дома определенно действовала ему на нервы, а заявится Луиза, тут станет еще паршивее — Кристиан ее недолюбливал.
Проклятое бабье, одолели; Клара уберется сегодня же утром, чуть позже; глядишь, и Луиза быстренько расквитается с Жислен — тогда на вилле будет, вероятно, поспокойней. Если не учитывать, что Элен Харт сейчас во Франции, считай, под самым боком — меньше ста километров отсюда. Не по этой ли причине у Эдуарда поганое настроение?
Ну ладно, он по горло сыт всякими настроениями; Кристиан небрежно взмахнул рукой, прощаясь.
— До вечера. Поглазею, как играют в шары на Пляс де Лис. Может, и в музей заскочу. Еще раз взгляну на здешнюю коллекцию картин, Вюйяра, и Сера у них тут отличный. В общем, к вечеру вернусь… — Подумав, он добавил с язвительной усмешкой: — Если Жислен решится на атаку, расскажешь. И чтобы все как на духу, со смаком… Обещаешь?
— Ну сколько можно, Кристиан? Ты, кажется, собрался уходить, ну и иди…
— Как скажете, — Кристиан снова вздохнул и на ходу добавил: — Твоя порядочность иногда выводит меня из себя…
Эдуард смотрел ему вслед: высокий, стройный, в соломенной, видавшей лучшие дни, шляпе, в элегантном, но непроглаженном костюме. Брюки были подпоясаны старым, школьным еще, галстуком, а из кармана пиджака кокетливо выглядывал шелковый красный платок. Кристиан ушел. Эдуард посидел еще немного в одиночестве, глядя на море. На горизонте безмятежно белел парус одинокой яхты. Пахло соленой свежестью.
Он рывком поднялся и, спустившись с террасы, побрел по извилистой, едва заметной в зарослях лаванды тропке вниз, к берегу. Пригретые солнцем цветы неистово благоухали: пряный, острый аромат Прованса…
Эдуард бродил взад и вперед по пустынному берегу, по щиколотку утопая в бледном песке. Всю неделю его мучили те слова де Бельфора, и сейчас он опять их вспомнил. «А вот детей у вас нет». И ведь он прав. У него есть дочь, но он не может назвать ее своей, ибо она даже не подозревает о его существовании. Он любит женщину, которая живет теперь своей собственной жизнью и никогда к нему не вернется. Три года он позволил себе предаваться бесплодным надеждам. Сердито развернувшись, Эдуард устремился к выступившим из-под желтоватого песка камням и, усевшись, снова стал смотреть на море.
Жениться, что ли? В конце концов, женятся не только из-за любви, мало ли иных поводов для женитьбы? Тут раздался хруст шагов по песку, обернувшись, он увидел Клару.
Заслонившись ладонью от солнца и чуть покачиваясь на зыбком песке, она шла к нему. Вот она уже совсем близко, улыбается. Эдуард поднялся с камня.
— Пришла попрощаться, — бросила она на ходу. Поравнявшись наконец с Эдуардом, она остановилась и перевела дух:
— Ну вот, все сделано. По крайней мере то, что требовалось от меня. Хотела увидеть тебя до отъезда, с минуты на минуту за мной придет машина…
— Позволь мне тебя отвезти.
— Не стоит… Тем более вот-вот появится Луиза. Все замечательно. И вообще, так будет проще… — Она вдруг замолчала. — У тебя что-нибудь случилось?
— Нет. Ничего. Присядь на минутку. Я просто размечтался, навыдумывал себе всякой всячины. Уже прошло… — беспечным тоном сказал он, с улыбкой протягивая ей руку. Клара коснулась его ладони, и он мягко потянул ее вниз, усадив рядом. Они молчали; опершись на ладони, Клара чуть откинулась назад, чтобы видеть его лицо. А Эдуард снова погрузился в созерцание моря, как несколько минут назад, когда она наблюдала за ним с террасы. Легкий бриз сдул черные прядки со лба Эдуарда. Какой же усталый у него вид, с внезапной нежностью подумала Клара, усталый, бледный… Она вспомнила, каким он был в юности, когда только что закончил Оксфорд, — невероятно энергичным, полным надежд: он сразу завоевал ее сердце, как пишут в романах. Но и тогда, целую вечность назад, Эдуард умел не подпускать к себе, такой мягкий, щепетильный, такой мучительно вежливый, он позволил ей приблизиться, но почти приблизиться. Он никогда ей не лгал, не давал обещаний, которых, он знал, не мог выполнить, и ни единого раза не слышала она от него слова «люблю».
Клара отвела взгляд. Она-то настолько любила его, что не в силах была ни ссориться с ним, ни сердиться, ни оставить его. По правде говоря, в их прежних отношениях ей нечем было гордиться, как, впрочем, нечем было гордиться и позже, когда эти отношения практически сошли на нет.
Да, она выжила; все выживают. Но ни за что на свете она не согласилась бы снова вынести этот ад длиною в пять лет — как она была противна себе, безвольная, никчемная… Ее спасла работа, как говорится, творческие успехи, только работа помогла ей выбраться из этого жалкого существования, упаси боже снова пережить такое. Чтобы еще раз так влюбиться… только не это. Теперь, когда ее мимолетный роман с Эдуардом давно позади, она часто уговаривала себя: «Я счастливая, свободная женщина». Мужчина не способен сделать женщину счастливей, даже если этот мужчина Эдуард.
Эдуард, набрав пригоршню камешков, принялся лениво кидать их в воду.
— Ты счастлива? — неожиданно спросил он. Странный вопрос, он застал ее врасплох.
— Вроде бы, — не сразу ответила она, — вроде бы счастлива:
— Рад за тебя. — Он повернулся к ней. Потом просто, почти как в былые дни, сказал: — Я знаю, ты была несчастна из-за меня. Мне жаль, что так получилось.
— Оставь, Эдуард, я понимала, на что шла… — Она нежно сжала его ладонь. — И не раскаиваюсь. Разве что в минуты слабости, раньше, а теперь со мной все в порядке.
Улыбнувшись чуть напряженной улыбкой, Эдуард кивнул и отвернулся. Но Клара успела заметить выражение его глаз, хоть он этого и не хотел. И снова бессильная жалость и нежность пронзили ее сердце, она тревожно к нему склонилась:
— Эдуард… что-нибудь случилось? Из-за чего ты так мечешься?
— Сам не знаю.
Внезапно он вскочил и, яростно размахнувшись, швырнул стиснутый в пальцах камень. Описав широкую дугу, камень плюхнулся в воду.
— Сам не знаю, — повторил Эдуард. — Раньше знал. Мне казалось, что знал.
Он опять принялся мерить шагами берег, Клара шла сзади. Схватив его за руку, заставила остановиться. Она взглянула в его глаза, и ей стало страшно…
— Этот мир довольно жалок. И бессмыслен, — отрывисто бросил он, потом усилием воли взял себя в руки и уже спокойнее продолжил: — Он уже был для меня таким. После смерти Изобел… Прости. Тебе и своих проблем хватает. Я провожу тебя до машины?
Он пошел дальше, а Клара, не двигаясь, смотрела ему вслед. Ей хотелось догнать его. Обнять. Встряхнуть хорошенько за плечи. Догнать и крикнуть: «Неправда, мир не таков, совсем не таков!» Но она не посмела. Она действительно верила, что жизнь совсем не так мрачна, но понимала, как нелепо что-либо говорить, каким дурацким покажется Эдуарду ее выкрик — разве сама она стала бы кого-нибудь слушать года два назад, когда ей было нестерпимо одиноко.
Она медленно побрела следом. Наблюдавшая за ними с террасы Жислен отвернулась.


