Читать онлайн Актриса, автора - Боумен Салли, Раздел - ЛЬЮИС И ЭЛЕН в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Актриса - Боумен Салли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 40)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Актриса - Боумен Салли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Актриса - Боумен Салли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Боумен Салли

Актриса

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЛЬЮИС И ЭЛЕН

Лондон — Париж
1959-1960
— На днях я собираюсь на ленч в новый итальянский ресторанчик, помнишь, я говорил тебе о нем.
Пойдем, а? Компания будет потрясающая.
— Спасибо, Льюис, мне не хочется.
— У меня билеты в «Ковент-Гарден» завтра на вечер. За ними все охотятся. Поет Каллас. Я тебя приглашаю.
— Спасибо, Льюис, мне не хочется.
— А сегодня в Олбани вечеринка, нас с тобой пригласили. Между прочим, это один из знаменитых лондонских домов. Там стоит побывать.
— Нет, Льюис. В самом деле не хочется. Ежегодный бал охотников в Оксфорде. Открытие ночного клуба в Мейфэре. Джазовый мюзикл на Честерской площади, по пьесе новоявленного модного драматурга, подвизающегося в театре «Ройял корт». Завтрак в Брайтоне. Бал в Дорчестере… После долгих месяцев затворничества в Париже, потом в Риме Льюис жадно наверстывал упущенное.
— В Глендиннингской галерее вернисаж для узкого круга. Обещают шампанское. Новые работы Соренсона. Говорят, потрясающие.
— Льюис, не уговаривай. Не пойду. К тому же завтра утром я должна позировать Энн.
— Подумаешь! Скажи, что не можешь. Не было печали, черти накачали эту самую Энн. Берегись, типичная лесбиянка.
— Льюис.
— Ну ладно, может, и не лесбиянка, просто вид у нее такой. Я не выношу ее.
— Но мы ведь живем в ее доме…
— В коттеджике, тут негде повернуться. Да я едва ее знаю. Ума не приложу, на кой мы ей сдались? И я-то хорош, клюнул на эту конуру…
— А мне нравится. Тихо. Спокойно.
— Да ведь тут собачий холод. Матрас на моей кровати жесткий как камень. В последний раз битый час не мог набрать воды в ванну, нацедил на самое донышко, чуть тепленькая.
— Зато камин есть. Замечательная вещь. А у меня постель очень удобная.
Льюис чуть покраснел. Наступило неловкое молчание. После подобных фразочек он терялся в догадках: она действительно так невинна или просто хочет его подразнить?..
На другой день он продолжил уговоры, теперь о переезде.
— Давай переберемся в «Ритц», закажем двойной номер. Кто нас тут держит? Отпразднуем там Рождество.
— Нет, нет. Ты переезжай, если хочешь, а я останусь.
— Нет уж. Мне велено за тобой присматривать. За тобой глаз да глаз. Еще сбежишь, как тогда, в Париже.
— Никуда я не денусь, Льюис. Ты же сам видишь. Это ты у нас уходишь, приходишь, я-то все время тут.
— Мне хочется, чтобы ты увидела Лондон. И чтобы Лондон увидел тебя. Неужели не скучно — торчать дни напролет в этой конурке? Так пойдешь в итальянский ресторанчик? Совсем скромный ленч. Ну очень тебя прошу…
— Не уговаривай. Мне хочется побыть одной.
— Понимаю. Причуды в духе Греты Гарбо.
— Если и причуды, то мои собственные, Льюис. Льюис больше не приставал. Но назавтра он снова приглашал ее с собой. И так изо дня в день. Он не отступал, терпеливо уговаривал. Премьера нового мюзикла. Вечеринка на пароходе. Прием у американского посла. Банкет в Гилдхолле. Прием у Шавиньи, будет представлена новая коллекция ювелирных работ Выспянского.
— Нет, Льюис, — все тот же равнодушный отказ в ответ на приглашения, ни при одном имени голос ее не дрогнул.
Так и шло. Льюис уходил один, на следующий день она иногда просила рассказать его о минувшем вечере. О банкете в Гилдхолле. И о приеме у де Шавиньи. Льюис улыбнулся:
— Шампанским поили потрясающим. За шампанское ручаюсь. Все сливки общества были там, как и следовало ожидать.
— Ну а сама коллекция? Вещи красивые? — спросила Элен, тут же вспомнив, как Эдуард показывал ей образцы.
— Наверное, — Льюис пожал плечами. — Я не слишком в этом разбираюсь. Потрясающие рубины. Дамы просто обмирали над этими рубинами, хотя все как одна были увешаны драгоценностями. Кавендиши — я с ними ходил туда — ухнули там все свои сбережения. Вообще-то они на драгоценности не падки. Еще бы, одна страховка чего стоит. Кавендиши предпочитают носить стразы. А вообще, — он состроил одну из своих бостонских гримас, — слишком много шума. Сам де Шавиньи тоже присутствовал, естественно с дамой, дизайнер, ее, кажется, зовут Жислен, фамилию не помню, в Нью-Йорке большой спрос на ее работы, так вот, на ней был целый бриллиантовый ошейник, бедняжка не могла повернуть голову. Люси Кавендиш сказала, что эта Жислен ужасно расстроила ее мать, затмив своим ошейником их семейные бриллиантовые реликвии аж из дома Романовых…
— Жислен Бельмон-Лаон, — вдруг произнесла Хелен. Потом чуть нахмурилась и переменила тему.
На другой день она была как-то нарочито спокойна и очень бледна. Льюис встревожился, его немного настораживало это упорное нежелание выйти из дома. Оно казалось ему все более странным. Боится кого-то или прячется?
А может, заболела, всполошился Льюис, иногда — он чувствовал — она была натянута как струна. Но неизменно твердила, что все в порядке, он напрасно волнуется; через несколько дней она действительно стала выглядеть лучше. Льюис снова стал выманивать ее из проклятого коттеджа. В этом была некая бравада: его задевало, что Хелен не огорчает его отсутствие.
Был уже конец ноября, за три недели жизни в Лондоне у них выработался определенный ритуал. Льюис готовился к очередной вылазке в свет, приглашал Хелен с собой, получал отказ. Неизменные «нет»
он выслушивал со смущением и обаятельной покорностью.
Однажды он долго не уходил, поскольку днем был приглашен на ленч. Расположившись на тахте у окна, Хелен читала «Тайме». Льюис стал собираться: надел пальто из ламы, шарф, натянул перчатки — на улице был страшный холод; Хелен даже не подняла головы. С отсутствующим видом бросила ему вслед «до свидания», и только. Но едва лишь хлопнула внизу дверь, она прильнула к окну.
Она видела его удаляющуюся спину: он шел, поглядывая на Кингз-роуд, где обычно брал такси; ветер трепал белокурые волосы; он спрятал руки в карманы. До чего элегантен, похож на англичанина больше самих англичан.
Она смотрела, пока он не исчез из вида, потом снова принялась за газету. Там был репортаж о приеме, который устроил де Шавиньи в Нью-Йорке — в честь новой коллекции, подробно и восторженно описывались работы Выспянского, была и фотография барона де Шавиньи. На снимке рядом с ним — «Жислен Бельмон-Лаон, в своем бриллиантовом колье, между прочим, только что завершившая оформление выставочного зала на Пятой авеню — тоже для де Шавиньи», писал репортер.
Она опустила газету на колени. Пока Эдуард находился в Лондоне, нервы ее были натянуты как струна. Его больше нет здесь, и слава богу, уговаривала она себя, просто замечательно. Она вяло взглянула на фотографию. Что ж, этого следовало ожидать. Ведь прошло два — да больше! — месяца. Если не Жислен, все равно рано или поздно кто-нибудь появится…
Чуть погодя она открыла газету на разделе финансов. Она взяла себе за правило просматривать этот раздел каждый день, только не при Льюисе, он бы ее непременно высмеял. Она терпеливо читала все подряд о трестах, акциях, облигациях, о наличии товаров. Не слишком понятные ей газетные столбцы почему-то действовали на нее успокаивающе, она не сомневалась, что, если постараться, обязательно научишься все это понимать. За сухими отчетами и цифрами (в них она особенно путалась) таились чьи-то драмы, рушились чьи-то жизни и карьеры, одним выпадала удача, другие неслись в бездну… как интересно. Однажды ей пришло в голову, что деньги тоже могут помочь ее реваншу, почему она раньше не догадалась? Конечно же, она вспомнила Неда Калверта, богатого негодяя из своей прежней жизни. Теперь она будет начинать чтение со сведений о хлопковой промышленности. Да, но прежде, чем думать о реванше, надо иметь хоть какие-то деньги. А у нее за душой нет ни гроша; надо, надо работать, надо что-то предпринимать. И как можно скорее.
Оставив газету, она невидящим взглядом окинула комнату. Снова ее охватили страх и отчаяние, но она заставила себя успокоиться.
На стуле лежал темно-зеленый свитер, Льюис вчера его здесь оставил. Очень дорогой свитер, она задумчиво разглядывала чудесную шерсть. Ей ничего не стоило пойти с ним на ленч. Так же как ничего не стоило уговорить его остаться дома. Достаточно одного ее слова или взгляда. Достаточно с самого первого дня, как только они уехали из Рима.
Но она слишком хорошо относилась к Льюису, и потому (она очень старалась!) он до сих пор не дождался от нее ни этого слова, ни этого взгляда. Она боялась ранить его, боялась обидеть, но ее удерживало и что-то еще, какое-то упрямство, она отчаянно цеплялась за память об Эдуарде, не решаясь покончить с коротким ослепительным счастьем, которое до сих пор давало ей силы.
Но ведь она так одинока. Ей страшно. Она посмотрела на улицу, мокрую, пустынную… И снова вспомнила о Льюисе, еще раз порадовавшись своему благоразумию, но к этой радости почему-то примешивалось сожаление.
Стало быстро смеркаться. Занавесив в половине пятого окна алыми шторами, Элен зажигала лампы и усаживалась перед черным викторианским камином. Иногда заваривала себе чай. Этот нехитрый ритуал доставлял ей удовольствие. На ее родине, в Алабаме, даже в конце года не бывало таких промозглых холодов. Однако ей нравится этот туманный мрак. И терракотовая листва лондонских платанов, и кучи мокрых листьев по краям мостовых, и схваченные утренним инеем ветви и трава, нравился самый запах лондонского воздуха с острым привкусом земли и копоти. А больше всего этот свет, серый, мягкий, это тусклое марево над Темзой.
Ей было приятно вглядываться в неспешно угасающий день, смотреть, как он все больше наливается вечерней темнотой, как зажигаются фонари, как люди, выскочив из метро, торопятся домой, пряча в воротниках зябнущие щеки. Эта будничная размеренность убаюкивала. Она надеялась, что скоро выпадет снег, ведь она видела его только на фотографиях.
В этот домик они попали неожиданно. Сначала они остановились в доме приятельницы его матери, в роскошных апартаментах на Итон-сквер. Хозяйка дома, американка по происхождению, была погружена в предрождественские хлопоты, этой шикарной даме было не до них. Элен вся сжималась от одного ее вида и от бурной светской круговерти, в которую с таким азартом готов был окунуться Льюис. Едва они завершили работу над фильмом, Элен почувствовала, как она устала, как измотаны ее нервы; все события этого безумного лета словно разом на нее навалились; в искаженном виде, чудовищно переплетаясь, они вторгались в ее сны. Единственное, что ей было нужно — теперь-то она поняла это, — очутиться в покойном месте, заползти туда, как заползает в нору раненый зверь, и, свернувшись калачиком, отлежаться.
На Итон-сквер дольше нельзя было оставаться, и тут Льюису, пребывавшему по этому поводу в раздражении, позвонила некая леди Энн Нил, художница-портретистка; Льюис едва ее знал, от общих знакомых она случайно услышала, что ему нужно жилье, она может предложить свой коттедж.
«Это неподалеку. У меня там же, за домом, студия, — объясняла она чуть резким голосом, — но я сейчас живу у подруги, так что можете воспользоваться моим коттеджем».
На следующий день они поехали взглянуть на обещанное пристанище. Осмотр скромного домика с террасой занял немного времени: две спаленки, гостиная, кухня. В спаленках медные кровати, накрытые лоскутными одеялами, тряпичные коврики и керосиновые лампы. На кухне имелась большая черная плита, шкаф с небрежно расставленным на полках старинным споудским сервизом — белый с кобальтом — и типично йоркстоунский холоднющий пол. Небольшая гостиная выглядела уютно, хотя ее и не мешало освежить; на деревянном полу старинные турецкие коврики, несколько картин на стенах и разные досочки, приспособленные под книжные полки. Слева и справа от камина — два пухлых красных кресла, а на каминной полке выстроились рядком: два фарфоровых пса, синяя стеклянная вазочка с бурыми птичьими перьями, страусиное яйцо и несколько сизых речных камушков. Ни аккуратности, ни чистоты тем более. У Льюиса вытянулось лицо, зато Элен радостно воскликнула:
— Ах, Льюис! Как здесь хорошо.
— Ну да, кукольный домик. А холод-то какой. И почему эти чертовы англичане не признают центрального отопления?
— Льюис, ну пожалуйста.
— Ну ладно, раз уж тебе здесь так нравится.
Так она убедилась в том, что знала давно: Льюис ни в чем не может ей отказать.
Переехали на следующий же день, здесь и живут теперь. Льюис являлся домой лишь для того, чтобы набраться сил для очередной вечеринки; Элен была предоставлена самой себе. Виделась только с Энн Нил, познакомились при осмотре дома, а через неделю та попросила ей позировать, Элен тогда еще, в первые же дни, поняла, как месяцы напролет ждала она, оказывается, этой уединенной жизни, то ли потому, что с детства к ней привыкла, то ли надеясь исцелиться.
Иногда она прогуливалась по набережной; а однажды ездила на автобусе в Риджентс-парк, бродила, смотрела на озеро, на уток, на пустую площадку, где летом играл джаз-оркестр.
Всматриваясь в ломаные линии веток, она слышала голос матери, ее рассказы о Лондоне, о парках, об оркестре, играющем марши и вальсы. Как не хотелось оттуда уходить, ведь мама снова была рядом.
С прогулок шла сразу в свой маленький домик и, если Льюиса дома не было — а его обычно не было, — позировала Энн, читала или просто смотрела на каминное пламя, а иногда кормила хозяйского кота; огромный, рыжий, как апельсин, он изредка к ней наведывался и, полакав молока, важно усаживался к ней на колени, не сводя с нее янтарных глазищ.
Если бы ее спросили, что хорошего в такой вот жизни, — Льюис пытался иногда под видом шутки выведать причины ее непонятного затворничества, — она бы ответила: «Мне тут покойно».
Тут она расстанется с прошлым. Тут обдумает наконец свое будущее, которое каждый день, каждую неделю напоминает о себе все больше. Надо, надо думать, не о себе, о ребенке. Ребенок Билли, ее первой любви, окончившейся так трагически. Он еще не шевелился, но она постоянно его чувствовала. Он убаюкивал ее разум, незаметно преображая и тело.
Иногда, сидя у камина, она разговаривала со своим ребенком. В Риме, когда они только приступили к съемкам, она чувствовала себя отвратительно. Ее нещадно тошнило, утром, вечером, до работы, после, из-за этого была постоянная слабость и сухость во рту. Как же плохо ей было тогда. Именно тогда, запершись вечером в одной из комнат palazzo, временном своем приюте, она писала письма Эдуарду.
Из вечера в вечер она лихорадочно пыталась на бумаге объяснить то, что не решалась сказать ему в Париже. Эти письма она не отсылала, никогда их не перечитывала, просто запирала в ящике стола.