Вечером для Жислен, Эдуарда, Кристиана и приехавшей хозяйки дома был устроен торжественный, изысканно сервированный ужин; все, соответственно, нарядились в вечерние туалеты. Гости чувствовали себя неловко, ибо хозяйка была в преотвратном настроении, что стало очевидно в первую же минуту после ее прибытия. Кристиан, ничего не подозревавший о подоплеке, честил ее на все корки.
На свою виллу Луиза прибыла в синем «Бентли», эскортируемом еще двумя автомобилями: в первый была загружена горничная и драгоценности баронессы, во второй — пятнадцать виттоновских сундуков, чемоданы, шляпные коробки — словом, все самое необходимое на целую неделю вдали от Парижа. Жислен пошла вместе с Эдуардом встречать ее, вот чудачка, подумал Кристиан, ибо Луиза одарила обоих жутко злобным холодным взглядом, недвусмысленно дав понять, что присутствие в ее доме сей наглой особы безумно ее раздражает. Жислен старалась не обращать внимания на эти выразительные взгляды, ей нужна была эта ночь, а утром ей все равно уезжать, с тяжелым сердцем думала Жислен, увы. Луиза с кислой миной шествовала по свежевыкрашенным комнатам и без устали причитала:
— Жислен, неужели я выбрала эту ткань? На образце тон был совсем другим, более мягким, да и цвет был более изысканным. Может, эти шторы просто неудачно повесили? Совершенно не смотрятся.
Вид ее спальни чуть не довел бедняжку Луизу до слез; вторую спальню она уже едва удостоила взглядом. Бильярдную она нашла отвратительной, оранжерею — начисто загубленной, гостиную — невероятно унылой. Когда, завершив осмотр владений, они вернулись в комнату для гостей, Луиза дала волю своему раздражению.
— Жислен, ты мне все замечательно тогда объясняла и сумела убедить. Только теперь я поняла — совершенно не то, что нужно. Эти голые, без мебели почти, стены! Бр-р! Они ужасно подавляют. А цвет штор? Мы же остановились на розовом. У тебя здесь скорее беж. Такой тусклый… тусклый и совершенно невыразительный. И что это за материал?
— Это мокрый шелк, Луиза, — Жислен изо всех сил старалась отвечать ровным голосом. — Шелк ручной работы. Этот шелк получают из особых коконов, он очень редок. Мне привезли его из Таиланда, самая модная ткань. Сейчас все гоняются за мокрым шелком.
— Не понимаю, что в нем хорошего?! — резко перебила ее Луиза. — Я всегда недолюбливала Таиланд. Вот Бирма — другое дело…
Она опустилась в кресло, но тут же вскочила, издав страдальческий вопль. Кристиан и Эдуард, участвовавшие в ответственном смотре, украдкой переглянулись.
— Стены! Жислен, что ты натворила со стенами? Посмотри, как невыигрышно смотрится теперь мой чудный Сезанн. И даже Матисс, Ксавье так любил его… До чего грустный у бедных картин вид. Потерянный какой-то. Эдуард и вы, Кристиан, вы согласны со мной?
Сезанн есть Сезанн, куда бы его ни приткнули, хоть на стенку замызганной мансарды, подумал Кристиан и молча пожал плечами.
— Этим картинам довольно трудно потеряться, — с мягкой осторожностью сказал Эдуард, будто прочел мысли Кристиана.
Жислен улыбнулась, а Луиза обожгла предателя-сына свирепым взглядом.
— Вам необходимо немного отдохнуть, мама. Вы, наверное, устали в дороге.
— Ничуть. И пожалуйста, не обращайся со мной как со старой развалиной. Порою ты бываешь на редкость бестактным, Эдуард…
Тут Луиза замолчала. Посверлив гневными очами Эдуарда, она взялась за Жислен. Смерив всю ее взглядом, от тщательно уложенных смоляных волос до черных открытых туфелек, она посмотрела ей в глаза и с сарказмом произнесла:
— Поделом мне, буду знать, как доверяться друзьям.
С этими словами она удалилась, призывая свою горничную. К невероятному изумлению Кристиана, Жислен и Эдуард украдкой виновато переглянулись. Ничего себе!
И теперь после всех этих сцен они собрались на торжественную трапезу. Комната утопала в цветах, в огромных вазах красовались розы, жасмин, веточки мимозы и цветущих апельсинов — одуряющие, сладкие ароматы. Длинный стол был освещен четырьмя серебряными канделябрами; сервиз — лиможского фарфора. И — гробовая тишина. Луиза в бархате и розоватом жемчуге; Жислен в броском алом наряде; Кристиан в зеленом бархатном смокинге и с шелковой канареечного цвета бабочкой на шее; и Эдуард — в собственных мыслях и совершенно отрешенный от сидящих за столом. Этот кошмар длился целый час. Все было до того нелепо, что Кристиан едва сдерживал смех и успел за этот час основательно набраться. Он взглянул на Эдуарда и почувствовал уколы совести. Даже перестал себе подливать. А впрочем, какая разница? В подпитии он или в перепитии, кому какое дело — за роскошным столом царили ледяная враждебность и подозрительность.
Кристиану показалось, что Луиза решила освоить новую роль: сварливой властной старухи, только клюки с серебряным набалдашником недоставало. Кристиан с ужасом представил эту ведьму лет эдак через пять, будет стучать этой самой клюкой в пол, превращая жизнь близких в ад. Сейчас ей шестьдесят семь; говорят, в последние десять лет ее любовные интрижки стали менее регулярными. Чует, старая, что от ее неотразимости остались жалкие крохи, как не чуять, пора, пора осваивать новое амплуа — взамен роковой соблазнительницы. Кристиану подумалось, что он впервые за долгие годы их знакомства обратил внимание на возраст Луизы. Стареет, с тоской вздохнул он, — все мы стареем. Мне самому через два года стукнет сорок, полжизни как не бывало, а может, и не пол, а больше.
Он перевел взгляд на Эдуарда — та же каменная маска, и точно воды в рот набрал. М-да. Даже Эдуард стареет на глазах. Бледный, усталый, несчастный… — я-то помню, каким он был в Оксфорде. Когда нам было по двадцать. Когда нам все было нипочем. Когда нам еще не наставила шишек жизнь…
Кристиан опустил голову, предавшись меланхолическим раздумьям о бренности всего сущего, могильных червях и эпитафиях.
Посмотрев на пригорюнившегося друга, Эдуард решил, что он здорово перебрал. Того гляди, расплачется. Жислен и его мать о чем-то яростно спорили:
— Ну что ты, дорогая. Это была Харриет Кавендиш, а происходило все в пятьдесят втором году. Она тогда вышла замуж за Бинки. Я отлично помню.
— Ты путаешь, Жислен. Я знала Харриет совсем еще девочкой. Это было в сорок восьмом, а замуж она вышла совсем не за Бинки…
— Прошу извинить меня… — Эдуард встал и во внезапно обрушившейся на него тишине пристально вгляделся в материнское лицо, в мерцающее пламя оплывающих свечей. В их неверном свете комната вдруг раскололась, стала похожа на бессмысленную груду осколков и качнулась вбок — потом все стало на место. Эдуард смотрел на стол и думал: «Вот, вот на что тратим мы нашу жизнь. На злобу. На мелкие дрязги. На никчемные посиделки. Как мы живем — сплошная суета, и так до конца наших дней».
Он с церемонной вежливостью произнес:
— Очень прошу меня извинить. Мама, Жислен, Кристиан. Вынужден покинуть ваше милое общество. Увы, дела.
Кристиан ждал, что Эдуард тотчас уйдет. Но нет, у стула матери он замедлил шаг, и лицо его просветлело. Мать и сын посмотрели друг другу в глаза, Луиза милостиво протянула Эдуарду руку. Сжав ее ладонь, Эдуард учтиво коснулся ее губами. И тут Луиза вдруг резко выдернула свою руку.
— Какой же ты эгоист, — выпалила она. — Мать только приехала, но ты верен себе — работа, работа… Ну что ж, ступай. Оставь меня одну — это в твоем духе…
— Но вы же не одна, — попытался оправдываться Эдуард, но она резко его оборвала:
— Нет, именно одна. Твоя мать — одинокая, стареющая женщина. До которой нет дела никому на свете…
— Мама, прошу. Зачем вы так… Вам же известно, что я…
— Что — ты? Какой от тебя толк? Никакого, и никогда не было. А-а… — Луиза издала жалостный стон. — В такие минуты мне ужасно недостает моего дорогого Жан-Поля… — Она прижала к глазам кружевной платочек. Не веря собственным глазам, Кристиан наблюдал за этим вконец его озадачившим спектаклем, но слезы были явно натуральные, хотя и не слишком обильные.
Эдуард промолчал, оставаясь внешне спокойным, только побледнел чуть сильнее. Замерев от неловкости, он молча смотрел на склоненную голову матери. Немного подождав, как обычно, пожелал ей спокойной ночи — будто не произошло ничего особенного. Потом вежливо поклонился, как его приучили делать в детстве. После чего развернулся и не спеша вышел из комнаты.
Примерно через два часа после этой семейной сцены, то есть около двенадцати, Жислен еще бодрствовала, стоя на террасе и вглядываясь во тьму, где угадывалось море.
По сути, званый ужин кончился, как только Эдуард вышел из-за стола. Вскорости удалилась к себе в спальню взвинченная Луиза. Жислен осталась один на один с Кристианом. Им подали кофе, и Жислен решила воспользоваться ситуацией и что-нибудь выведать. Кристиан был ей несимпатичен, но она знала, что он более остальных близок с Эдуардом, отчего бы ей его не поспрашивать, он хорошенько выпил, глядишь, хмель развяжет ему язык, который он обычно держит за зубами.
Кристиан, однако, не собирался оправдывать ее надежд. С намеренной бесцеремонностью он развалился на диванчике; одну из роскошных новеньких диванных подушек он не задумываясь сунул себе под ноги, обутые, как заметила Жислен, в старомодные залоснившиеся уже комнатные туфли из черного бархата.
— Ну вот, теперь можно и почитать, чудненько! — изрек он, покосившись на Жислен, и раскрыл потрепанную книжку. Это был Пруст, на французском. Жислен не читала Пруста и от этого разозлилась еще больше.
— Изумительная книга, — он поднял голову и взглянул на Жислен. — Каждое лето перечитываю. Сколько успеваю и если успеваю. В молодости моим самым любимым чтением было стендалевское «Красное и черное», ну еще «Воспитание чувств», до сих пор обожаю эти романы. Но теперь, когда я далеко не юноша, — он вздохнул, — а, как говорится, мужчина средних лет, меня тянет на Пруста.
— А что, английских романов вы не читаете? — довольно ехидно спросила Жислен.
— В общем, нет, — признался Кристиан, — по собственной воле не читаю.
Он с озабоченным видом принялся искать нужную страницу. Пока утонченный Кристиан пролистывал книгу, Жислен заметила, что у него имеется малоприятная привычка загибать уголки, не поздоровилось и этому зачитанному томику Пруста. Жислен поджала губы: сама она читала редко, но никогда не позволяла себе так варварски обращаться с книгами.
— Прочел уже «По направлению к Свану», — он поднял взгляд на Жислен. — Теперь добрался до «Девушек в цвету»… Бальбек… Альбертина…
— Скажите, пожалуйста!
— Пруст тонко понимает природу любви, верно? — И опять он посмотрел на Жислен неприятным взглядом, от которого ей стало не по себе. — Так где же я остановился? Ага, нашел. Кстати, замечательное место — вы наверняка его помните. Вот послушайте.
Откашлявшись, он затянул неестественно высоким тягучим голосом (Жислен терпеть не могла этой его манерности):
— «Давным-давно, еще на Елисейских полях, я догадался…» — нет, не здесь, следующий абзац, да — «…когда мы влюбляемся в женщину, мы всего лишь проецируем на нее состояние своей души, и главное не в том, насколько данная женщина достойна нашего поклонения, а в силе этого состояния…»
Чуть помолчав, он улыбнулся.
— Там дальше много чего написано, но в этом суть, вы не согласны? Читая эти строки, я частенько вспоминаю Эдуарда, только никогда ему в этом не признаюсь.
Жислен ответила ему холодно-настороженным взглядом. Она чувствовала, Кристиан намекает на что-то, о чем ей совсем не хотелось бы услышать.
— Ваш Пруст не слишком лестно отзывается о женщинах, — произнесла, помедлив, Жислен. — Но его мысль можно повернуть и по-другому. Женщины проецируют на мужчин все свои мечты и представления о жизни… — Она с невольным презрением подумала вдруг о Луизе.
— В самом деле? — На лице Кристиана мелькнула улыбка. — Я и не предполагал. Вам, конечно, лучше знать. Я-то никогда не мнил себя знатоком женщин.
С этими словами он, облегченно вздохнув, снова уставился в книжку и затих. Жислен, страшно раздосадованная, сидела рядом, гадая, на что же он намекал… ведь намекал? Она нервно зашелестела журналом. Выкурила сигарету, потом вторую. В конце концов, не выдержав, ушла, даже не сказав ему «спокойной ночи».
Она вошла в свою комнату, но разве она могла уснуть? После такого-то денечка! Одна сцена мучительней другой всплывали в ее памяти. Эдуард на берегу с Кларой, какую жестокую ревность ощутила она, увидев их вдвоем. Выволочка от Луизы, с издевательскими ее замечаниями — как же ей хотелось заткнуть рот этой ведьме, что-что, а постоять за себя она бы сумела… если бы рядом не было Эдуарда.
Мечась из угла в угол по комнате, Жислен вдруг поняла: если сегодня же, пока она еще не уехала, она не увидит Эдуарда, то сойдет с ума. Только бы побыть с ним рядом, услышать его голос, больше ей ничего не надо, уговаривала она себя, хотя воображение безжалостно увлекало ее дальше… Что же его все-таки мучает? Он ведь места себе на находит, совсем как она сама. Она чувствовала, что он переживает какой-то кризис, борется с собой; его нервозность и замкнутость напоминали ей обманчивое затишье перед грозой — нет, причина не в Луизе и не в махинациях де Бельфора…
Стоп, стоп. Луиза и де Бельфор. Прекрасный повод для разговора. В сложившихся обстоятельствах она вполне может им воспользоваться, и ее участливость не покажется неестественной.
Я больше так не могу, подумала Жислен. Не могу. В Париже, возможно, придется выжидать долгие недели, когда представится случай поговорить с ним. Нет, сейчас! Сегодня же.
По террасе, окаймляющей весь дом, она нерешительно двинулась в сторону комнаты Эдуарда. Ей припомнился давний-предавний случай. Ей было тогда пятнадцать: неуклюжий переросток с угловатыми плечами… Она была приглашена в Сен-Клу, прием устраивали в саду. Тысяча девятьсот тридцатый год. Она вспомнила, как Ксавье де Шавиньи вел под руку свою знаменитую жену, в чудном платье от «Шанель», хрупкую, изящную — очаровательную, совсем не похожую на саму Жислен, но как же ей хотелось быть именно такой! Она следила за ними через разделявший их газон: Луиза подняла голову и что-то сказала мужу. Он улыбнулся, обнял ее за талию — они не знали, что за ними наблюдают, — а потом ладонь его неспешно соскользнула к ложбинке между бедер и задержалась там. На одну секунду. Короткий миг — и они уже снова чинно шли по дорожке.
Этот интимный жест, его обыденность заставили Жислен вдруг остро ощутить свою женскую суть. Она мало что знала и понимала тогда в подобных вещах. Но смысл этого жеста поняла точно: ее собственное тело мгновенно откликнулось на него мучительной истомой. Она возжелала Ксавье де Шавиньи, всем сердцем, каждой клеточкой своего мозга, эта тайная страсть владела ею до самого замужества, потом все прошло само собой.
Тридцать два года минуло с того дня, почему же ее не оставляет чувство, будто сейчас, нарядившись в алое платье, замирая от робости, она идет по этой террасе на свидание, о котором ей мечталось в пятнадцать лет?