Работа над фильмом шла своим чередом, и вдруг что-то изменилось. Тэд как-то сказал: «Доверяй себе». Эти слова придали ей силы, не только для съемок, но и для одиноких вечеров в palazzo.
В один такой вечер, примерно через месяц с начала съемок, она извлекла из стола груду неотосланных писем, бросила их в камин и подожгла. На следующий день почему-то прекратилась тошнота, будто ее тело и разум поняли, что она теперь совсем другая. Недомогание прошло совершенно, чем больше она работала, тем лучше себя чувствовала, откуда что бралось.
Но как только съемки кончились, как только они уехали из Рима, старые душевные раны и страх перед будущим дали о себе знать. Оставившие ее было парижские ночные кошмары возобновились, из ночи в ночь терзая ее ужасными видениями.
Она держит в объятиях Билли; нет, это, оказывается, Эдуард, это Эдуард умирает, истекая кровью. Во всех снах мама — танцует под песенку о синери, глядя перед собой невидящими фиалковыми глазами. Снова начал сниться Нед, в том самом белом костюме, он ведет ее в спальню жены, называя женой ее, Элен, наконец-то она попалась, бормочет он, наконец-то она его… навсегда… Элен смотрит на Неда, на уставленный сверкающими бутылками туалетный столик, хорошо бы схватить слепящую бликами бутылку и убить его… есть, схватила!… но стеклянная бутылка вдруг превращается в бриллиант; какой же он холодный, но как он жжет ее…
Она боится этих снов, как хочет поделиться с кем-нибудь своими страхами, но с кем? С Энн? С Льюисом? Нет, только не это.
Днем было не так страшно, но все-таки страшно. И этот постоянный страх тоже ее пугал: она должна преодолеть себя, она должна быть сильной — ради ребенка.
Она чувствовала, как все больше узнает своего ребенка: он стал уже ее другом и хранителем ее тайн. Она знала его вкусы и привычки, вот так, заранее, как знала даже день, когда он в ней появился: 16 июля, конечно 16 июля, ведь в этот день погиб Билли. Потому что благодаря этому ребенку Билли не умер — они не сумели убить его.
— Я должна успокоиться, я должна быть сильной, — чуть не вслух твердила она иногда, раскачиваясь в такт словам и осторожно прижимая ладони к животу. Должна быть сильной — ради ребенка, ради Билли. Надо все время думать о Билли — это очень и очень важно, ведь ребенок никогда его не увидит… Она изо всех сил старалась не думать об Эдуарде, и когда он — вопреки ее стараниям — снова заполонял ее мысли, она чувствовала себя виноватой.
И за это чувство она тоже себя ненавидела, почти так же, как за страх перед кошмарами. Сейчас ей некогда быть виноватой; за ощущением вины скрывалось слишком многое. Это ощущение пришпоривало ее мятущийся ум, заставляло выискивать лазейки, подталкивало к неизбежному выбору, и она старалась спрятаться от этой неизбежности.
— Ребенок Билли, ребенок Билли, — твердила она как литанию. Отгородившись занавесками от мира, она направлялась к камину. Два усердно повторяемых слова усмиряли строптивые мысли, помогали сосредоточиться на будущем.
Но нужно было не просто сосредоточиться, а скорее что-нибудь придумать. Что-нибудь вполне конкретное.
Эти мысли не оставляли ее и в тот день, когда Льюис долго торчал на званом обеде. Когда он вернулся, был уже вечер, промозглый, дождливый. На ходу стаскивая с себя шарф и роскошные перчатки, он вошел в озаренную янтарными отсветами огня гостиную, весело проклиная английский климат, протянул к камину озябшие пальцы и вдруг, взглянув на Элен, осекся на полуслове.
Она сидела на коврике перед камином. Как часто, глядя на него, она видела перед собой кого-то другого — он сразу это чувствовал, — словно за его спиной кто-то прятался. Но сейчас огромные серые глаза с пристальным вниманием смотрели на него, на Льюиса… Сняв плащ и промокшие ботинки, он, притихнув, опустился рядом.
Сегодня ему еще предстоял поход в театр и на очередной ужин; Элен знала об этом. Они переглянулись; Элен опустила глаза, темные ресницы легли на слабо заалевшие щеки. Льюис пересел поближе к теплу.
— Тебе обязательно нужно уходить? — произнесла наконец Элен очень ровным голосом.
Льюиса пронзила нестерпимая радость; как будто он бежал, бежал вверх по ступенькам бесконечного эскалатора и вдруг — совершенно неожиданно — в какой-то момент удалось спрыгнуть.
— Нет, нет, — поспешно ответил он. — На улице так противно. Совсем не обязательно куда-то тащиться.
Элен подняла глаза; как быстро он сдался… она смущенно улыбнулась.
В этот момент мысль ее работала на редкость четко: она молода, у нее нет денег, у ее будущего ребенка нет отца. Она с холодным спокойствием взвешивала судьбу своего ребенка и судьбу Льюиса, как оказалось, человека очень ранимого, он теперь совсем не похож на того самоуверенного красавчика первых дней их знакомства, того было не грех и ранить.
По лицу ее совершенно невозможно было догадаться об этих старательных расчетах; пристально на нее взглянув, Льюис решил, что она обрадовалась, просто стесняется ему признаться. Странный, незнакомый трепет охватил его — трепет счастья.
Еще ни слова не было сказано, но в этот миг их жизнь стала другой.
Три недели спустя, ближе к Рождеству, повалил густой снег. Проснувшись, Элен никак не могла понять, отчего в спальне так светло. Она кинулась отдергивать шторы.
Было совсем раннее утро, и снег лежал еще нетронутым. Она смотрела на этот новый, сверкающий под яркими лучами мир. И, глядя на непорочно чистое утро, она впервые ощутила, как в ней шевельнулся ребенок.
Элен замерла, прижав руки к тугому животу. Какое странное ощущение, совсем не похоже на то, что пишут в книгах, а может, ей показалось? Но это повторилось снова: слабый трепет, как трепещет птичка, когда берешь ее в ладони; трепет ее плоти, и уже не только ее. Это слабое биение вызвало острое желание защитить себя и ребенка, настолько острое, что она расплакалась. Чуть позже, позируя Энн, она спросила, нет ли у нее на примете хорошего доктора. Гинеколога, чуть помедлив, уточнила она.
Энн молчала. Потом оторвалась от мольберта и выпрямилась, держа кисть на весу. Ее неправильное личико с умными пытливыми глазами повернулось к Элен.
— Есть. Правда, этот ублюдок обожает изображать из себя святошу. Но слывет хорошим специалистом.
После недолгой паузы Энн принялась опять атаковать холст точными быстрыми мазками. И ни слова больше — что значит англичанка, подумала Элен. Она завтра же отправится к этому специалисту, мистеру Фоксворту, в его приемную на Харли-стрит. Только Льюису не нужно об этом знать.


Мистер Фоксворт был высок и замечательно элегантен. На нем была серая с жумчужным отливом тройка, серый с жемчужным отливом галстук, заколотый жемчужной булавкой. На лацкане желтела чайная роза, он что-то писал, сидя за отполированным до блеска столом. На стене ровным рядочком висели английские пейзажи, заботливо освещенные, вернее, пейзажики, ненавязчиво гармонирующие со скучноватыми, но безупречно «ампирными» обоями. Элен не сводила глаз с картинок, в то время как мистер Фоксворт с интересом изучал собственный стол. Он расспрашивал Элен о месячных и явно был недоволен ее ответами. Ей никогда еще не приходилось обсуждать подобные вещи с мужчиной; щеки ее горели от стыда.
Задав последний вопрос, он тяжело вздохнул, давая понять, что женщины, стало быть и Элен, существа непостижимые и эта их таинственность порядком успела ему надоесть. Он велел пройти в смотровую, сестра все ей объяснит. Потом он ее осмотрит, скорбным голосом сообщил он, явно тяготясь предстоящим осмотром.
Разговор с медсестрой был коротким.
— Все с себя снимайте, и трусы тоже. Халат на вешалке.
Элен послушно все сняла. Когда она облачилась в зеленый хлопковый халат, сестра подвела ее к узкой кушетке, застланной белой бумагой. В ногах кушетки были прикреплены какие-то странные штуки, похожие на перевернутые стремена: Элен почувствовала брезгливость. Но тут медсестра нажала кнопку звонка, и почти сразу вошел мистер Фоксворт.
Глядя куда-то поверх ее головы, он взял в руку нечто вроде парикмахерских щипцов, одной рукой, обтянутой резиновой перчаткой, он держал эти щипцы, другой ловко обследовал ее лоно.
— Сначала будет немного холодно. Постарайтесь расслабиться, — сказал он, единственные его слова за весь осмотр.
В ответ на просьбу расслабиться Элен мгновенно напряглась. Мистер Фоксворт раздраженно покрутил у «щипцов» какой-то винтик, проверил, хорошо ли закрепилось, и взглянул на медсестру. Потом он положил ноги Элен на подножники. Она закрыла глаза.
Когда она решилась открыть их, мистер Фоксворт уже стягивал перчатки. Он их скомкал, швырнул в корзину. Потом, сдвинув выше ее легкий халатик, осторожно ощупал ее живот и груди, опять глядя куда-то в пространство. Элен всей кожей ощущала его неприязнь и никак не могла понять, в чем причина. В том, что она не замужем? Интересно, почтенных матерей семейства он осматривает с такой же недовольной миной? Услыхав, как медсестра называет ее «мисс Крейг», Элен поняла, что угадала.
Его безмолвная брезгливая неприязнь наполнила ее ужасом. Нужно было надеть обручальное кольцо, разыгрывая из себя замужнюю даму, — лучше так, чем эта непробиваемая броня пренебрежения.
Будто заклейменная, она снова вошла в кабинет. Мистер Фоксворт что-то записывал, кивком пригласив ее сесть. Поставив наконец точку, он вперил в нее строгие глаза и, осторожно подбирая слова (так обычно разговаривают взрослые с детьми), начал:
— Мисс Крейг. Беременность обычно длится сорок недель. Сегодня двадцать второе декабря. У вас, я полагаю, девятнадцать недель. Точнее я сказать не могу, поскольку вы не назвали сроков последней менструации. — Он помолчал. — Обязан вас предупредить: если вы намерены прервать беременность, я ничем не смогу вам помочь. Закон суров. При сроке более двенадцати недель — а у вас более — возможность прерывания исключена… вы меня понимаете, мисс Крейг?
Элен решилась посмотреть ему в глаза. О чем он говорит? Она старалась понять и не могла.
— Прерывания? — переспросила она. — Вы имеете в виду аборт? Но я не собираюсь делать аборт, я хочу иметь ребенка.
Мистер Фоксворт поджал губы. Слово «аборт» он воспринимал очень болезненно. Он слегка отодвинул настольный календарь.
— Конечно, конечно. — «Так я тебе и поверил», — звучало в этом вежливом успокаивающем голосе.
— Вы просто хотели узнать, все ли у вас в порядке. Вам следовало бы прийти раньше. Но не беда, здоровье у вас отменное. Мы с вами можем довольно точно определить день родов, примерно четвертое мая — весенний ребенок. Лучшая пора, то-то радость для каждой мамочки. — При этих словах лицо его невольно прояснилось, но тут же снова стало строгим, будто только сейчас он понял, что его апробированные замечания насчет «радости для каждой мамочки» не всегда уместны. — Приди вы месяца три назад, тогда у вас еще был выбор и вы могли решать, что лучше для вас и вашего ребенка. Ну а теперь… — Лицо его стало очень серьезным. — Мисс Крейг, вы не подумывали о том, чтобы доверить кому-нибудь заботу о будущем ребенке? — спросил он как бы между прочим.
У Элен пересохло во рту; с вежливо отсутствующим видом доктор украдкой разглядывал ее. На ней было суконное пальтишко, недавно купленное. Она поняла, что мистеру Фоксворту ясно одно — пальтишко у нее очень дешевое. И вот из-за этого несчастного пальто он смеет с ней так разговаривать. Из-за пальто и из-за того, что она не замужем. С ненавистью и отвращением посмотрела она на его вежливое лицо и вспомнила мать. Неужели тот докторишко из Монтгомери, который делал ей аборт, так же смотрел на ее маму?
В эту минуту она пообещала себе, в который раз пообещала, но теперь наверняка: с ней больше не случится ничего подобного. Никогда в жизни ей не придется бегать к гинекологу. И чего бы ей это ни стоило, ее ребенку не придется пережить такое детство, как у нее, ее ребенок не будет знать этой болезненной, страшно уязвимой гордости — вечной спутницы нищеты. Элен поднялась со стула.
— Я же сказала вам, что хочу иметь ребенка. И меня совершенно не интересуют приюты, приемные родители и тому подобное.
Элен вскинула голову. Но мистер Фоксворт даже не взглянул на нее, снова погрузившись в свои записи.
Элен смотрела на его склоненную голову с аккуратно зачесанными седыми висками, на серый с жемчужными отливом костюм и думала: «Старикашка злится, что согласился меня принять. Если бы я не назвала имени Энн Нил, когда звонила сюда, а главное — ее титула, он наверняка бы мне отказал».
Однако на этот раз она не угадала. Мистер Фоксворт думал о сроках ее беременности. За долгие годы он привык, что все женщины, ступив на порог его кабинета, тут же начинают лгать, так мило, так натурально; лгут, глядя ему в глаза — как только он просит назвать дни последней менструации. Лгут все: и молодые, и дамы в возрасте, одни улыбаются, другие рыдают. С одной-единственной целью — убедить его, что сроки беременности позволяют им избавиться от нежеланного ребенка, они знают, как строги в этом отношении английские законы. Эти богатые светские дамочки, как правило, очень упрямы, и, когда он спокойно говорит им, что они — увы — ошиблись, они свирепеют. Боже, какой оскорбленный у них бывает вид…
А такого в его практике еще не бывало: пациентка пытается набавить себе сроки. Эта мисс Крейг совсем заморочила ему голову, твердит, что у нее пять месяцев, что забеременела в середине июля. Чепуха какая-то, странная особа. Действительно странная, когда он стал убеждать ее, что такой срок просто невозможен, она не слушала. Заставляла себя не слушать.
Мистер Фоксворт обиженно поджал губы. Он лечит женщин, такая уж у него профессия, однако он далеко не в восторге от женского пола. Удивительные существа, если им что-то не нравится, они с готовностью извращают совершенно очевидные факты, особенно факты своей интимной жизни. Вот и эта мисс Крейг: вбила себе в голову, что отец ребенка тот, кого она таковым считает, а не настоящий.
Что ж, знавал он и такие случаи. Нет, ни один мужчина, даже имеющий законную супругу, не может быть уверен в своем отцовстве; среди его знакомых имелись гордые своими сыновьями и дочерьми отцы, на самом деле не имеющие чести быть таковыми; но что замечательно — женщины ухитрялись совершенно выкинуть из головы сие пикантное обстоятельство; объявив мужа отцом, они искренне в это верили.
М-да, он, кажется, отвлекся, где там эта девица. Однако как у нас сверкают глазки, какой румянец и вид такой независимый. Мистеру Фоксворту это совсем не понравилось; сама почти ребенок, не замужем — ей следовало бы держаться скромнее и вообще чуть не плакать.
В отместку он, оттянув белейший манжет, демонстративно посмотрел на часы. Ага, прикусила губу. Разжав наконец стиснутые руки, она поблагодарила его. Поблагодарила очень любезно, но в голосе ее явно была ирония, вы только подумайте!
Он довольно резко спросил, все ли она поняла, на что она только улыбнулась и вежливо поинтересовалась, сколько с нее за визит. Мистер Фоксворт почувствовал себя очень неуютно. Девица определенно издевалась, вряд ли ей неизвестно, что подобные вещи спрашивать неприлично. Он слегка покраснел и, поспешно встав из-за стола, пробормотал, чтобы она оставила свой адрес у секретаря.