Комната Эдуарда располагалась в другой стороне виллы. Вот его окно, такое же, как и в ее спальне, — до пола. Наружные ставни были отворены, но внутренние прикрыты, хотя и неплотно, наверное, чтобы на свет не летела мошкара, потому что шторы задернуты не были.
В нескольких шагах от окна она остановилась. На большее храбрости не хватило. Что это она, в самом деле… бродит по темному дому, собирается ломиться к Эдуарду в комнату…
Она простояла, выжидая, минут пятнадцать. Никто не появился. Она начала зябнуть в своем шелковом платьице. Но вот на жалюзи возник чей-то силуэт, и она решилась — почти решилась, сейчас она окликнет его, но услышала, как он что-то спрашивает, и в ответ — голос Кристиана. Робость сразу улетучилась: она осторожно подошла к окну и прислушалась.
Тем временем в комнате происходило следующее. В дверном проеме возник Кристиан с Прустом под мышкой. Эдуард сидел за столом, заваленным бумагами, к которым он, совершенно очевидно, не прикасался.
Пробежавшись взглядом по нетронутым стопкам бумаг, Кристиан посмотрел на друга. Покачал головой.
— Не спишь, так я и знал. И не вздумай делать вид, что работаешь. Боже! Ну и вечерок нынче выдался! Я решил, что моему другу требуется моральная поддержка.
— Иными словами, тебе хочется коньячку. Ладно, садись, будет тебе коньячок.
Кристиан уселся поудобнее, вытянув длиннющие ноги и положив под голову сомкнутые в замок ладони.
— О господи! Когда старая ведьма уберется, будет спокойней. Глядишь, и отдохнем еще. Сегодняшний вечер очень напоминал мне пир у Борджиа, а тебе? Какая муха укусила Луизу, что с ней?
— Всего понемножку. — Эдуард пожал плечами. — Ничего нового. Будь к ней снисходительней. И добрее. Если тебе не трудно.
— Да ради бога, как скажешь. Я постараюсь, — пообещал он, принимая от Эдуарда бокал с коньяком. И, прищурившись, остро посмотрел на друга. — Ну ты-то знаешь, в чем дело? Я имею в виду тебя, а не Луизу. До меня только сегодня утром дошло. Элен во Франции. И ты знаешь об этом. Это и есть причина твоего сплина, я угадал? Да еще так близко, час езды по побережью, а если тебя пустить за руль — и того меньше. Ты торчишь на маменькиной вилле, а она здесь, под боком, в Каннах. Можно ли такое вынести? И нечего смотреть на меня волком и грозно сдвигать брови, я умолкаю. Я основательно подкрепился кларетом и Прустом, так что тебе меня не переубедить.
— Дело не только… в Каннах, — Эдуард опустился в кресло напротив. — Причин сколько угодно. Возраст сказывается. Болтовня надоела — чего только не наплетут люди. Не сердись. Я мастер нагонять тоску.
— Что верно, то верно, — весело согласился Кристиан. — И знаешь почему? Ты не умеешь плыть по течению — не дано тебе. Никуда не денешься. Ты честно пытался — не понимаю зачем. — а теперь устал. Устал просто верить — вот Пруст верить умеет. Перечитай его. Тебе полезно. — Он рывком выпрямился и склонился к Эдуарду: — Пора тебе определиться. Или выкинь эту историю из головы, или делай что-нибудь. Садись за руль своего черного мастодонта и дуй в Канны или где она там. Явись к ней и скажи: «Вот он я. Поедешь со мной?» Ну что, недурственный сценарий? — Кристиан улыбнулся.
Эдуард невольно улыбнулся ему в ответ.
— Да, не лишен достоинств, честно признаю. Есть в твоем сценарии некая мальчишеская удаль, пожалуй, это в моем вкусе.
— Еще бы не в твоем. Ты ведь и сам у нас вполне удалой мальчик. Ну не мальчик, так удалец-то точно. Под настроение, конечно. Сейчас у тебя именно такое настроение — почему бы не попытать счастья?
— Потому что я принял решение не давить. И точка. Пусть она сама выбирает. К тому же ты забыл о некоторых мелких нюансах.
— Это о муже, что ли? — Кристиан небрежно махнул рукой. — Брось! Эка важность…
— Оставим этот разговор, Кристиан. Знаю, знаю — ты хочешь мне помочь. Не надо. Правда, не стоит. У меня нет желания говорить на эту тему.
— То-то и оно.
Кристиан отхлебнул коньяку. Раскурил русскую, темного табака, сигарету и некоторое время молчал. А потом другим, уже ровным голосом переспросил:
— Ты устал верить? Устал надеяться? Я просто не знаю, как точно обозначить то состояние, в котором ты был все это время. Так я угадал?
Эдуард резко поднялся и подошел к окну, потом снова вернулся к столу.
— А как не устать? Да, иногда чувствую: больше нету сил. Легко ли верить, когда не на что опереться? Кроме воспоминаний. И собственного упрямства… — Эдуард печально улыбнулся, опять усаживаясь.
— Не пора ли покончить с этой историй? — осторожно спросил Кристиан. Эдуард в ответ покачал головой:
— Не пора. Да и вряд ли получится. Это было бы похоже на самоубийство. Такие дела. Вот тебе исчерпывающий ответ.
Друзья переглянулись; скорбно помолчав, Кристиан со вздохом произнес:
— Действительно исчерпывающий. Вообще-то я тебя понимаю. Одно мне не ясно: как тебе удается быть таким постоянным? Мой-то нрав тебе известен — порхаю этаким мотыльком…
— Не прибедняйся, ты тоже постоянен в своих привычках, — заметил Эдуард.
— О черт! Может, и так, — безо всяких экивоков, но как бы вскользь обронил Кристиан, ведь все-таки он был англичанином, да и смутился немного.
Он загасил окурок, вылил в себя остаток коньяка и поднялся.
— Ну ладно, поболтали — и будет. У меня и так сегодня масса впечатлений. Пойду спать. — Он глянул на часы. — Уже полночь минула. Надеюсь, Жислен к тебе не нагрянет? После ужина вид у нее был абсолютно обезумевший, типичная сексуально озабоченная климактеричка. Кошмарное зрелище. Впрочем, ночные визиты вроде бы не в ее стиле, однако чего на свете не бывает, верно, старина?
— Кристиан…
— Да, кстати, что у тебя с ней? Когда Луиза в гневе понеслась к себе, вы так выразительно друг на дружку посмотрели. Прямо заговорщики. Если бы я не был уверен, что даже твой подпорченный католическим воспитанием вкус не приемлет размалеванных перезрелых хищниц, то вполне…
— Не суй свой нос, куда тебя не просят, понял? Я знаю Жислен сто лет, мы вместе ра-бо-та-ем, а на днях она оказала мне неоценимую услугу, но это касается моей матери, а ты тут совершенно ни при чем.
— Понятно, вот она, ваша тайна. Пока ты думаешь, что она занимается дизайном, а не тобой…
— Кристиан, это становится смешным…
— Это тебе смешно, а ей явно не до смеха, — тут же среагировал Кристиан.
— Убежден, что ты ошибаешься. Ты недооцениваешь Жислен. У нее, может быть, множество недостатков, но она совсем не дура. И тебе прекрасно известно, что я не давал ей ни малейшего повода…
— А что, обязательно нужен повод? Ты, мой милый, тоже вроде не дурак, но это не мешает тебе быть иногда на редкость тупым.
Ответа не последовало. Друзья молча посмотрели друг на друга, и тут Кристиан, не выдержав, расхохотался. Губы Эдуарда тоже легонько дрогнули.
— Очень надеюсь, что ты ошибаешься. Очень.
— Я не ошибаюсь. Никогда. У меня нюх на такие вещи. — Кристиан двинулся к двери, но оглянулся и лукаво посмотрел на Эдуарда.
— А ведь Луиза права насчет дома, хотя ее придирки не всегда были справедливы, в целом права — ты так не считаешь? Безупречность, доведенная до абсурда, — ни уму ни сердцу. Я видел, ты даже вздрогнул от эдакого совершенства…
— Согласен. Действительно чересчур, — сказал Эдуард. — А теперь, ради бога, отправляйся-ка ты спать…
За Кристианом захлопнулась дверь. Эдуард сел за стол. Он глянул на папки с бумагами, потом опустил голову на ладони.
Жислен отпрянула от окна. Ее чуть не вырвало, но она не издала ни звука.


К завтраку Жислен оделась очень тщательно. В строгий черно-белый костюмчик из льна. А накрасилась совсем немного, не так, как обычно; она глянула в свой стакан и тут же услышала вчерашний презрительный голос Кристиана: «Размалеванная… Климактеричка». Этот мерзкий маленький извращенец Кристиан стал ей просто отвратителен. Как стал отвратителен и Эдуард де Шавиньи, неизменно вежливый, галантный Эдуард, у которого не нашлось ни одного доброго слова в ее защиту, это ли не обидней колкостей Кристиана? Эдуард, который поднял ее на смех…
Завтрак был накрыт на террасе. Жислен пришла первой, что ж, она подождет сколько нужно. Луиза наверняка и очень кстати еще в постели; она не встает раньше двенадцати. Нет, она ни за что не уйдет, пока не увидит Эдуарда, пока не бросит ему в лицо фразу, которую обдумывала полночи. Она покрутила в пальцах аппетитный рогалик, выпила две чашки кофе и наконец с мстительной радостью увидела идущих с другого конца террасы Эдуарда и Кристиана. Значит, его дружок тоже услышит ее слова — тем лучше.
Они уселись за стол. Эдуард, в кремовом полотняном костюме, был очень хорош собой: чуть загорелый, посвежевший — не то что вчера вечером.
— Доброе утро, Жислен…
— Славная погодка, — Кристиан опустился на стул. Подставил лицо солнечным лучам. Жислен не торопилась, выжидающе им улыбаясь и чувствуя, как ее раздирают злость и жгучая обида.
Она разломила второй рогалик и стала намазывать на ломтик мед, пока Эдуард расписывал возможные развлечения.
— Можно посмотреть игру в шары. Потом ленч. А после полазить по холмам…
— Согласен лазить где угодно, только не торчать на пляже. У меня идиосинкразия к пляжам…
— Когда вам выезжать, Жислен? У вас здесь есть машина?
Какие мы вежливые, какие заботливые! Жислен посмотрела на Эдуарда с ненавистью.
— Я на машине, сейчас уже поеду. Хочу навестить одного приятеля, он маклер, скупает и перепродает здешние виллы. Густав Нерваль. Вам не случалось иметь с ним дело?
А ведь неплохая идея, подумала Жислен. Как же ей раньше не пришло в голову навестить Нерваля. Он хотя бы не лицемер.
— Фамилия знакомая… но я вроде с ним не встречался, — покачал головой Эдуард.
— Милый человек, он бы вам понравился. Ой, чуть не забыла, вы и представить себе не можете… — Она выдержала паузу. — На днях Нерваль устраивал вечеринку в «Кап д'Антиб» в основном для киношного люда. Меня он тоже пригласил, и знаете, кого я там встретила? Вашу подругу.
— Мою подругу? — Эдуард мгновенно сделался неестественно спокойным.
— Элен. Помните такую? Мы с Жан-Жаком видели ее у вас на Луаре. Правда, очень-очень давно, чуть ли не в пятьдесят девятом году.
Эдуард и Кристиан ловили каждое ее слово. Жислен торжествовала. И замечательно равнодушным тоном, как бы между прочим, продолжила:
— Элен Харт. Ее теперешнее имя. Она ведь актриса — вы знали об этом? Причем, кажется, из числа новых знаменитостей. Как же она хороша! Еще лучше, чем была, насколько я могу судить по прежней встрече. Мила необыкновенно. Очень повзрослела. Я прямо-таки влюбилась в нее… Я сидела как раз рядом с ее мужем. На редкость красивый молодой человек. Само очарование. У них такая любовь, просто не сводят друг с друга глаз, трогательно невозможно. У них уже имеется ребенок — прелестная дочурка…. Надо же, как летит время…
После этих слов, в соответствии с придуманным ночью сценарием, Жислен слегка нахмурилась и будто бы с обидой добавила:
— Я, конечно же, напомнила ей о той встрече, но она совершенно о ней забыла, начисто. Представляете? Не помнит ни меня, ни тот ужин, тогда я назвала ваше имя — никакого впечатления. В этот момент к нам кто-то подошел, и мне больше не удалось с ней побеседовать. Она наверняка вспомнила бы, наверняка. Разве можно забыть тот чудный вечер и ночь. А я-то думала… Молодым свойственна забывчивость, правда? Меня иногда пугает, с какой легкостью они избавляются от прошлого… Ну да что это я разболталась. Просто подумала, может, эта встреча будет вам любопытна.
Она отодвинула тарелку и поднялась.
— Мне пора. Спешу. Из-за этой виллы я припозднилась с другими заказами. Кристиан, не очень увлекайтесь чтением! Эдуард, страшно рада была вас видеть, уверена, что Луиза… впрочем, сейчас не время обсуждать.
Она махнула рукой.
— Приятного вам отдыха.
Повернулась и ушла. Ее распирала гордость. Все вышло как по нотам, не придерешься; она очень надеялась, что от этого удара Эдуард не скоро опомнится.
Итак, Густав Нерваль, подумала Жислен, усевшись за руль щеголеватого автомобиля и включив зажигание. Все лучше, чем ее Жан-Жак. Совсем не beau ideal
type="note" l:href="#note_21">[21]
, но почему бы нет? Нерваль так Нерваль.