— Извещение на оплату будет выслано незамедлительно, — добавил он с неохотой: деньги он брал немалые и предпочитал избегать этой щекотливой темы. Элен вышла из кабинета. Спустилась по широкой, очень респектабельной лестнице, толкнула тяжелую дверь и, одолев ступеньки высокого крыльца, очутилась на Харли-стрит. В этот момент подкатило такси; высокий средних лет мужчина, осторожно придерживая дверцу, помог выбраться своей спутнице, очень хорошенькой, в меховой шубке, она неловко оперлась на его руку и рассмеялась. У нее был круглый, большой уже живот.
Элен поплотней запахнула свое тонкое пальтишко и подняла воротник, заслоняясь от ветра. Она смотрела, как мужчина и женщина поднимаются по ступенькам, даже ее не заметив… Решительно шагнув к кромке тротуара, она махнула таксисту.
Значит, четвертого мая. Эта мысль преследовала ее неотступно, надо немедленно что-то предпринимать. Назвав шоферу адрес, она еще раз посмотрела сквозь стекло на тех мужчину и женщину, наклонилась к шоферу и велела ехать побыстрее.
Льюис был наверху в спальне, когда в прихожей хлопнула дверь. Он переодевался, собираясь уходить. Настроение было неважное. Его раздражала эта холодная комната. Раздражал этот покатый потолок, мало подходящий для человека ростом в метр девяносто. Его раздражали бесконечные звонки Тэда, нудившего по телефону, что пора и честь знать, пора возвращаться в Париж. Его раздражала Элен, которая ужасно беспокоилась о фильме и могла часами обсуждать с Тэдом эту «Ночную игру». Его раздражала девица, которую он вызвался сопровождать сегодня на ужин с танцами в особняк на Беркли-сквер. Но больше всего его раздражал он сам. Что-то с ним творилось, но он никак не мог понять, что именно, и совершенно не мог с этим — неизвестно чем — совладать.
Услышав внизу шаги, он почему-то замер, потом надел туго накрахмаленную нарядную сорочку и, взяв в руки черный галстук, стал с недовольным видом разглядывать в зеркале свою весьма привлекательную физиономию. На черта сдались ему эти танцы. Позвонить, что ли, девице, отказаться? Да уже поздно отказываться. А если ему хочется остаться дома? Странно, странно, в последнее время его так и тянуло сюда, в этот несуразный коттедж. Его пугала невесть откуда взявшаяся тяга к домоседству: такого за ним раньше не водилось. Только в тот, один-единственный, раз Элен попросила его остаться. Льюис насупился; нет, он все-таки пойдет, и стал тщательно завязывать галстук. Ему было все труднее оставаться с ней наедине, но оставаться хотелось, мучительно хотелось. Он изнемогал от желания прикоснуться к ней, взять за руку, обнять. Это желание доводило его до безумия. Но почему, если ему так хочется взять ее за руку, почему он, черт возьми, не делает этого? Не первый месяц он задает себе подобные вопросы — приходилось признаться себе.
А ответа все не находилось. Единственное, что он понял за это время, — его хваленая неотразимость не стоит и ломаного гроша. Хелен это не нужно. А что нужно?
Сунув руки в рукава черного смокинга, он рывком натянул его на плечи. Из зеркала на него пялился какой-то незнакомый тип. Да, да, он совершенно был не похож на себя. Незаметно он становился совсем другим, меняясь день ото дня, и это тоже каким-то непостижимым образом было связано с Хелен. Если бы хоть крошечный намек на поощрение с ее стороны… Получалось, что только Хелен могла освободить его от наваждения, сделать его самим собой.
Льюис не любил копаться в себе. Все эти «если бы» да «кабы» без его ведома выбрались из закоулков его сознания, оттуда, где хранились давным-давно забытые юношеские мечты. Ну нет, он не поддастся, пусть отправляются на место: в набитый всяким романтическим хламом закуток. Ему и так тошно. Льюис стал спускаться в прихожую. Надо срочно лечиться, тем более что у него имеются испытанные средства, не подведут и на этот раз.
Хелен не остановила его, зато сделала то, чего не случалось раньше. Когда он отворил дверь, Хелен церемонно протянула ему шарф, сама обмотала этот шарф вокруг его шеи. Рука ее легко касалась его подбородка, Льюис ощутил аромат только что вымытых волос и свежей кожи. Поднявшись на цыпочки, Хелен поцеловала его в щеку.
С помутившейся головой Льюис вышел на улицу. Он едва помнил, что намеревался срочно лечиться, что его ждет какая-то девица и танцы. Увидев такси, он опрометью к нему бросился, не давая себе времени вернуться назад.
— Мэйфер, — бросил он шоферу и, откинувшись на спинку сиденья, немного пришел в себя. Набирая скорость, машина понеслась по Слоун-стрит; ему стало вдруг легко и спокойно.
Теперь он наверняка вылечится, решил он. На этот раз лечение поможет. Сейчас около семи. Вино, ужин, танцы, а в одиннадцать, не позже, лучше, если еще раньше, он намерен быть в постели.


В десять танцы прервали ради ужина. В зал для банкетов набилась куча молодых, страшно галдящих, запакованных во фраки англичан, вдоль стен роились разгоряченные танцами debutantes и post-debutantes
type="note" l:href="#note_1">[1]
.
Льюис протискивался к длинному, шикарно сервированному столу. Сплошные деликатесы. Крабы, перепелиные яйца, заливное из говяжьей вырезки; на дальнем конце стола высились пирамиды фруктов, шпили из винного желе, в серебряных блюдах щербет и мороженое. Его сосед ухватил перепелиное яйцо и в тот же миг его уничтожил. Льюис и оглянуться не успел, как опорожнили судок с черной икрой, только что целенькие аппетитные крабы были растерзаны.
Льюис вспотел от жары и был зол ужасно. Выбираясь из толпы, он уперся локтем в ребра какому-то англичанину. Тарелки пришлось держать над головой, одну для себя, другую для экс-дебютантки, отловленной им на сегодня. Вышколенный официант положил на тарелки по крабьей клешне, плюхнув сверху горчичного майонезу. Потом добавил лососины с пожухлым огурцом; ну и хватит, тарелка не резиновая, решил Льюис.
Он стал пробиваться к своей экс-дебютанточке, которая мило щебетала с приятелем, совершенно не подозревая, какой сюрприз ее ждет позже. Милашка. Розовое до пят шифоновое платьице, белые лайковые перчатки, тесно облегающие всю руку, лишь у самых плеч виднелся обнаженный, аппетитно округлый кусочек. Увидев Льюиса, она отстегнула на перчатках пуговки и быстренько их сняла.
— А-а… лосось, — она состроила разочарованную рожицу. — А мне хочется мяса.
— Уже расхватали, — соврал Льюис.
— Вот жалость. И икры не осталось? Льюис скрипнул зубами.
— Не стоит падать духом, — бодро сказал он. — Пойду раздобуду шампанского.
— Чем не стоит падать? — спросила девица, видимо решив, что сразила его своим остроумием, поскольку и она, и ее приятель буквально покатились со смеху.
Состроив свирепую мину, Льюис приготовился брать приступом стол с напитками. Ему предстояло одолеть препятствие толщиной примерно в четыре средней упитанности англичанина.
Уже взяв старт, он вдруг остановился. На фига нужна ему вся эта толчея; да и вообще, никто ему тут не нужен, он из чистого упрямства не уходил домой. Раз решил, надо довести дело до конца, зря, что ль, связался.
Он успел обследовать все укромные закутки, прикидывая, что бы можно было использовать как спальню; оказалось, только ванну, этажом выше. Не бог весть что, но она, по крайней мере, запирается изнутри. Ибо все ключи от спален, обнаружил Льюис, были припрятаны; англичашки-то смотри какие сообразительные.
Он прислонился к колонне, выжидая, когда можно будет разжиться шампанским. Раньше у него с женщинами проблем не было. Он вспомнил прошлое. Чьи-то смутные лица, чьи-то тела; он и имен-то почти не помнил, еще бы, его романы были так быстротечны. Он предпочитал женщин постарше — была у него одна такая, в то лето на мысе Код, она годилась ему в матери. Самый длинный его роман — целых полтора месяца. Преподавала литературу в женском колледже; а ему преподавала другой предмет: эрогенные зоны и прочие сексуальные премудрости. «Не торопись, Льюис. Еще медленней. Разве тебе это не нравится?…»
Льюис пригорюнился. Эти слова, внезапно всплывшие в памяти, заставили его сердце дрогнуть, наверно, потому, что были искренними. Да ладно, при своей просветительнице он тоже задержался не слишком долго.
Хуже всего иметь дело с интеллектуалками. Единожды придя к такому заключению, он избегал женщин своего круга. Очень пресные. Куда лучше шлюшки с Таймс-сквер или танцовщицы из балтиморских ночных клубов, они умели его завести, они так ворковали над его мускулистым телом, так хохотали над его акцентом, готовые за двадцать лишних долларов ублажить его, как не снилось их морячкам. А что? Зато они не врали и ужасно смешили его солеными словечками. Как сейчас видит он себя в постели с двумя разноцветными подружками, справа черная, слева белая, а он посередине, ох и веселились они, вспоминая смачные шуточки Джека Дэниелса.
— Не дрейфь, милый, — подбадривала негритяночка, — разве твоя мамочка никогда не угощала тебя сандвичами с шоколадом?
— У тех сандвичей был несколько другой вкус, — ответил Льюис, тиская сразу обеих.
От их подначек он, помнится, страшно возбудился; девицы лизались и ерзали, наставив ему засосов, а у него перед глазами было, как ни странно, ошеломленное мамино лицо. Он был ненасытен, неутомимо качаясь меж услужливых бедер, будто тысячу лет копил вожделение. «Ну и силен же ты, парень, — сказала тогда черненькая, — только свистни, я согласна и так, без денег…»
Больше он с ней не виделся. Он напрочь забыл, как она выглядела, но помнил, как ему было приятно; совокупляясь с ней, он словно мстил кому-то. И слова ее он тоже, конечно, помнил.
Льюис встряхнул головой. Наконец-то можно было получить два бокала теплого шампанского.
Странно все-таки, удивлялся он, лиц не помню, а что говорили, помню.
Между тем часы показывали уже без пятнадцати одиннадцать, и он поспешил подняться к священному алтарю, то бишь в облюбованную им ванную. Льюису и раньше доводилось заниматься любовью в ванной, чего, вероятно, не случалось с его партнершей. Он сумел влить в нее достаточно шампанского, так что она шла за ним, почти не артачась. Однако, только он запер дверь, девица забеспокоилась. Потянувшись к ней, он тупо подумал: «У меня в запасе всего пятнадцать минут». Пока он ее целовал, все шло гладко. Целуя, он тщательно обследовал шифоновое платье — никаких лазеек.
Декольте было обнадеживающе низким, зато имелся непроницаемый корсаж. Льюис произвел предварительную разведку, и ладонь его уткнулась в броню из китового уса. Юбка касалась пола. Льюису удалось задрать ее до колена и проникнуть внутрь. Он нащупал круглую ляжку и край нейлонового чулка. Так, спокойно, металлический замочек чулочной резинки. Поцелуи его стали еще горячее, а рука поднялась чуть выше. На ней небось этот проклятый тугой пояс, никакой любви не захочешь. Льюису приходилось извлекать девиц из такого пояса, задача не из легких. Он оставил в покое ее подол, решив сосредоточиться на грудях, соблазнительно приподнятых корсажем — нахохлились под его ладонями, точно голубки.
Льюис отнюдь не сгорал от страсти. В глубине души он знал, что ему вовсе не так уж хочется выделывать эти трюки, но раз он затеял эту историю, надо довести ее до конца. Одиннадцать часов. Еще минута — и встанет, внушал он себе. Он снова принялся оглоушивать ее поцелуями, и она наконец-то раскраснелась и задышала чаще; он решился незаметно передвинуть руку внутрь декольте.
Но девица была начеку и, оскорбленно фыркнув, отбросила его ладонь.
— Грязный америкашка. Ты соображаешь, что делаешь?
Гордо отступив назад, она вздернула свой длинный английский носик.
Льюис пожал плечами и сунул руки в карманы.
— Ты же пошла со мной. — Он с наглой ленцой улыбнулся. — И увидела, что я запираю дверь. Так что же тебя не устраивает?
Он тоже хватанул приличную дозу шампанского, вполне достаточную для столь веских доводов. Но девицу они почему-то не убедили. Она смерила Льюиса испепеляющим взглядом.
— Неужто ты воображаешь, — ее слегка покачивало от хмеля, — неужели ты воображаешь, что я подарю свою девственность какому-то америкашке в ванной?
— Ну и что же тебя не устраивает? Моя национальность или помещение?
Она собиралась еще раз пронзить его гневным взглядом, но оттаяла и рассмеялась.
— У тебя железные нервы, Льюис. Честное слово. Льюис прикидывал дальнейший план действий.
Очевидно одно: сколько бы он ни старался, сегодня он может рассчитывать только на отпор, и очень энергичный, такие вот дела. Ему дозволено ухаживать, дозволено целовать. А больше ни-ни. Перспектива не слишком заманчивая.
Их взгляды встретились. А славненькая, она нравилась Льюису, он честно ухаживал за ней целых две недели. Он вздохнул. Хмель и досада развязали ему язык.
— Почему бы не попробовать? — пытался убедить он. — В конце концов, неужели девственность такая невероятная ценность?
К его приятному удивлению, вопрос ее не шокировал; он догадывался, что она и сама себе не раз им задавалась. Сдвинув брови, она старательно обдумывала ответ.
— Не знаю, что тебе сказать. — Она помолчала. — Наверно, я согласилась бы, если бы ты любил меня.
— Вот умница, просто грандиозно. — Он вдруг почувствовал страшную усталость и прислонился к стене. — Может, еще поженимся или хотя бы обручимся?
Она расхохоталась.
— Не валяй дурака. Это наши мамы забивали себе голову всякими глупостями.
— Отлично. Стало быть, ты человек прогрессивный. В известной степени.
— Ну слушай. Если бы я любила тебя — тогда другое дело, — великодушно утешила она. — И еще если бы не боялась влипнуть, мало ли что… — она слегка покраснела. — Но ведь я не люблю тебя, и ты меня не любишь. А просто так я не хочу.
— С тобой все ясно. — Льюис вздохнул. — Звучит убедительно. От и до. — Он оторвался от стены. — Ну а если просто так, неужели не интересно?
— Нет, Льюис, — она снова рассмеялась, — просто так не надо.
— Любовь, говоришь, нужна, а?
— В ней-то и загвоздка, — сказала она совершенно серьезно. — Когда любовь, все это выглядит совсем по-другому.
— По-другому? Неужели? — Он был еще пьян, но потихоньку хмель улетучивался, и он вдруг начал вникать в смысл их разговора. Он торжественно кивнул. — Тогда и воспринимается все по-другому? — задумчиво спросил он. — Ну а если… если мы… или я… в общем, если кто-то из нас…
— Это мое мнение, — сказала она не очень уверенно. — А ты как думаешь?
— Не знаю, — Льюис вздохнул. — Никогда не влюблялся.
Девушка недоверчиво на него взглянула.
— Ты сказал, что тебе двадцать пять лет?
— Ну и что из этого?
— Льюис, ты гнусный соблазнитель, — выпалила она, устремляясь к двери.
— Ну какой из меня соблазнитель, — вяло отбивался он. Туман в голове рассеивался все больше, и настроение вдруг стало просто замечательным.
— Не отпирайся. Только гнусный соблазнитель мог додуматься до ванной.
И вдруг он понял, что девица-то права, как же он раньше не догадался! И тут же завопил:
— Ты права! Ты абсолютно права! — Он решительно отпер дверь.
— Льюис, ты пьян, — строго сказала она, но, не выдержав, улыбнулась:
— Так и быть, я тебя прощаю.
Шурша шифоном, она выскользнула из ванной комнаты, а он вдумывался в их разговор. Со стороны лестницы сюда доносились звуки «Венского вальса». Как чудесна была эта музыка и как чудесно, что он понял целительную силу любви и готов ждать ее, — оба чуда слились воедино.
Он взглянул на часы. Одиннадцать. И тут до него дошло. Он же любит Хелен! Ясно как день. Вот почему он сам не свой которую неделю, вот почему не находит себе места. И как он не додумался, не понял самого главного.
Потрясающе! Он любит ее! А он-то раскис: все у него плохо. Наоборот — все замечательно.
На середине лестницы Льюис остановился. Отсюда хорошо было видно танцующих. Он залюбовался: платья дам мерцали точно драгоценности или, напротив, были воздушны и нежны словно цветы, тускло-серебряные, золотистые, желтые, как лепестки нарциссов, алые, черные, светящиеся лунной голубизной, багряно-розовые… развевались длинные юбки и фрачные фалды — кавалеры с важным и решительным видом кружили дам. Казалось, они парят, не касаясь пола, — точно звезды или планеты, величественные, прекрасные.
Одевшись, он вынырнул из уютного светлого тепла на Беркли-сквер, холодную, слабо освещенную, по-ночному пустую. Он понял: ему было дано откровение. Он жаждал подвигов. Например, пройти несколько миль пешком, что он и совершил: по Пиккадилли, мимо еще более темного Грин-парка, через Найтбридж, потом на юг, к реке. Ноги его в вечерних, на тонкой подошве туфлях совершенно закоченели, но он этого не замечал. Как, впрочем, не замечал, куда они несут его. Ну да, ну перебрал немного.
Льюис лукавил и знал, что лукавит. Совсем не от шампанского — превосходного «Боллинджера» — у него кружилась голова и замирало сердце, имелась куда более веская причина. Бешено вертящийся калейдоскоп его жизни наконец остановился: все кусочки, все самые мелкие бессмысленные осколки соединились, волшебно преобразившись в дивной красоты узор. Он не спеша вошел в дом. Было за полночь, и свет не горел. Льюис снял пальто, шарф, скинул мокрые туфли. В одних носках, стараясь не шуметь, поднялся по узким ступенькам наверх. Обмирая от счастья и ужаса, подергал дверь в спальню Хелен — незаперто…
Льюис отворил дверь и крадучись вошел. Хелен забыла задвинуть шторы; лунный свет и снеговая белизна наполнили темную комнату серебристыми тенями — совсем как на негативе.
Льюис робко приблизился к широкой медной кровати и стал смотреть на спящую Элен. Длинные пряди разметались по подушке; стрельчатая тень от ресниц легла на щеки, тихим и легким было дыхание, одна рука безвольно лежала поверх одеяла. Сквозь молочную белизну кожи проступали голубоватые жилки. Рука и плечо были голыми. Значит, она спала без сорочки.
Он смотрел на Хелен и не переставал поражаться своей щенячьей глупости и упрямству, ведь из-за этого и еще из-за какого-то непонятного страха он ничего не замечал. Все старался преодолеть себя, дурак. Дрожащими пальцами он осторожно потянул простынку.
Розовые простыни отливали в лунном свете перламутром. Тело Хелен, заветные его долы и вершины, плавные чистые линии, было сейчас бледно-палевым; розовато-лиловые, легкие, точно дымка, тени — под грудью и между бедер. Она слегка шевельнулась, видно, почувствовала холод, и снова замерла.
Льюис весь задрожал, не от холода, его он почти не замечал, его била дрожь от мучительного волнения. Он стал раздеваться, чувствуя себя то ли захватчиком, то ли язычником, поклоняющимся своему божеству.
Все с себя сняв, он лег рядом, боясь случайно прикоснуться к ней ледяной кожей, но сам он весь горел от внутреннего жара. С пылающим мозгом он долго еще на нее смотрел, потом протянул руку. Его пальцы ласково обвели овал лица, коснулись ресниц, влажных полураскрытых губ.
Рука его скользнула к ямке на шее, воровато погладила упругую грудь. Нежная теплота и покорность этого тела, не ведающего, что его ласкают, все сильнее разжигали кровь. Наклонив голову, он приник к ее губам, ощутив тепло сонного дыхания. После, придя в себя, он охватил ладонями ее груди, втянул губами розовый сосок и нежно его пососал, потом второй. Почувствовав, как нежные бугорки твердеют под его языком, Льюис тихо застонал. Хелен продолжала спать.
Он осмелился прижаться бедром к ее ноге. Тело его мучительно-сладко напряглось, жар усилился, ему казалось, что он грезит. Он снова принялся ласкать ее тело, самыми кончиками пальцев, точно слепец. Медленно скользя по слабой крутизне бедра, пальцы постепенно приблизились к лиловой дымчатой тени между ног, туда, где курчавились волоски, с заветного мыска ладонь переместилась ниже, лаская бедра изнутри… какая нежная здесь кожа, точно шелк.
Тихонько вздохнув, Хелен повернулась во сне набок, ее груди прикоснулись к его груди, а его сведенные желанием чресла оказались притиснутыми к шелковистым ляжкам.
У Льюиса помутилось в голове. Он словно завис на страшной высоте, готовый низвергнуться в манящую черную пучину; еще раз погладил теплую кожу — и понесся в кипящий внизу водоворот, подхваченный на лету циклоном переполнившего его чувства. Не помня себя, он раздвинул сонные бедра.
Он вошел в нее сразу, почти незаметным толчком, одним-единственным. Ощутив себя в ней, он ошеломленно замер, лихорадочно пытаясь осмыслить свое состояние. Вожделенное единство, сладко омраченное чувством вины из-за совершенного святотатства; непостижимое слияние чистоты и греховности волновало его до безумия. Любовь и похоть — одновременно, такого он еще не испытывал. Ослепительный свет и греховное черное пламя, и невозможно понять, где свет, а где пламя: тело его томилось, пульсируя каждым нервом. Не двигаться, продлить эту сладкую муку… но разве можно удержаться… он тихонечко качнулся и снова замер.
Еще один, с трудом сдерживаемый толчок бедер — словно белые крылья затрепетали в мозгу, и его настиг последний миг наслаждения. Острого, как нож, только что пропоровший ему артерию, и вот уже фонтаном брызнула кровь из его жил… он сейчас умрет.
Тело его все еще вздрагивало, мокрое от пота. Зарывшись лицом между ее грудей, он услышал чей-то голос, кажется, его собственный, потерянно твердивший: «Боже мой, милосердный боже». Когда сердце его постепенно угомонилось, он отодвинулся и вскоре незаметно погрузился в сон.
Элен подождала, когда он окончательно уснет. Теперь можно открыть глаза и даже его обнять. Что ж, рано или поздно это все равно должно было случиться. Лучше уж так, как сегодня, хоть и пришлось немного схитрить.
Она прикоснулась к белокурой гриве. «Нет, я не изменила, — уговаривала она себя. — Просто мне приснился сон».
Утром Льюис проснулся первым. Выскользнув из постели, он подскочил к двери и, пролетев в мгновение ока узкую лесенку — чем не юный могучий бог! — с ликованием оросил унитаз в тесной и холодной ванной комнатке.
Ужас, восторг и волнение владели им одновременно. Совершенно голый, он носился по ступеням туда-сюда, не замечая холода. Он был теперь иным, точно родился заново. А прежний Льюис умер, раз — и нет его, вместо него появился совершенно новый человек. Этому человеку подвластно все, он могущественен и хорош собой, весь мир у него на ладони.
Для новорожденного Льюиса больше не существовало трудностей — силы у него теперь хоть отбавляй. Он с улыбкой вспомнил своих любимых детских героев из дешевых комиксов: они шутя передвигали горы, вмиг расправлялись со злом и умели преодолевать земное притяжение. Сегодня он тоже был суперменом и запросто порхал по квартире.
Он вернулся в спальню и забрался в постель. Как только он потянул на себя простыню, Хелен открыла глаза. Их взгляды встретились.
«Только ни о чем не спрашивай», — мысленно взмолился Льюис. То, что произошло, было так сказочно, так невероятно, вопросы все испортят, разрушат очарование… «Но неужели она действительно спала?» — пронеслось в его голове, и, точно услышав его мысль, Хелен с медленной улыбкой произнесла:
— Ночью я видела один сон…
— Это был не сон, — нетерпеливо перебил ее Льюис. — Ты же знаешь, что не сон…
— Конечно, знаю, — сказала она, обнимая его; Льюису послышалось в ее голосе едва заметное сожаление.
И все-таки это был сон, те пять дней и ночей, долгий прекрасный сон, вспоминал потом Льюис.
Они промелькнули очень быстро, но в памяти его было живо каждое мгновение, он видел эти мгновения точно наяву, можно было бы их потрогать. Он знал с самого начала, что эти мгновения останутся с ним навсегда и часто будут вспоминаться. Так и случилось. Несмотря ни на что, он с благодарностью возвращался потом в эти дни, когда жизнь его обрела смысл.
Все пять дней они были одни, самый счастливый — третий — пришелся как раз на Рождество. Льюис отключил телефон, не желая, чтобы Тэд вторгался в их идиллию. Они заперли дверь, решив никому не открывать. Они подчинялись только своим желаниям, ели, когда хотели, спали утром и днем, а ночью не смыкали глаз. Для них не существовало ничего, кроме любви и наслаждения.
Только в сочельник, ближе к вечеру, они вдруг вспомнили: ведь завтра Рождество! Они торопливо нацепили на себя одежду и, крепко держась за руки, с хохотом выскочили на улицу. Праздновать так праздновать; пробежавшись по магазинам, они раздобыли все необходимое, напрасно Хелен боялась, что в конце дня магазинные полки будут пусты.
Они купили елочку, а к ней игрушки и мишуру. Они накупили яблок, фиников, каштанов, и еще виноград, и еще сливовый компот в роскошных банках. А индюшкой можно было бы накормить человек двадцать, они еле втиснули ее в духовку. Да, еще оберточную бумагу, свечи, картонную Вифлеемскую звезду, баночку икры, крекеры в золотой и в красной обертке со всякими шутливыми прибаутками. И, конечно, подарки. Что это были за подарки! Льюис велел таксисту ехать к «Харродзу», в огромных, нарядно украшенных к Рождеству залах почти не было покупателей. А он покупал Хелен все подряд. Поставил ее у лифта и строго-настрого приказал не оборачиваться, а сам помчался к прилавкам. Духи в матовом хрустальном флакончике. Потом купил охапку омелы и остролиста и букетик первоцветов, кучу белья, шкатулочки, отделанные атласом, шелком и дорогими кружевами. Длинное жемчужное колье с бриллиантовым замочком. Французское мыло с потрясающим ароматом, да еще в форме ракушек… Свертки уже не помещались в руках, он, подсмеиваясь над собой, ронял их: пока он поднимал один, падал другой. А он, дурак, все боялся довериться своему вкусу, тогда, в Риме. Вкус у него что надо, и любая цена ему нипочем! Не имея ни малейшего представления о размере, он стал выбирать ночную сорочку, показывая на пальцах длину и объем, размахивал руками и хохотал как одержимый. Продавщица тоже улыбалась: раскрасневшийся, с растрепавшимися волосами, Льюис был неотразим; она сразу поняла, человек влюблен, и не сердилась на его бестолковость. Так какую же, белую или черную? Девически-скромную или вызывающе-соблазнительную? Недолго думая, Льюис попросил завернуть обе.
Когда он с огромной, чуть не выше головы, горой свертков вернулся к лифту, Хелен там не было. Он весь помертвел, чувствуя, как от ужаса сжимается сердце…
И вдруг через бесконечное это мгновение он увидел, что она, смущенно краснея, спешит к нему навстречу — и тоже с кипой свертков. Радость от того, что она не исчезла, была настолько острой, что он не мог ждать, рванулся к ней — и остановился посреди огромного торгового зала, твердя только: «Милая ты моя, милая ты моя», лифтер даже отвел взгляд.
А вечером они наряжали елку, так старались, развесили игрушки, ленты, потом блестящую мишуру. Растопив камин, задернули занавески и потушили лампы, одну только оставили гореть. Этот уютный полумрак волшебно преобразил комнатушку с обитыми дешевым плюшем креслами и с ветхими ковриками. Она перестала быть чужой, теперь это была их с Хелен комната.
Они не подумали, что, кроме индюшки, нужно было купить и холодных закусок, поэтому пировали с одной икрой, намазывая ее на тосты… вот так, пировали, сидя у камина, не разжимая рук, любуясь елочкой и болтая.
Льюис пытался рассказать о себе, понимая, что словами мало что можно объяснить. Рассказал о бесконечных своих страхах и неудачах, которые не слишком успешно пытался преодолеть. Как он старался быть таким, каким его хотели видеть родители, потом он сам, потом друзья, как потом он старался угодить Тэду. А теперь он понял: никому угождать не надо, теперь он стал наконец самим собой.
— Я люблю тебя, — признался он, пряча лицо в ее коленях. — Я люблю тебя, люблю.
Элен прикоснулась губами к его волосам и ласково провела по ним рукой, так мать успокаивает ребенка. А Льюиса вдруг охватил стыд. Он жаждал исповеди. Он без утайки выложил все свои подвиги. Женщины, вино, рестораны — без конца и без края. Даже говорить тошно, а ведь притворялся, что все это ему нравится; что было, того не исправить, он ее недостоин, как он теперь раскаивается…
— Ты на себя наговариваешь Льюис, — успокаивала она. — Недостоин… какая чепуха! Не придумывай. Пора ложиться спать.
Почти весь следующий день ушел на то, чтобы приготовить их гигантскую индюшку. Поскольку о картошке и прочих овощах они тоже забыли, то в качестве гарнира использовали консервированные кукурузные зерна, случайно наткнулись на банку в кухонном шкафу. Замечательно вкусная штука. У них было отличное бургундское — уж его-то Льюис не забыл; незаметно опустошив почти две бутылки, они слегка опьянели и отправились бродить по пустынным улочкам и вдоль сонно текущей реки. «Милая Темза»
type="note" l:href="#note_2">[2]
,
— приговаривал Льюис, вспомнив студенческие годы, влетевшие его семейству в немалые деньги. Он нашел руку Хелен и сжал ее пальцы.
Элен замедлила шаг, вглядываясь в воду. Наверное, она делает что-то не то, но внезапная тревога тут же показалась такой бессмысленной. Чему быть, того не миновать, стоит ли сопротивляться. Выпитое вино дурманило, убаюкивая мысли; она завороженно смотрела на почти неподвижную воду. На глаза попалась веточка, быстро пронесшаяся мимо. Оказывается, течение совсем даже и не тихое, наоборот, — она почему-то обрадовалась.
— Когда-то я жила рядом с рекой. — Она сжала его ладонь. — Холодно. Пойдем домой.
И они пошли. Придя, зажгли камин, задвинули шторы, заперли двери. Это их мир, мир, сотворенный верой; Льюис улыбнулся: неплохая мысль. Они этот мир сотворили, и они верят в него. А все остальное неважно.
Устроившись поудобней у камина, они принялись разворачивать подарки. Хелен купила ему галстук, шарф, черный кожаный бумажник, носовые платки, шелковую сорочку — даже размер угадала — и бутылку арманьяка. Она положила все это ему на колени и пристально на него посмотрела, будто боялась, что он высмеет ее.