Кристиан с Эдуардом вслушивались в затихающее жужжание отъехавшей машины. Кристиан сказал:
— Врет. Эдуард, она же сука, безмозглая ехидная сука, конечно, врет.
— А зачем ей врать? Она же ничего не знает про Элен. Видела ее один раз. При ней я ни разу даже имени ее не упоминал.
— Ну и что. Все равно врет. Слишком уж довольный у нее вид…
Эдуард молчал.
— Думаешь, врет? — наконец выдавил он. — Может, врет. А скорее всего так оно и было. Я-то знаю. Я заранее знал, что она скажет.
Когда Жислен ушла, Эдуард вскочил на ноги. И только теперь снова сел за столик. Кристиан открыл было рот, собираясь что-то возразить, но Эдуард неожиданно жестко остановил его:
— Не нужно, Кристиан.
Кристиан послушно промолчал. Эдуард налил себе кофе. Через пару минут Кристиан все-таки не выдержал, взорвался:
— Ради бога, Эдуард. Как ты так можешь?! Хоть бы разозлился… ну я не знаю… излил бы мне душу, рассказал бы, что у тебя на уме, в буйной твоей головушке, напился бы, наконец. А что, это самое лучшее, черт возьми, лекарство. Ну не молчи ты так. Не держи этот кошмар в себе…
— Ладно.
К удивлению Кристиана, Эдуард поднялся, резко отодвинул стул.
— Неплохая мысль. Давай напьемся. Я не против. Я уже и не помню, когда в последний раз напивался. Собеседник из меня никудышный, но пить я умею. Давай на этом и сосредоточимся, договорились?