Льюис знал, что в Париже у нее не было ни гроша, что за фильм она почти ничего не получила. Он был страшно тронут. Пока он бережно распаковывал свои свертки, она с детским нетерпением все порывалась ему помочь. Когда все их подарки были вызволены из коробок и оберточной бумаги, а коврик скрылся под ворохом кружев, шелка и атласных лент, они молча опустились на колени и переглянулись.
— Тебе нравится? Правда нравится? Ах, Льюис, мужчинам так трудно что-нибудь выбрать. — Смущенно на него посмотрев, она провела рукой по его подаркам. — Такие чудесные вещи, не то что я тебе купила. Если бы я только могла, я…
Она не знала, что сказать, Льюис взял в руки ее ладонь. Ему хотелось сказать, что самым дорогим подарком для него было бы услышать, что она любит его, больше ему ничего в этой жизни не нужно. Но он постеснялся: это прозвучало бы так неловко, так некстати…. Но по ее пытливому взгляду он понял, что она догадалась, о чем он подумал.
— Ты моя милая, — он прижался губами к теплой нежной ладони, — какая же ты милая.
А позже он попросил ее примерить обновки. Сначала они выпили немного коньяку, после чего затеянное ими переодевание воспринималось как восхитительная, а для Льюиса и невероятно возбуждающая игра. Блестящий нежно-розовый шелк оттенял матовость ее кожи. Кружева подчеркивали округлую белизну грудей. Она обвила шею жемчугом. А теперь белая ночная сорочка: сквозь тонкий шелк просвечивали темные соски и смутно угадывался треугольничек волос внизу живота. Тело Льюиса закаменело от возбуждения; не сводя с нее глаз, он в изнеможении откинулся на спину. Скинув белую сорочку, Хелен надела черную.
Перед ним очутилась совсем другая женщина; он видел, что дело не только в сорочке, но в умении самой Хелен перевоплощаться. Даже лицо ее стало другим, только что очень юное, оно стало женственно-зрелым. Как зачарованный, он смотрел на эту незнакомку с чувственно набухшими губами, с потемневшими почти до черноты, широко распахнутыми глазами; ни единой заметной глазу попытки изменить свой облик, но даже осанка стала другой, зазывно напряглась грудь. Хелен посмотрела на Льюиса; от ее глаз не могло укрыться, как его набухшая плоть рвется из брюк наружу; она улыбнулась. Потом опустилась рядом с ним на колени и стала что-то нашептывать, все время меняя голос. Льюис слушал с веселым изумлением, она просто дразнила его, он-то знал, что это она, Хелен. Но в этот миг он уже не верил самому себе, настолько неузнаваемо она переменилась, став еще более желанной, желанной невыносимо, словно не одна, а сразу несколько женщин его искушали. Его мучило желание и смутный страх. Он сжал ее лицо ладонями и наклонил к себе так, чтобы увидеть ее глаза.
— Хелен! Как тебе это удается? Как? Она улыбнулась.
— Это мой секрет. Я умею подражать голосам, манере говорить. Просто у меня хороший слух. — Она помолчала. — Могу говорить как англичанка, а могу с акцентом. С французским, итальянским, американским… — Она опустила длинные ресницы. — И с южноамериканским. Хочешь, изображу тебя?
Льюис рассмеялся.
— Меня? Неужели сможешь?
— А ты послушай. — Хелен сосредоточенно сдвинула брови и выдала ему несколько фраз. Льюис не верил собственным ушам. Точно, его резковатые гласные — по ним сразу можно узнать, что он учился в Бостонском университете, его манера говорить чуть в нос, с высокомерной растяжечкой.
— Не надо, прошу тебя, — он легонько встряхнул ее за плечи. — Ты соблазняешь меня моим собственным голосом, мне от этого как-то не по себе.
Хелен послушно замолчала и, слегка покраснев, спросила уже своим собственным голосом:
— Ты в самом деле так думаешь? Что я соблазняю тебя?
— Нет, нет. Я просто пошутил.
Он хотел ее обнять, но ее внезапно посерьезневшее лицо остановило его. Подняв руку, Хелен закрыла его рот пальцами.
— Я и не думала тебя соблазнять, Льюис, поверь. Просто я хочу, чтобы ты знал, какая я. Я не хочу лгать, Льюис, я…
От волнения у нее перехватило горло и чуть дрогнули губы, сердце Льюиса сжалось от любви и жалости, ему вдруг страшно захотелось защитить ее. Крепко прижав ее к себе, он стал целовать ее волосы, щеки, закрывшиеся под его губами глаза. Его Хелен. Сделавшаяся сразу такой родной, как же он ее любит. Он стянул с нее скользящий черный шелк и швырнул на пол. Он притянул ее к себе и тут же перед камином, прямо среди разбросанных подарков и обрывков бумаги, овладел ею. В этот раз она не осталась безучастной и, порадовавшись его наслаждению, покрывала робкими поцелуями его усталое от пережитого мига лицо.
Легко подхватив ее на руки, он отнес ее наверх в спальню. Подоткнув заботливо одеяло, лег рядом, и опять его настигло желание, и опять он окунулся в любовь. И если раньше он ощущал ее тайное сопротивление: точно невидимая сеть, оно защищало ее от его требовательного блаженства, то теперь неподатливая сеть была прорвана. С изумлением и гордостью Льюис услышал крик, но не его имя сорвалось с ее уст.
Утром — это было их четвертое утро — Хелен проснулась первой. Открыв глаза, Льюис встретил ее ласковый взгляд. Он сонно к ней потянулся и бережно обнял это теплое тело, упиваясь счастьем обладания.
Подождав, когда он окончательно проснется, Хелен стиснула узкими ладошками его лицо и заставила Льюиса посмотреть ей в глаза.
А потом она, замирая внутри от страха, очень ласково и серьезно сказала ему. Сказала сразу. Она ждет ребенка.
Он должен родиться в мае. Так доктор говорит. Она никогда больше не увидит отца ребенка, никогда. С этим покончено, и не надо об этом говорить. Льюис был потрясен. Он всмотрелся в ее лицо, потом бросил взгляд на нежную выпуклость живота. Наверно, она раздалась в талии. А в груди? Вроде незаметно. Он вышел из спальни, спустился в гостиную и, взглянув на елочку, такую невзрачную при утреннем свете, разрыдался.
Значит, она изменяла ему. Его ревность была настолько сильна, что он физически ощущал ее, будто в него вонзили нож, будто невидимое чудовище вырывало клочья из его сердца. Кто, кто тот мужчина? Как его зовут? Какой он? Хорошо бы с ним встретиться: Льюис готов был его изничтожить. А она — любила его? А он ее? Как у них все бывало? Неужели часто? И где все это происходило?
Ревность штука малодостойная. Что может быть гаже и банальней? Льюис понимал это и из-за этого понимания страдал еще сильней. Его мучило то, что он узнал, но не меньше — то, чего ему не было известно. Он посмотрел на их комнатку, и ему захотелось взвыть и крушить все подряд, все, что попадется под руку.
Он вскочил и понесся наверх. Влетев в спальню, он поднял Хелен на руки.
— Ну скажи, что ты любишь меня. Скажи. Скажи, что любишь, и я клянусь, клянусь, что наплюю на все и вся… — Он не узнавал собственный голос, глухой от волнения и боли.
— Ты мне нравишься, Льюис, — испуганно сказала она. — Очень нравишься.
Он чуть ее не ударил. «Нравишься» — и только. Приятный пустячок, подачка. Как только у нее повернулся язык. Он, не помня себя, замахнулся, но, очнувшись, выскочил из комнаты и с грохотом снова помчался вниз, чувствуя себя последним дураком и скотиной.
Он метался по комнате, пытаясь собраться с мыслями, но только рычал от боли. Захотелось напиться, он плеснул в стакан арманьяка и жадно глотнул, но потом пошел на кухню и вылил коньяк в раковину. Стал искать сигареты, три пачки были пусты, но удалось обнаружить и нераспечатанную — хорошая затяжка немного его успокоила. Он уселся, вперился взглядом в елочку и принялся обдумывать ситуацию.
Всякий, кому знакомы великодушие и жертвенность безумной любви (а Льюис был безумно влюблен и, стало быть, весьма покладист), без труда догадается о примерном ходе его мыслей. Льюис и сам знал, чем кончатся его великие раздумья. Сначала он просто простит. Потом помаленьку начнет улетучиваться ярость, по мере того как он будет изыскивать веские причины для снисхождения, тут его ум проявит редкую изобретательность, обнаружатся тысячи, миллионы обстоятельств, вынудивших Хелен так вести себя. Ее обманули, над ней надругались. Наверное, она любила того человека, но он отверг ее любовь, иначе почему она не с ним! А может, и не любила, мало ли, ошиблась, с кем не бывает — в сердце затеплилась надежда. Он нашел календарь и с маниакальной методичностью стал высчитывать недели. Это тогда, во время ее парижского исчезновения. Но она же вернулась к ним с Тэдом, сама вернулась. И опять в душе шевельнулась надежда. Льюису вдруг стало ее жаль. Он вспомнил, какой больной вид бывал у нее иногда в Риме. И еще вспомнил, что однажды, проходя мимо ее спальни в palazzo, он услышал плач. Как ей, наверно, было страшно и одиноко. Храбрая девочка, сколько пережила, подумал он, и ведь все одна. И он уже готов был обожать ее за мужество, кляня свою тупость и ненаблюдательность. В мгновение ока жалость обернулась любовью, любовь — желанием защитить. Она ведь ему доверилась, ему открылась. Он оглядел убогую комнатенку, и она снова засияла вчерашним очарованием.
Два часа проторчал он тут. Вконец продрогнув и отупев от бессмысленного пережевывания все тех же мыслей, он понял лишь одно. Он любит ее. Вот так.
Льюис поднялся в спальню. Хелен не смотрела на него. Лицо у нее было бледным и припухшим, плакала, наверно. С неуклюжей осторожностью он сел на краешек постели и взял в ладони ее руку.
Он попросил ее выйти за него замуж, взял и попросил, не мудрствуя лукаво.
Хелен молчала. Он сжал ее ладонь и близко посмотрел в глаза.
— Только не говори «нет», — умолял он. — Я люблю тебя. И несмотря ни на что, хочу, чтобы ты стала моей женой. Я думаю об этом с тех пор, как… — Он не договорил. — Неважно, что у тебя будет ребенок. Это ничего не меняет. Я позабочусь и о тебе, и о ребенке.
Правда позабочусь, Хелен. Только скажи «да». Я не вынесу твоего отказа. Я сойду с ума.
Элен стало страшно. Она догадалась, что Льюис плакал: лицо его сделалось от этого таким юным, почти мальчишеским; она вдруг увидела его и себя со стороны — двое перепуганных детей цепляются друг за дружку, спасаясь от всех.
Она твердо знала, что должна отказать. Но в тот же миг вспомнила о ребенке, представила, как будет искать работу, как будет растить его одна. Очень ясно представила свое будущее. И поняла, что не хочет, чтобы ее ребенок жил такой жизнью. Взяв Льюиса за руку, она ответила «да».


На шестой день из Парижа неожиданно нагрянул Тэд. И сразу стал барабанить в дверь, потом с шумом ввалился в прихожую — с ним в их мирок ввалился и весь остальной мир.
Льюис был еще в постели, собираясь с силами после любовных утех; навострив уши, он ждал, когда Хелен откроет дверь, и, услышав знакомый голос, застонал.
— Можешь ничего не говорить, — бросил он вновь появившейся в комнате Хелен. — Не смог прорваться по телефону и решил явиться собственной персоной.
— Ты угадал. — Она стала одеваться. Она выглядела такой, как всегда, ни капельки не располнела.
— Я все ему расскажу. — Он отшвырнул одеяло и стремительно соскочил с кровати. Потом схватил Хелен сзади за плечи и крепко обнял.
— Прямо сейчас?
— А что? Он ведь все равно узнает. Все узнает.
И пусть. Пусть знают. Я готов забраться на крышу и прокричать об этом на весь мир.
— Я вижу, что готов. Только почему-то побаиваюсь Тэда.
Что-то в ее лице заставило Льюиса промолчать. Он вспомнил ту сцену на съемках в Трастевере. Хелен никогда не говорила об этом — ни разу. Но сейчас лучше ничего не спрашивать, скорее всего какая-нибудь ерунда, при случае Хелен все ему расскажет.
Случая так и не представилось, но в то утро ничто не могло поколебать его уверенности в себе, даже присутствие Тэда. Он поцеловал Хелен, наслаждаясь ролью счастливого сообщника и тем, что Тэд ничего не знает. Он уже предвкушал, как огорошит его новостями, у бедняги челюсть отвиснет от изумления.
Ничего подобного. Когда он, обняв Хелен за талию, с лукавым равнодушием выложил свои новости, Тэд похлопал глазами — и только. Сидел себе как сидел, оглаживая кружку с чаем на жирных своих коленях. Неловко ею маневрируя, он очень светским тоном произнес:
— Иди ты. Молодцы. И когда?
Тут Льюис залился краской, жутко на себя из-за этого злясь. До него вдруг дошло, что слова «у Хелен будет ребенок, мы собираемся пожениться» означают, что он отец ребенка. Ляпнул, не подумав, все хотел утереть нос своему дружку, а теперь глупо что-то объяснять. Тэд с невозмутимым видом ждал ответа. Льюис улыбнулся:
— Что когда?
— Что, что. Свадьба когда, ребенок когда.
— Свадьба как можно скорее. А ребенок…
— Весной, — спокойно продолжила Хелен; Льюис ликовал: она подхватила его фразу, дав ему еще больше ощутить радость их тайного сообщничества.
— Потрясающе. Просто фантастика. — Тэд покончил с чаем и поднялся. — Ну рад за вас, очень рад. А теперь — о фильме. Или, говоря точнее, — о фильмах. — Улыбнувшись, он с легкой укоризной продолжил: — Между прочим, имеются некоторые сдвиги к лучшему. Я, как проклятый, вам названиваю…
Хелен и Льюис переглянулись. Он бросил взгляд на телефон: слава богу, включен. Хорошо, если Хелен удалось включить незаметно, у Тэда глаз зоркий.
Они с Хелен уселись. Тэд, естественно, размахивая руками, начал носиться по комнате. «Ночная игра», можно считать, в полном ажуре. Он здорово ее порезал. Показал Трюффо. Ну и кое-каким парижским приятелям. Все просто в шоке.
Тэд был «скромен», как всегда. «Ночная игра», по его словам, не уступает по уровню «Гражданину Кейну» Орсона Уэллса, более того, это переворот в кино. Этой картиной он сразу сделает себе имя, да и кассовые сборы, считай, обеспечены, в этом смысле он даже переплюнет Уэллса…
Довольно скоро Льюису стало скучно. Что-то подобное он уже выслушивал. Тогда в Лос-Анджелесе в первую их встречу он верил в Тэдовы прожекты безоговорочно. В Риме, когда от прожектов перешли к делу, он несколько охладел, и теперь его снова одолевали сомнения по поводу гениальности их фильма. Определенно, старик преувеличивает. Неужели он не понимает, какую несет дичь! Нет, надо самому увидеть, что они в конечном итоге испекли, какой такой шедевр. Этот скромник ни о ком, кроме себя, любимого, даже и не вспомнит. Ни слова о Хелен, будто она тут вообще ни при чем. Льюис оскорбился. Он взглянул на Хелен, их взгляды встретились. И опять он с радостью заметил, что она подумала то же самое. — Итак. — Тэд начал говорить об Анри Лебеке. Богатый бездельник из Франции, их с Льюисом знакомый, он же любитель мужчин, он же наследник порядочного состояния, нажитого его папенькой на минеральной воде. Изображает из себя мецената и вьется около киношников. Тэд познакомился с ним у Трюффо, Лебек на пару с Льюисом финансировал съемки «Игры». По пятьдесят тысяч долларов с носа. Льюис вздохнул. Если их фильм провалится, плакали его денежки. Не беда, как-нибудь переживет, и для Лебека это тоже не смертельно. Да и вообще: он же сознательно шел на риск.
Деньги Льюиса не слишком волновали, поскольку всегда имелись у него в избытке. Захотел помочь Тэду — и помог, но если его гениальный дружок снова что-то затевает, он, Льюис, пас. Хорошего понемножку. Дурак он, что ли, разбазаривать деньги на безумные затеи! Теперь не то, что раньше, теперь у него на руках Хелен и ее будущий младенец.
Но Тэд помаленьку выруливал на другую тему. Он действительно говорил о деньгах — но об огромных деньгах. К которым Льюис с Лебеком не имели никакого отношения.
— В общем, разведка донесла, что имеется уже тьма заявок на «Ночную игру». Всем он почему-то понадобился. Буквально всем. Мы в фаворе. Трюффо считает, есть резон сунуться в Канны. Можем получить прокат даже в Америке, не по всей стране, конечно, но поблизости от студенческих городков или, скажем, в некоторых нью-йоркских клубах… Это для начала. Получим, значит, эту говенную «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, и чихали мы на этот хренов Лос-Анджелес, что мы там забыли, однако стоящий прокат в Америке и кое-какая прибыль нам не повредят. Потом мы заделаем еще один фильмец, тоже здесь, в Европе, — в Лондоне скорее всего, а третий уж тогда в Америке. Там и осядем. Нечего нам писать против ветра в Европах. Если они нас поддержат, дело пойдет. Фильм под кодовым названием «Третий» вполне может стать явлением, штучной вещью. Ну а «Четвертый» вообще…
— Они нас поддержат? Да кто такие «они»? — не выдержав, перебил его Льюис, на что Тэд с оскорбленной миной изрек:
— Ты не слушаешь меня, Льюис. Я же говорил…
— Повтори еще раз, я не очень понял, о чем речь.
— Ладно, повторю, — Тэд со вздохом снова плюхнулся на кресло и со смиренным терпением начал объяснять:
— Существует компания, занимающаяся прокатом фильмов, «Сфера». Это американская компания, усек? Она дышала на ладан, а ее вдруг взяли и купили. «Партекс Петрокемикалс», — с небрежностью фокусника, достающего из шляпы кролика, уточнил Тэд. Эта компания не могла быть неизвестна Льюису, ведь он был банкирским сыном.
— Ну?
— У этого самого «Партекса» появились грандиозные планы в отношении «Сферы». Они готовы засыпать ее деньгами, Льюис. Нефтяными долларами. Они хотят поднять «Сферу» на ноги, причем не только за счет проката, но и заставить ее делать фильмы. Они готовы эти фильмы субсидировать. Мои фильмы. — Тэд самовольно ухмыльнулся. — Понимают, что к чему, а? Знают, что теперь в кино никого в Америке не затащишь, все в свои телевизоры уткнулись, кто же этого не знает? А им плевать. Чуют — а я знаю это наверняка, — что выросло новое поколение зрителей, их только умело подмани, найди подход к этим юным душам. Им до смерти надоели сериалы, всякие там «Дым пушек» и прочая чушь; дайте время, они снова побегут в киношки, как только найдется тот, кто поймет, что им нужно. Чьи фильмы будут обращены к ним. Они уже по горло сыты Джейн Рассел и дрыгающимися под музыку девицами. Дайте им настоящее кино. Крепкие американские фильмы. Такие, какие делает ваш покорный слуга.
— Положим, их у слуги негусто, один-единственный.
— Брось ехидничать, Льюис. Я ведь серьезно…
— Понял, понял, — Льюис нетерпеливо передернул плечами. — «Сфера», говоришь, и очень тебя хочет?
— Ну да, просят дать им для проката «Ночную игру» и готовы отстегнуть деньжат на следующий фильм, хоть завтра. И цифры, заметь, называют не с пятью, а с шестью нулями. Поверь, я не шучу.
— М-да, — Льюис откинулся на спинку кресла. Эта идиотская беспечность и доверчивость все сильней действовали ему на нервы. Ему ужасно захотелось поддеть его. Ведь как только речь заходила о деньгах, Тэд умел изображать из себя полного кретина, я всего лишь режиссер, чуть что твердил он тогда в Лос-Анджелесе; тогда же он и Льюиса заманил, он был ему нужен, потому что разбирался в финансах.
Льюис действительно разбирался, сек с полуслова.
Поскольку первые восемнадцать лет своей жизни с утра и до ночи слышал разговоры о финансах. Он мог с листа читать отчет о балансе. Его приучили читать «Уолл-стрит джорнел», а потом еще он выслушивал комментарии отца по поводу опубликованных в журнале материалов. Он изучал экономику в Гарварде — теорию, конечно. Да, окажись он в свое время в компании «Синклер, Лоуэлл и Уотсон», батюшка выдрессировал бы его на славу, и он бы наверняка порадовал родителя замечательными успехами на традиционном семейном поприще.
Но кинобизнес? Это вещь в себе. Еще в Лос-Анджелесе он начал вникать в финансовые кинотонкости. В Париже, прежде чем урезать бюджет «Ночной игры» до минимума и прежде чем он и Лебек выложили деньги из своего кармана, Льюис все пытался раскрутить на всю катушку связи Тэда и авторитет Лебека, пытался добыть дополнительные кредиты.
Это очень напоминало жонглирование мыльными пузырями. Сплошной шахер-махер. Попытки ускользнуть от налогов, от долговых обязательств. Изощренное лавирование. Кое-что стало до него доходить, все его бесконечные переговоры с потенциальными благодетелями кончались их обещаниями помочь, и только. Пузыри лопались один за другим.
Смакуя свой выстраданный цинизм, цинизм бывалого финансиста, Льюис резонно заметил, что весь этот треп о субсидиях ничегошеньки не значит. Пусть для начала эта его «Сфера» подпишет договор, а еще лучше — чек, вот тогда он порадуется вместе с Тэдом, сказал Льюис, поглядывая на Хелен.
Тэд сразу сник.
— Ты прав, старина, — виновато пробормотал он упавшим голосом. Льюису стало стыдно. — Я не слишком в подобных хитростях разбираюсь. Не дано мне. Видно, тот малый из «Сферы» сразу раскусил, что перед ним сосунок.
— Ну зачем уж так, — смягчился наконец Льюис. — Может, они и правда не шутят. Тем более сами сделали первый шаг. Но откуда они узнали о нашем существовании?
Тэд снова самодовольно просиял.
— У них ушки на макушке. В Европе полно свеженьких классных фильмов, а тут среди них америкашка затесался, то бишь я. И вообще, слухом земля полнится. Кто их разберет. Этот малый, Шер, видел последний вариант «Ночной игры» и очень нахваливал. Может, из вежливости. Щадил мое самолюбие.
— Прекрати валять дурака, Тэд. — Льюис резко к нему придвинулся. — Ты что, ждешь, что я разрыдаюсь от жалости? Если ему понравилось, значит, так оно и есть. Но не значит, что он готов подписать чек на кругленькую сумму для твоего очередного шедевра, предоставив тебе carte blanche
type="note" l:href="#note_3">[3]
, — вот и все.
— Я понимаю, теперь и до меня дошло. И про carte blanche тоже рано говорить. — Он украдкой посмотрел на Хелен. Потом на Льюиса. И простер к ним коротенькие ручки.
— Ты, наверно, догадался, почему я здесь? Я прошу тебя вернуться в Париж. Без тебя мне не справиться со всей этой кутерьмой. — Он перевел дух. — Потом я попробую справляться. Поедем хоть ненадолго. Раз уж, — он мотнул головой в сторону Хелен, — раз уж так получилось. Так ты согласен?
Льюис кивнул. Он знал цену этому смирению. Ведь не отстанет, пока не затащит его в самолет, и как можно скорее. Так и будет сидеть над душой, пока Льюис не согласится. Льюис посмотрел на Хелен, Хелен поймала его взгляд. Он понял, что у нее в голове те же мысли, что у него. К счастью, она заговорила первая:
— И когда ты хочешь его забрать, Тэд?
Тэд внимательно осмотрел свои ногти и негромко произнес:
— А что, если завтра?


Когда Тэд ушел, заявив, что ему совершенно необходимо обновить гардероб — то-то удивил! — Хелен и Льюис принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. Этого надо было ожидать, сказала Хелен, ведь они договаривались, что, как только Тэд доведет картину, Льюис снова начнет сводить дебиты-кредиты тэдовских творческих исканий. Просто это «как только» наступило раньше, чем они рассчитывали.
— Ты можешь поехать со мной, — сказал Льюис, обнимая ее. — Если самолет тебе опасен, поплывем на пароходе. Давай, а? Пусть Тэд только пикнет, я пошлю его к черту. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я не могу без тебя, совсем не могу…
Он прижался лицом к ее шее, потом поцеловал. А Хелен принялась мягко внушать ему, почему ей не стоит ехать с ним. Они перешли в гостиную и, усевшись в пухлые красные кресла, говорили, говорили.
Льюис был приятно взбудоражен: какие взрослые у них с Хелен проблемы. Да, она права, у него действительно будет столько дел, они почти не смогут видеться. И вообще, час на самолете — и он в Лондоне.
Как только выкроит время, прилетит к ней. А ей и впрямь лучше не трогаться с места. Здесь ей покойно и уютно. Ей нужно отдыхать, побольше думать о себе и о ребенке… Тут Льюис умолк, вновь ощутив блаженную радость сопричастности, общей тайны. Они посмотрели друг на друга.
— Тэд думает, это твой ребенок, Льюис, — Хелен прикоснулась к его руке.
— Пусть думает. Ему-то какое дело, — Льюис пожал плечами. — Это касается только нас с тобой. Нам самим важно разобраться в себе, в нашем будущем.
— Все так неожиданно. Не знаю, что сказать. И еще… что мы скажем всем остальным?
Лицо ее сделалось вдруг таким беззащитным. И Льюису в который уже раз захотелось заслонить ее собой, в такие минуты он ощущал себя настоящим мужчиной. Чем беззащитней она выглядела, тем мужественней он себе казался — естественно, а как иначе?
— Милая ты моя, — он поцеловал ее. — Я люблю тебя. Мы скоро поженимся. Я буду заботиться и о тебе и о ребенке. Он будет моим. Он уже мой. Я постараюсь быть ему хорошим отцом. А что, я люблю детей. — Льюис улыбнулся. — Я обожаю своих племянников, можешь спросить у моих сестер. Их стараниями я заимел уже полдюжины племянников и племянниц. — Он старался говорить шутливым тоном, чтобы подбодрить Хелен, но лицо его не желало слушаться, становясь все серьезнее.
— Знаешь, — смущенно продолжил он, — мне трудно об этом говорить… в общем, другие могут не понять… тот же Тэд. Лучше ничего никому не объяснять. Это касается только нас с тобой. Это наша тайна. Я не хочу, чтобы кто-нибудь совал свой нос в нашу жизнь, ведь все опошлят. Если мы знаем, на что идем, если доверяем друг другу… если любим друг друга…
Он все-таки решился выговорить это! Льюис с бьющимся сердцем смотрел на Хелен. Лицо ее ласково дрогнуло; голубые глаза сделались серыми, они всегда становились такими, если Хелен была чем-нибудь тронута или взволнована. Она прижала ладонь к его щеке.
— Наверное, нам не стоит начинать со лжи, — мягко сказала она. — Совсем не стоит.
— Это не ложь! — Льюис сжал ее руки. Он так хотел верить в это! — Не ложь, а правда, не просто твоя или моя, а наша правда. Понимаешь?
Элен взглянула на него. Она слышала, как прерывается от волнения его голос, видела, как ждут его глаза. Ей нравились эти глаза. Такие искренние — порой даже чересчур искренние, ничего не умеющие скрывать — на беду своему обладателю. Иногда он напоминал ей средневекового рыцаря, готового в блаженном безрассудстве кинуться со своим мечом на взвод автоматчиков. Она переживала за него, но недолго. Ведь это в ее честь он рвется на поле битвы, перепоясав себя мечом, она была польщена. Как же он хотел, чтобы она согласилась с его словами! Что ж, ей не впервой скрывать от мужчин свои сомнения и страхи. Она догадывалась, что в большинстве своем все мужчины похожи на Неда Калверта: ее сомнения не слишком их интересовали.
Она кивнула, послушно соглашаясь.
Льюис тут же вскочил и счастливой скороговоркой стал излагать ей свои планы на ближайшие часы и дни. Он будет звонить ей из Парижа каждый вечер.
И при малейшей возможности наезжать. Они с Тэдом всегда договорятся. Все будет замечательно, все уже замечательно, и так будет всегда. И еще у них есть сегодняшний вечер и сегодняшняя ночь, их ночь. Он и она. А пока он имеет честь пригласить ее на ужин в его любимый ресторан «Каприз». Он снял телефонную трубку и заказал столик на двоих, к восьми часам. В половине восьмого явился Тэд, и стало ясно, что от него отделаться невозможно. Льюис опять снял трубку и попросил уточнить заказ. Нет-нет, все правильно, в восемь, только пусть добавят еще один прибор.


— Да не хочу я, чтобы он торчал здесь ночью. Не хочу. Пусть выкатывается.
Вернувшись с ужина, Хелен и Льюис ретировались в кухню. А Тэд прочно обосновался на тахте в их крохотной гостиной. Часы между тем показывали полночь. За весь ужин Тэд не вымолвил ни слова, зато с отвратительной старательностью пожирал улиток, пачкая скатерть маслом и чесночной приправой. Льюис не знал, куда девать от стыда глаза. Когда к ресторану подъехало такси, на котором он с Хелен собирался вернуться домой, Тэд первым туда юркнул, Льюис ничего не успел сказать. А теперь, пригревшись у камина, он уже целый час наливался чаем. Ишь ты, в новом костюме. Хелен и Льюис украдкой наблюдали за ним из кухни, сидит себе насвистывает, уставившись в пространство близоруким взглядом. Ну и вырядился, чучело.
Во-первых, судя по его волосам и бороде, он побывал в парикмахерской. Во-вторых, обычно мутные стекла очков были тщательно протерты и в них посверкивали огненные блики. А в-третьих, куда-то подевались заношенные джинсы вкупе с пропитавшейся потом рубашкой, стоптанными башмаками и с нейлоновыми носками, издававшими специфический, рыбный почему-то запах. Перед тем как облачиться в новый костюм, Тэд явно принимал ванну.
Тэдова обновка не шла, естественно, ни в какое сравнение с вечерней экипировкой самого Льюиса, элегантного до чертиков. И однако это был костюм. Черная тройка. Брюки нещадно впивались в плотные ляжки; к тому же они были коротки и не скрывали кромки тоже коротких черных шерстяных носков. Пуговицы на жилете с трудом выдерживали напор мощного брюха; черные на шнурках ботинки ослепительно блестели. Взглянув еще раз на преобразившегося Тэда, Льюис громко застонал.
— Ш-ш-ш, услышит, — улыбнулась Хелен.
— Ну и черт с ним. Пора и честь знать. Еще одна чашка — и будет с него. Он уже три вылакал.
— Мне его попросить, или ты сам?
— Я сам, — страшным голосом сказал Льюис, — пойду и скажу. Смотри.
Он решительным шагом двинулся в гостиную, Элен шла сзади; подойдя к камину, он сунул в пухлую лапу Тэда кружку с чаем — ногти, между прочим, тоже были подозрительно чисты — и сурово изрек:
— Допивай скорее, тебе пора.