Улетали они из Ниццы; кинофестиваль закончился. В аэропорт их вез огромный лимузин, но без кондиционера: было ужасно жарко. Сидящий на заднем сиденье Тэд что-то, как всегда, насвистывал; Льюис молчал, Элен смотрела в окошко.
Уже у самого аэропорта, когда они пережидали красный свет, их нагнала ехавшая сзади машина. Элен услышала характерный хриплый рев мотора, потом увидела сбоку черный длинный автомобиль с низкой, как у всех спортивных машин, посадкой — «Астон-Мартин».
Элен почувствовала, как у нее замерло сердце. Она отчаянно рванулась вперед, вытянув шею: нет, это не его машина. Сиденья другого цвета, и за рулем совершенно незнакомый человек. Дали зеленый, и «Астон-Мартин» легко их обогнал; уже с тупым равнодушием Элен отметила, что номер у автомобиля швейцарский, а не французский.
Она прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. При виде этого черного автомобиля рухнули все старательно возводимые ею заслоны от прошлого, Эдуард заполонил ее целиком. Она слышала его голос; чувствовала его прикосновения, ощущала запах его волос и кожи. Он был сейчас близок ей, как никогда с той поры, как его нет с ней, ближе, чем в ту ночь, когда она сбежала из гостиницы на улочку Святого Юлиана. Настигнувшая ее любовь и тоска были так остры, так мучительны, что она потеряла контроль над собой, забыв на миг, где она, с кем и почему она здесь, в этом душном лимузине.
В аэропорту их окружили фоторепортеры. Только что стало известно, что «Короткая стрижка» получила «Пальмовую ветвь»; Элен получила приз за лучшее исполнение женской роли.
Репортеры щелкали аппаратами, нацелив их на Тэда Ангелини. Каждый норовил подобраться поближе к Элен. Льюиса оттеснили в сторонку, до него никому не было дела.
Репортеры что-то кричали ей — на английском, французском, итальянском; щелчки фотовспышек, щелчки затворов. Крики стали еще громче, потому что Элен явно не слушала.
Тэд, не выдержав, взял ее за руку.
— Тебя просят улыбнуться, — сказал он. — Разве ты не слышишь? Им хочется тебе что-то сказать.
— Что же? — она безжизненными глазами посмотрела на него. — Что они хотят сказать?
— То, что я тебе всегда обещал, — ответил Тэд. — Ты — звезда.
И он мягко надавил ногтем нежную кожу ее запястья.


— Отвратительно. У меня нет слов. Удивительный эгоизм и бездушие. Бросили меня одну на целый день и на полночи. Я слышала, когда вы изволили явиться, ты и твой дружок. Представляю, что вы вытворяли в Сен-Тропезе. Вы напились до беспамятства. Ты и твой дружок. Он еще и песни горланил.
Луизу чуть не трясло от злости. Она вызвала Эдуарда в свою комнату, по которой были разложены приготовленные для чемоданов вещи.
— Я уезжаю. Я немедленно возвращаюсь в Париж. А ты поступай как знаешь, можешь оставаться, можешь уезжать. Только прежде, будь так любезен, объясни мне наконец, что произошло, и не вздумай дурачить меня всякими отговорками и выдумками. Я хочу знать… Я хочу знать, что с Филиппом. Где он? За что ты его уволил? Почему я не могу никак с ним видеться? Я пыталась до него дозвониться — никто не отвечает; в его доме никого нет, даже слуг… Я требую объяснения, Эдуард. Требую… — Она едва сдерживала слезы.
— Мама…
— Я хочу знать, Эдуард! Я не желаю, чтобы со мной обращались как с малым ребенком. Кто дал тебе право? Как ты смеешь!…
— Хорошо, я скажу, — сказал Эдуард, глядя на ее подрагивающие губы. У него ломило все тело, раскалывалась голова, от солнца слезились глаза; он был небрит, и вчерашний загул совершенно не принес ему облегчения. Скорее наоборот, тоска его усилилась, он чувствовал, насколько он отчужден от самого себя, от жизни, а теперь, в довершение всего, и от собственной матери. Он не испытывал к ней злости, только холодное отвращение, возможно, поэтому он рассказал ей все без утайки, рассказал, поддавшись своему настроению.
Как только он начал говорить, Луиза села и принялась слушать, в первый раз на его памяти не прерывая его.
Как только он умолк, она вскочила на ноги, и Эдуарду показалось, что она сейчас ударит его.
— Какой же ты дурак! Как, как ты мог так поступить! Кто просил тебя вмешиваться?! Как ты посмел решать все без меня, даже не поинтересовавшись моими желаниями, моим мнением. Ты вообще-то знаешь, что натворил? Ты понимаешь хоть что-нибудь в этой жизни? Да где тебе… Ты безнадежно слеп. Безнадежно слеп, высокомерен и туп…
— Мама, я предпринял все что было можно в этой ситуации. Да, неприятно, но вы сами просили меня рассказать, и я послушался. Де Бельфор использовал для своих делишек мою компанию, а еще он использовал вас…
— Ты думаешь, я не знала? — наседала она, незаметно для себя переходя на крик. — Ты думаешь, я настолько глупа? Конечно, думаешь. Но я не дурочка. Ты слышишь? Я знаю, что представляет собой Филипп де Бельфор, я сразу его раскусила. Ну и пусть, пусть он такой. Да, ему нужны были мои деньги, мое положение… что из этого? Не он первый, отнюдь… Ну и пусть. Главное, что он был рядом. Дарил мне приятные пустячки. Присылал цветы. Звонил. Присылал за мной машину. С ним я снова почувствовала себя молодой, уверенной в себе — я была счастлива.
— Ну если это все, что вам требуется для счастья, то очень скоро вы снова будете счастливы, мама.
И тут она его ударила: пощечина обожгла его щеку. Чтобы сделать это, Луизе пришлось привстать на цыпочки, а когда она отпрянула, по лицу ее катились слезы, она содрогалась от негодования.
— Ты не понимаешь. И никогда не сможешь понять. Ты не понимаешь, что значит любить, не дано тебе… У тебя нет ни сердца, ни воображения. Жан-Поль был далеко не ангел, но он стоил тысячи таких, как ты, сухарей, — и я любила его поэтому, и все женщины были от него без ума. Он был открытым, добрым, щедрым человеком, с ним было весело — не то что с тобой. Назови хоть одну женщину, которой нужен был ты, а не твое имя и положение. Что? Не можешь? Ничего удивительного. Потому что выйти за тебя замуж — все равно что взять в мужья робота, автомат…
Эдуард отшатнулся.
— Неправда. Вы зря так говорите… Неправда. Ведь Изобел…
— Что Изобел?! — Луиза вскинула голову. — Даже Изобел оставила тебя на потом, когда не оставалось ничего получше.
Эдуард ошарашенно замер. Он вдруг снова почувствовал себя мальчишкой. Луиза всегда это умела — нанести удар в самое больное место, так чтобы от боли и негодования он не смог произнести ни слова. Луиза поняла, что ей удалось глубоко его ранить; торжество и злорадство отразились на ее лице. Он успел их увидеть, но почти в тот же миг рот ее страдальчески округлился:
— Он был последним моим шансом, — простонала Луиза. — Я уже немолода. Да, Филипп был последним моим шансом, и ты лишил меня этого шанса, ты все испортил, ты испортил мне жизнь, ты всегда все портишь… Как же я ненавижу тебя за это! Я ненавижу тебя, Эдуард! И никогда тебе не прощу…
Глаза ее засверкали от слез, щеки окрасились ярким румянцем — на миг она снова помолодела. Точно сквозь дымку Эдуард увидел, как его мать, благоухая розами, входит в детскую, услышал неровный ее смех… Он накрыл рукой глаза, и видение исчезло.
— У вас был однажды шанс — мой отец, — сказал он ледяным тоном. — Но этот шанс вы упустили безвозвратно.
Резко отшатнувшись, он двинулся к двери, слыша, как Луиза хохочет ему вслед.