— Пора? — Тэд растерянно моргнул, потом взглянул на тахту. — Я думал, прикорну здесь…
— Зря думал. Пей и уходи. Мы с Хелен хотим побыть одни. Последняя ночь, я же уезжаю.
Льюис был горд собой. Тэд поднял голову: в очках его плясало пламя.
— Конечно, конечно. Я понял. Как я сам не додумался, болван. — Он помолчал. — А что, если где-нибудь в уголочке я…
— Нет, старик. Никаких уголочков. Хорошо?
— Хорошо.
Тэд был сама любезность. Льюис опустился в кресло напротив, усадив Хелен рядом. Закурив сигарету, он с опаской взглянул на Тэда. Почему костюм? Да еще черный?
— Я вот тут как-то думал… — начал Тэд, и Льюис озабоченно нахмурился. Эта фраза не предвещала ничего хорошего, так начинались его монологи. Только монолога сейчас не хватало, Льюис еще сдерживался.
— Я весь внимание, постарайся покороче, ладно?
— Да, да, — Тэд успокаивающе махнул пухлой ладонью. — Это очень важно. Важно для тебя. И для Хелен. Ибо думал я именно о ней. Есть один весьма существенный момент, который нам нужно оговорить. Безотлагательно. Следует решить, как мы представим Хелен зрителям. Особенно американским. Это главное. Тут требуется стратегия. Я вам не рассказывал о Грейс Келли, о том, как она завоевывала Голливуд?
— Не помню.
— Знаете, что она изобрела? Являлась к тамошним мэтрам — режиссерам, продюсерам — обязательно в белых перчатках. Белые перчатки! Черт подери! Дескать, только подступитесь! Я вам не статистка какая-нибудь! И они клюнули, Льюис, клюнули как миленькие. Такая малость, перчатки, а разговоров было… Только о ней тогда и говорили: ах, какая необыкновенная! ах, красавица! ах, в белых перчатках! Нам тоже надо придумать для Хелен нечто эдакое. Колоритный штришок. Только не белые перчатки, второй раз они не сработают.
— Я могу надеть и черные, — невинным, без тени сарказма голоском вставила Хелен. Ее реплика произвела впечатление: Льюис расхохотался, а Тэд долго не мог сообразить, что над ним издеваются. Он тоже усмехнулся, правда не слишком весело, Хелен сразила его наповал.
— У нас уже есть полезный задел. Замужество, например. Очень подходящее. Я имею в виду твою кандидатуру, Льюис, старинный род, богат, Гротон, Гарвард — подарок судьбы, а не муж. Все эти хрены с блудливыми ручонками, обожающие копаться в чужом белье, сразу сделают стойку, узнав, что ты ее муж. Гениально. Потрясающе. Сразу им и вмажем: эта женщина — высшей пробы, она прекрасна, она недоступна, абсолютно недоступна. Вот в чем вся соль. Именно в недоступности.
— Ну да, она действительно недоступна, и действительно выходит за меня замуж. Ты доволен?
— Погоди, Льюис, — Тэд встал и начал красноречиво размахивать руками. — Мы говорим не о том, что есть. Мы говорим об имидже. Если Хелен будет сниматься в наших фильмах, ей нужен подходящий имидж.
— Если? — Льюис резко поднял голову: он почувствовал, что сидящая рядом Хелен напряглась как струна. — Почему вдруг «если»? А кто говорил, что мы одна команда? Ты. Я. Хелен. «Наилучшая комбинация» — твои слова. Забыл, что прочел мне целую лекцию о преимуществах треугольников?
— Неужели прочел? — Тэд хитровато на него взглянул. — Ну да, я мог. Действительно, лучшие фильмы делаются командой из трех. Это правда, это я замечал.
— Ты это утверждал. И перечислил мне целый список фильмов. Он начинался со всякого старья, «Третий человек», «Унесенные ветром»…
— Только не «Унесенные ветром». Эту муру я никак не мог назвать.
— И еще ты говорил тогда же — кстати, до того разговора ты горячо убеждал меня в том, что студии вымирают, что только независимый от всяких студий режиссер, то есть ты сам, сумеет спасти американское кино, — так вот, ты говорил, что этому режиссеру-одиночке необходима команда. Такой же вольный, не зависимый от студии продюсер и звезда. Женщина, уточнил ты. Это верняк, говорил ты, единственно правильная основа. Если заложим верную основу, потом запросто справимся с любой задачей, с любой закавыкой. Я же помню твои слова.
Пока он говорил, бедный Тэд переминался с ноги на ногу, свирепо ему подмигивая. Смех да и только. Льюис прекрасно понимал, почему Тэд так дергается. Он очень не хотел, чтобы Хелен знала, что он делает ставку на нее. Чтобы не воображала и не слишком брыкалась, объяснил тогда ему Тэд.
Тут уже не выдержала Хелен и, нахмурившись, выжидающе повернулась к Тэду:
— Погоди, какая еще звезда? Так ты говорил Льюису о том, что тебе требуется звезда?
— Возможно, и говорил. В порядке бреда. Ну и что, разве не бывает: ни с того ни с сего человек становится звездой? — Он скользнул по Хелен осторожным взглядом.
— А еще ты говорил о легенде, — бросил Льюис, предательски подтрунивая.
— Ну, легенда. Легенды с неба не сваливаются. Их делают. — Тэд тут же ухватился за это слово. — Об этом я и говорю. Пытаюсь сказать. У нас еще не отработан имидж Хелен. Пока не отработан. Тут надо поломать голову.
Он умолк, потом снова плюхнулся на стул и отпил глоточек из переполненной чашки. Льюис хотел снова его поторопить, но осекся: Хелен ловила каждое его слово. Она не сводила с него глаз, точно Тэд был Моисеем, только что сошедшим с Синая с десятью заповедями под мышкой.
— Да, тут надо поломать голову, — почувствовав ее интерес, Тэд довольно хихикнул. — Надо продумать все до мелочей. Лицо. Прическа. Макияж. Одежда. Мы должны умело тебя подать. Стиль — классический. Кутюр. Я хочу, чтобы ты выглядела женщиной, а не желторотым подростком. Чтобы с первого взгляда было ясно: ты, что называется, предмет роскоши. Чтобы все мужики сатанели от похоти, глазея на тебя в темном кинозале. Сатанели и думали: господи, я все бы отдал за такую, но мне не видать ее как своих ушей, так холодна, так безупречна — эта игрушка мне не по карману…
— Минуточку, я… — попытался остановить его излияния Льюис. Но Тэд и ухом не повел.
— Я хочу от тебя сексуальности, ясно? Чтобы мужики сходили из-за тебя с ума, чтобы, лежа в постели со своими женами, подружками и хрен их знает с кем, они воображали, что рядом ты. Но при этом они ни на миг не должны забывать: ты — мечта и никогда до них не снизойдешь. Почему? Да потому что ты сама чистота, сама невинность. У тебя настолько невинный вид, что мужикам распирает ширинки. Это же классический вариант. Извечный парадокс истинной женственности. Синдром: Артемида и Афродита, девственница и она же шлюха…
— С меня хватит. — Льюис поднялся на ноги. Голос его был грозен. — Убирайся отсюда, Тэд, сейчас же убирайся. Я не желаю слушать всякие мерзости, и Хелен тоже.
Тэд хлопнул глазами, но с места не двинулся. На его физиономии было написано искреннее изумление. И чего я на него накинулся, виновато подумал Льюис. Ведь столько раз выслушивал уже эту муть и не дергался.
— Прости, Льюис. Хелен, ты на меня не обиделась? Я просто набросал вам некоторые идейки, объяснил, как делаются такие дела. Может, не так выразился местами. Я же не говорю, что ты на самом деле шлюха, хотя, впрочем, и не девственница…
— Тэд!.. Еще слово, еще одно слово, и я… клянусь…
— Ну что ты кипятишься, Льюис, успокойся. — Тэд глотнул чаю. — Перехожу к главному. Хелен, ты не против? Постараюсь быть кратким. Вопрос до чрезвычайности важный…
— Пусть выложит все, Льюис, — сказала Хелен, продолжая смотреть на Тэда. — А ты, ты можешь нормально объяснить, что тебе нужно?
— Уговорила. — Он, сдаваясь, поднял пухлую ладонь, Льюис снова сел. А Тэд принялся загибать пальцы на руке:
— Итак, первое: манера говорить. Тут у нас все тип-топ, но надо бы поинтересней. Слишком четкий выговор, слишком как у всех, слишком английский. Не то, совсем не то. Нам бы не мешало подпустить таинственности… Возьмем ту же Гарбо или Дитрих. Их имена завораживают — а почему? Да потому, что их не ухватишь, не втиснешь в привычные рамки. Говорят вроде по-английски — а не англичанки…
— Да ну тебя на фиг, Тэд, ясное дело, не англичанки, — не выдержал Льюис. — Одна шведка, вторая немка. При чем тут твоя чертова таинственность?
— Погоди, Льюис. Не ершись. Это ты знаешь, что одна шведка, а вторая немка. Но те, кто сидит в темноте и глазеет на экран, — не знают, а если и знают, то думают совсем о другом. О том, как она не похожа на остальных баб. Она из другого теста. Сплошная экзотика. Тайна…
— Еще раз услышу от тебя слово «тайна», Тэд, и, ей-богу, я вышвырну тебя…
— Я знаю, что он имеет в виду, — тихо сказала Хелен. — Он говорит о власти. Которую ты имеешь, если ты не такой, как все. Когда окружающие не могут тебя вычислить, понять, что ты собой представляешь…
— Разве это дает власть? — Льюис с недоверием на нее посмотрел.
— Иногда. Так мне кажется.
Тэд с интересом за ними наблюдал. Потом придвинулся ближе.
— Так о чем бишь я. Тебе, Хелен, нужно поработать над голосом. Пока есть время до следующего фильма. Он должен звучать загадочней, быть дразнящим. Чуть меньше невинности. Произношение пусть остается безупречным, но сдобрим его легким, почти неуловимым акцентом. Французским или итальянским, в общем, желательно европейским. И чуточку американского не повредит.
— Не слишком аппетитный коктейль, — Льюис повернулся к Хелен и с изумлением обнаружил, что она на полном серьезе слушает весь этот бред. — Почему бы тебе не продемонстрировать Тэду свои способности, моя милая? Ему же нужны акценты. Он и не подозревает…
Льюис тут же пожалел о своих словах, потому что Хелен вспыхнула до корней волос. А Тэд, напевая что-то, начал слишком пристально разглядывать потолок, потом пол.
— Он знает, — напряженным от смущения голосом сказала Хелен.
— Знает? И давно узнал?
— Да в Риме еще. Хелен развлекала меня иногда. — Тэд помолчал. И устало продолжил: — Вернемся к нашим проблемам. Хелен понимает, о чем я говорю, и знает, что я прав. Есть и более важные детали. Одну нам надо обсудить обязательно.
— Как? Неужели только одну? — Льюис был вне себя от злости. Он опять, как тогда в Риме, почувствовал себя лишним. Он ревновал. — Действительно, почему только одну? — ехидно поинтересовался он, вскочив с места. — Я уверен, у Тэда в запасе еще мильон крайне полезных советов. Если мы готовы пожертвовать голосом Хелен, хотя, по мне, он вполне хорош и сейчас, почему бы не пойти дальше? Можно обкорнать ей волосы. Можно вытравить их пергидролем. А как насчет пластической операции? Или…
— Или насчет имени, — с неожиданной твердостью подхватил Тэд. — Надо что-то придумать. Имя никуда не годится.
— Это какое же, — наседал на него Льюис. — Хелен Крейг? Или Хелен Синклер? Которое вскоре, должен тебе напомнить, она будет носить.
— Ни то, ни другое, — проворчал Тэд. — Слишком английские. Обыкновенные. Нудные. Ну что хорошего — Хелен? Или Крейг. И Синклер тоже не лучше. Очень пресно.
— Вот спасибо.
— Да не психуй ты. Для банкира — блеск, а не фамилия. Правда, правда. Но для кинозвезды — вернейший провал. Итак, — он побарабанил пальцами по жирным ляжкам, — остановимся на этом поподробнее. Вот смотрите. Грета Гарбо — два Г. Мэрилин Монро. Дважды М. И эта новая французская милашка, Брижит Бардо — два Б, по-французски звучит как «bebe», малютка… потряс, а?
— Потряс-то потряс, — Льюис, остыв, снова уселся в кресло. — Но ведь имеются еще и Кэрол Ломбард, Бетт Дэвис, Кэтрин Хепберн, Джина Лоллобриджида, Марлен Дитрих, да их до хрена. И неплохо устроились без всяких двойных инициалов…
— Согласен. Я же просто рассуждаю. Пытаюсь что-нибудь придумать.
Тэд и Льюис глубокомысленно уставились друг на друга. И тут Хелен поднялась со своего места. Лицо ее горело. Просто стояла и молчала. Тэд и Льюис тоже не решались заговорить, вдруг почувствовав себя неловко, оттого что совсем забыли о ее присутствии.
— При крещении меня назвали Элен. У меня и в паспорте это имя, разве ты не помнишь, Льюис? — Она помолчала и добавила: — Мама всегда называла меня этим именем. Ей нравилось, как оно звучит. Она говорила, что оно похоже… похоже на вздох.
В комнате воцарилось молчание. Льюис заметил, что у Хелен чуть дрожат пальцы, видно, ей нелегко было заговорить о прошлом. Тэд с непроницаемым видом почему-то очень внимательно на нее посмотрел.
— Элен, — изрек он наконец. — Это уже интересно. — Его черные глазки-бусинки снова на миг впились в нее. — Значит, так тебя называла мать?
— Да, именно так.
— Ну-ну, — он загадочно усмехнулся. Почувствовав в его тоне что-то необычное, Хелен пристально на него взглянула, но он больше ничего не сказал. Только принялся опять что-то напевать, это означало, что он погрузился в размышления. Льюис не сразу понял, что Тэд мурлычет себе под нос «Марсельезу».
— И еще… — нерешительно продолжила Хелен. — Деревня, где я росла, называлась Хартлэнд. Мне нравится это название, всегда нравилось… Что, если…
Льюис был поражен. Почему она безропотно все это принимает, и даже с интересом? Похоже, ей хочется обзавестись новым именем и новым обликом. Он уже готов был взорваться, но в этот момент Тэд поднял голову. В стеклах его очков вспыхнули огненные блики.
— Харт, — коротко бросил он. — Хартлэнд слишком длинно. Харт. Не просто Харт, а на французский лад, с «е» на конце. Helene Harte. Быть по сему. Великолепно. Как раз то, что нужно. А тебе как, Льюис?
Льюис не отвечал, он смотрел на Хелен. Она еле скрывала волнение. На щеках полыхал румянец, глаза блестели. Льюис вдруг рассердился, нутром почуяв, что Тэд грубо играет на каких-то неведомых ему, Льюису, но очень важных для Хелен обстоятельствах. Как потемнели ее глаза, какими огромными стали на этом точеном личике… он представил себе перепуганного, загнанного звереныша: олененка, и колотится сердечко, и смотрит оленьими очами; Harte…
type="note" l:href="#note_4">[4]
Как только Тэд отвел от нее глаза, Хелен посмотрела на Льюиса, легким кивком отвечая на его вопросительный взгляд. Тайный знак только ему, Льюису, Тэд тут ни при чем. Льюис сразу воспрянул духом.
— Я полагаю, это удачный вариант, — с достоинством произнес он. — Очень даже.
— Ну тогда можно отправляться баиньки. — Тэд встал. — Увидимся утром в аэропорту, Льюис.
С этим он и удалился, немало их удивив — без всяких оттяжек и красноречивых взглядов на диван. Ушел — и все. Был — и нет его. Свобода была дарована столь неожиданно, что они, не веря своему счастью, еще долго с недоумением смотрели друг на друга.