Он вышел из дома, спустился по террасе на берег, и там, совершенно неожиданно, на него нахлынули воспоминания об Элен. Он явственно ощущал ее присутствие, слышал ее голос, чувствовал прикосновение ее руки, улавливал нежный аромат кожи и волос. Ему не нужно было прикладывать для этого никаких усилий, все получалось само собой. Секунду назад он был вне себя от ярости и боли, но стоило появиться Элен, и все чудесным образом изменилось. Слова Луизы потеряли всякий смысл, он снова обрел прежнюю уверенность в себе, прежнее непоколебимое спокойствие.
Он не хотел знать, откуда пришла эта уверенность, он боялся анализировать ее причины. Глядя на воду, он торопливо подумал: «Только бы ничего не изменилось».


Он опасался, что уверенность, возникшая так неожиданно, так же неожиданно и исчезнет. С ним это уже было: на какое-то время он обретал былую легкость и бодрость духа, но потом все снова становилось на свои места. Однако на этот раз ощущение подъема, испытанное им на берегу, не проходило. Возможно, он просто достиг предела, за которым больше ничего не было; и, когда он решил, что положение безнадежно, какая-то сила вдруг подхватила его и понесла за собой. Кристиан не без ехидства предположил, что ему помогла ночная попойка. Отчасти, наверное, так оно и было, хотя решающее значение имела, конечно, не попойка, а предшествующие события и особенно сцена с Луизой. Ее обвинения так потрясли Эдуарда, что он мгновенно излечился от меланхолии и снова почувствовал себя свободным.
— Она показала мне оборотную сторону любви, — объяснил он Кристиану.
На что тот, насмешливо фыркнув, ответил:
— А я, представь себе, только с этой стороной любви и знаком.
Изменения, происходящие с Эдуардом, сбивали Кристиана с толку. Вначале он принял их с энтузиазмом, но, когда они уехали из Сен-Тропеза и занялись обычными делами, энтузиазм его стал постепенно угасать.
Кристиан ненавидел однообразие, оно нагоняло на него тоску. Он, конечно, обрадовался, увидев, что кризис миновал, но обрадовался бы еще больше, если бы за первым кризисом тут же последовал второй.
Летом он несколько раз встречался с Эдуардом в Лондоне и Париже; однажды они столкнулись в Нью-Йорке, куда каждый приехал по своей надобности. Кристиан не мог не видеть, что Эдуард изменился в лучшую сторону, что он снова обрел прежнее спокойствие и невозмутимость. Ему было приятно, что его друг не выглядит таким несчастным, как раньше, но он хотел бы, чтобы в жизни Эдуарда было побольше неожиданностей, взлетов, падений, и тогда, как ему казалось, его уверенность приобрела бы более естественный характер. Ему претила непоколебимая безмятежность Эдуарда, смахивающая, по его мнению, на самодовольство. Когда же Эдуард с улыбкой отмел это определение, он выдвинул новое, более точное — фатализм.
— Берегись, Эдуард, — предостерегал он, — это начало конца. Тебе срочно нужно изменить образ жизни.
Эдуард, который знал, что Кристиан только что выпутался из очередного любовного приключения, выслушал его совет с полнейшим хладнокровием.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Актриса - Боумен Салли

Разделы:
* * *Льюис и эленЭдуардЭлен и льюис

Ваши комментарии
к роману Актриса - Боумен Салли



OOO4EN KLEVO!!!!!!!!
Актриса - Боумен СаллиNASTYA
23.07.2011, 20.12





Книга отличная,но почему не до конца (((((
Актриса - Боумен СаллиЕкатерина
24.04.2012, 19.44





Екатерина, продолжение в 4-й книге из данной серии "Дестини" - называется "Всё возможно"!
Актриса - Боумен СаллиПсихолог
24.04.2012, 20.41





10+. Великолепный роман. rn"Не стоит жить прошлым и будущем. В прошлом уже никого нет, а в будущем, ещё пока никого нет. Нужно жить настоящим."rnПоступки героев наталкивают на эту мысль. Ах, если бы они жили настоящим, - все могло бы быть по-другому.
Актриса - Боумен СаллиНюша
25.02.2016, 15.54





10+. Великолепный роман. rn"Не стоит жить прошлым и будущем. В прошлом уже никого нет, а в будущем, ещё пока никого нет. Нужно жить настоящим."rnПоступки героев наталкивают на эту мысль. Ах, если бы они жили настоящим, - все могло бы быть по-другому.
Актриса - Боумен СаллиНюша
25.02.2016, 15.54





Несусветная тягомотина и муть, что такого клевого здесь нашли - не понятно.
Актриса - Боумен СаллиНинель
28.11.2016, 18.28





Несусветная тягомотина и муть, что такого клевого здесь нашли - не понятно.
Актриса - Боумен СаллиНинель
28.11.2016, 18.28








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100