…Элен, впервые произнес Льюис, это было позже, в минуты близости. Элен. Действительно, точно вздох. Это имя так ей шло. Певучее, нежное, оно ласкало слух.
…Элен, в последний раз произнес он после долгих прощаний и поцелуев и поехал в аэропорт.
Элен Харт, произнесла Элен, подойдя, как только Льюис ушел, к зеркалу. Приподняв волосы, она стала внимательно изучать свое лицо. Helene Harte, знаменитая и богатая, будущая звезда, не просто звезда — легенда. Элен Харт, женщина ее грез, которая возвратится в Алабаму на «Кадиллаке». Элен Харт, которая покажет всему Оранджбергу, и Неду Калверту тоже, что она не забыла… Так, значит, это сбудется, обязательно, раз она так мечтала об этом, так мечтала.
Она отпустила поднятые пряди волос — из зеркала на нее опять смотрела Хелен Крейг, обычная девушка. Скоро она станет совсем иной. Отвернувшись от зеркала, она с улыбкой подумала, что подарит жизнь сразу двум существам — ребенку и своему новому «я».
Она еще не очень представляла, чем новая Элен будет отличаться от прежней, но ничего, как-нибудь образуется. Во всяком случае, новая будет сильной, ужасно сильной, и недоступной, как и положено звезде, она будет ангелом мести: осенив крылами, поразит мечом.
Этой ночью ей снился Эдуард.


Летели месяцы. Льюис жил в двух измерениях, словно у него было двое часов, показывающих совершенно разное время. Одни нещадно его торопили: мало сделал, мало сделал… — это часы для Тэда; другие торжественно отсчитывали этапы его любви.
Льюис рьяно начал вникать в киношные хитросплетения. Он рвался назад, к Элен, но ведь только ради нее торчит он в Париже. Он хотел показать, чего он стоит, явиться к ней в Лондон победителем и сложить у ее ног отвоеванные на поле брани трофеи — договоры, контракты, подписанные сметы. Он работал как одержимый, на ходу постигая премудрости кинобизнеса, он знал, что многое может, просто раньше не было случая в этом убедиться.
Поселился он в обожаемом его матушкой отеле «Плаза Атене», в номере с видом на дворик. Ступив на парижскую землю, он перво-наперво купил авторучку, пузырек черных чернил. Второй его заботой было умаслить портье огромными чаевыми, чтобы тот отдал распоряжение в любое время соединять его с Лондоном по телефону.
Потом он так круто взялся за дело, без продыху назначая одну встречу за другой, что даже Тэд разинул рот от удивления. Хваленая «Сфера», по поводу которой Тэд разливался соловьем, была неуловима, Льюис ринулся налаживать контакты с другими прокатчиками. Телефон разрывался от звонков. Льюис ловил людей на слове, не позволяя им исчезнуть из виду или отделаться от него обещаниями. Он торговался, доказывая, убеждал, льстил, запугивал, клянчил. Сгодилось все: давние связи, аристократические манеры, неотразимое его обаяние. Он облетал всю Европу, салоны самолета стали ему так же привычны, как такси, день частенько начинался у него не с завтрака, а с очередной встречи и заканчивался встречей полночной. Его подвижничество постепенно стало приносить плоды: он научился отличать полные колосья от пустых, и, когда он вплотную занялся добыванием денег для съемок, пустых оказывалось гораздо больше, чем он рассчитывал.
Пустышкой оказался милейший Анри Лебек, болтун, каких мало, воспылавший к Льюису интересом; он пригласил Льюиса отужинать в «Тур д'Аржан» и в тот момент, когда им принесли блинчики, недвусмысленно нащупал под столом Льюисову мошонку. Льюис сразу раскусил, что шалун Лебек обыкновеннейший дилетант. Он невольно заставил Льюиса вспомнить, что он и сам далеко не профессионал, ему еще учиться да учиться. После этой встречи он перестал отвечать на звонки Лебека, и тот занялся другими прожектами, обиженный не столько его невниманием, сколько тем, что Льюис не педераст.
А потом еще был стальной магнат из Германии, жаждущий укрыться от налогов. И кинофабрика в Риме, опекаемая неким макаронным бароном, он готов был им помочь, но снимать они должны только на «Чинечита» и взять на главную роль баронову подружку. Потом Тэд охмурил каких-то югославов, у тех размах был просто эпический: они обещали правительственную поддержку и три тысячи дешевеньких югославов в придачу — но съемки, само собой, в Югославии. Возникли было эмиссары некоего голливудского деятеля, который все закидывал удочку и даже вел переговоры с юристами, телефонная линия Париж — Голливуд просто дымилась: тридцать семь звонков за три дня. И вдруг тишина. Льюис позвонил сам и обнаружил, что деятеля вышибли с работы.
Льюис вошел во вкус, ему нравилась вся эту кутерьма. С азартом новичка он кидался в драку и не собирался сразу сдаваться. Тэд, обожающий подраматизировать, время от времени мрачно изрекал: «Это же джунгли, Льюис. Эти мудаки готовы друг дружку разорвать в клочья».
Льюис и сам видел, что готовы, но ему все это скорее напоминало базар, где шныряет жулье.
А коли так, самому нужно уметь вешать на уши лапшу и обводить вокруг пальца любого жулика. И с ходу чуять, как удобней схватить жертву, где ее слабое место — это ой как потом пригодится.
Бог с ними, с неудачами, вечером он непременно возвращался в гостиницу. Он звонил Элен: вот она, его настоящая жизнь. Повесив трубку, Льюис, который терпеть не мог писать письма, вытаскивал свой «Монблан» и принимался исписывать полудетским почерком кипы листков с гостиничной маркой. Письма к Элен: любовные письма. «Дорогая моя, милая, единственная… моя жизнь, моя любовь…» Элен получила все до одного, и ответила на каждое. Ее письма были незамысловаты. Льюис перечитывал их по нескольку раз. Таскал их с собой в кармане и снова перечитывал в такси, в ресторане, в самолете, укладываясь спать и проснувшись утром. Они стирались на сгибах и мялись, талисманы его любви.


Элен и Льюис поженились в январе. Брачная церемония состоялась в челсийской ратуше. На Элен было белое шерстяное платье и шерстяное белое пальто; снова шел снег. Церемониймейстер очень торжественно напутствовал их; Льюис почти не слышал его слов. Зал был украшен белыми искусственными хризантемами. Льюис старался не смотреть на Элен, и только когда он дрожащими пальцами стал надевать ей кольцо, он почувствовал, как холодны ее тоже дрожащие пальчики.
Когда все кончилось, они постояли на крыльце, глядя на заснеженную улицу. Элен перевела взгляд на свой букет. Прелестные белые розы, белые фиалки и белые фрезии. Она осторожно коснулась листьев; чтобы букет не терял формы, чашечки цветов были насажены на проволоку.
Они провели вместе четыре дня, а потом Тэд снова настиг их своими звонками и нытьем. Льюис вернулся к нему в Париж, и началась прежняя круговерть: встречи, встречи и письма к Элен. «Моя милая славная женушка»; он был страшно горд, что имеет право так ее называть, он старался повторять это как можно чаще.
С Саймоном Шером, представителем пресловутой «Сферы», Льюис встретился через неделю после свадьбы. До этого Шер был загадочно неуловим, Льюис уже подумывал, что все Тэдовы планы их сотрудничества со «Сферой» — чистый блеф.
Первое, что услышал Льюис от Шера, было поздравление с недавней женитьбой, наверное, успел натрепать Тэд; второй была фраза о том, что он тоже учился в Гарварде, правда, в Школе бизнеса. После сего краткого вступления Саймон Шер соизволил открыть свой портфель. Он достал оттуда несколько аккуратных папок и разложил их на столе. Льюис тайком изучал его: невысокий, подтянутый, в чуть старомодном костюме — на жулика явно не похож.
На протяжении февраля они встречались еще несколько раз. Осторожный Льюис продолжал искать другие денежные источники, ему не хотелось становиться заложником недавно неуловимой «Сферы».
«Сфера» закупила права на прокат «Ночной игры», и сразу забрезжила надежда на какую-то прибыль, по крайней мере от показа фильма в Европе. Тогда он буквально силой заставил Тэда накропать сценарий очередного фильма и даже вытянул из него съемочный его вариант, хотя Тэд ворчал, что сценарий ему не указ. Они прикинули бюджет. Расписали все до последней детали. Выбрали натуру, получили разрешение на съемки, распределили роли — пока предварительно, за исключением Элен и Ллойда Бей-кера, который рвался снова поработать у Тэда. Они подобрали слаженную и оснащенную хорошей техникой съемочную группу. Льюис все держал в своих руках, собирал информацию, давал команду, что кому делать, и был страшно доволен собой.
Уже в начале февраля Льюис мог вручить Шеру увесистую папку с материалами по задуманному фильму — тот взял папку, пояснив, что ему необходимо проконсультироваться. А Льюис тем временем выкроил пару деньков для Лондона. Элен очень просила его встретиться с ее врачом.
Мистер Фоксворт вежливо поздравил Льюиса с грядущим отцовством; Элен в разговоре не участвовала, демонстративно вперившись в знакомые пейзажики над докторским столом. Мгновенно оценив его элегантное, сшитое на Савил-роуд пальто, не менее дорогие часы и ботинки, доктор стал вдруг очень любезен. Потом он оценил его университетский выговор и привитое ему с детства тонкое высокомерие — и сделался еще более любезным. Надо полагать, мистер Синклер поместит супругу в частную клинику, с милой заботливостью сказал он Льюису, у нас замечательная муниципальная медицина, и все же он рекомендовал бы свою клинику в Сент-Джонс-Вуд… При этих словах голос доктора зазвучал тихо и вкрадчиво.
Льюис, лечившийся всю жизнь исключительно у частных врачей, почувствовал облегчение. Конечно, они воспользуются предложением доктора. Элен украдкой метнула на мистера Фоксворта торжествующий взгляд.
От доктора они направились в магазины. Белый дом на Бонд-стрит. Там они купили приданое, самое дорогое, отделанное брюссельскими кружевами и вышитое прилежными монахинями, купили невесомую, тонкую, как паутинка, шаль, связанную шотландской мастерицей. Еще нужно было подумать о няне, им без няни не обойтись, ведь в июне предстоит многонедельное турне по Европе — с «Ночной игрой», надо завоевывать публику. Как удачно, что у сестры Энн Нил оказалась на примете приличная молодая женщина: Льюис уже успел обстоятельно с ней побеседовать, и рекомендации у нее отличные; с каждым днем он все больше входил в роль взрослого мужчины, защитника; сам Льюис предпочитал называть себя «зрелым мужчиной».
Однажды, вернувшись ненароком домой, он застал Элен за чтением — кто бы мог представить! — «Файнэншл таймс». Льюис не верил своим глазам, но она смущенно объяснила, что ее очень интересуют такие вещи, но… но ей трудно в них разобраться… Льюис был растроган. Вот где он может перед ней блеснуть, ведь он же, черт подери, Синклер, сын известного банкира.
Ему вдруг страшно захотелось продемонстрировать Элен свои разнообразные способности: живет с ним и ведь не знает, что он, к примеру, замечательно играет в футбол. Он принялся с жаром объяснять ей простейшие понятия, растолковывать значение специфических терминов; Элен слушала очень внимательно, задавая ему изредка вполне осмысленные вопросы. Еще полдня они обсуждали положение дел на фондовой бирже, Льюис был просто на седьмом небе. Сколько он себя помнил, ему вечно что-то вдалбливали, вечно надоедали ему всякими финансовыми глупостями, и вдруг он сам в роли учителя! Да еще учителя собственной жены: ощущение почти эротическое.
— А это очень трудно, заложить портфель ценных бумаг? — спросила Элен на следующий день.
Льюис расхохотался.
— Конечно, нет! Хочешь попробовать? А что!
Я помогу тебе — попозже. Когда мы запустим фильм. Когда ты родишь. Пока тебе и так забот хватит.
— Да, я знаю, — сказала она с улыбкой послушной девочки.


Ну а в Париже дела со «Сферой» что-то забуксовали. Саймон Шер стал перекраивать бюджет нового фильма, прицепился к некоторым моментам в сценарии. Тэд не ерепенился, быстренько все исправив.
— Скажи только, чего их душенька желает, сварганим в лучшем виде, влепим все, что им угодно. Это же слова, только слова, пусть шуруют как хотят, я вывернуться всегда сумею. Пусть только дадут деньги.
Такая покладистость несколько тревожила Льюиса, но вида он не показывал. Он посмотрел первый вариант «Ночной игры» — Тэд почему-то с маниакальным упрямством не желал показывать ему смонтированный вариант, хотя именно эту ленту видело уже пол-Парижа.
Честно говоря, после просмотра их «Игры» тревожные опасения перестали мучить Льюиса. Как только эти опасения снова подкрадывались, он тут же напоминал себе, какой замечательный они сотворили фильм. Фильм что надо. Вроде проще простого, а невозможно оторваться. То грустный до слез, то смешной, ужасно смешной. Старик Тэд знал, что делал. Льюис был горд, глядя на экран, он забыл обо всех неурядицах. Он знал, что Тэд не подведет, верил в него на все сто, не зря, не зря он в него верил.
А Элен… он даже не ожидал. Да, он читал, что есть лица, созданные для камеры, и только теперь понял, что это означает. Увидев на экране ее лицо, Льюис забыл о том, что это его Элен; будто встретил ее впервые и снова влюбился без памяти. Льюис так разволновался, что решил выпить, и, потягивая из бокала очередную порцию успокоительного, настойчиво пытался объяснить свое состояние помощнику режиссера Фабиану — отличный малый.
— Mais, evidemment
type="note" l:href="#note_5">[5]
, — Фабиан подмигнул ему с лукавой улыбкой и выразительно пожал плечами. — А что ты хочешь, если весь фильм по сути своей — признание ей в любви.
Льюис был неприятно удивлен. И постарался скорей забыть слова Фабиана. На Шера фильм тоже произвел впечатление, он смотрел окончательный его вариант. Потом он посмотрел «Игру» снова в начале апреля, на сей раз в окружении своих советников и помощников. Промелькнули еще две недели, судьба фильма никак не решалась, и Льюис начал терять терпение. В конце апреля Шеру опять приспичило смотреть «Ночную игру», уже вместе с главой «Партекса», техасцем по имени Дрю Джонсон.
Льюису очень это не нравилось. И он презирал техасцев. Чуяло его сердце, затянется эта история на долгие месяцы и кончится ничем, знакомая перспектива. Еще один мыльный пузырь.
Но приходилось мириться с выкрутасами «Сферы»: после четырех месяцев каторжной работы пока не было заключено ни одного официального договора.
Дрю Джонсон всем своим видом оскорблял Льюисово бостонское чистоплюйство. На устроенном специально для него просмотре он присутствовал с супругой, ее звали Билли. Она блистала платьем от Живанши; зато на муженьке была стетсоновская широкополая шляпа, ковбойские башмаки и башмачный шнурок вместо галстука. Льюис, сидевший сзади, взирал на него с гневным презрением.
После фильма он и чета Джонсон отправились ужинать в «Гран Февур». О фильме ни звука. Потом перекочевали в кабаре «Бешеная лошадь», прославившееся на всю Европу своими ядреными шуточками. Дрю Джонсон кутил напропалую. Он гикал. Он радостно бил в ладоши. Он лакал шампанское без передыху. Льюис с пуритански-постной физиономией молча пялился на голых танцовщиц, испытывая непривычную брезгливость. Ни их замечательно увесистые груди, ни стройные ляжки, ни соблазнительные позы совершенно его не возбуждали.
За техасцем и его женкой прикатил черный «Роллс-Ройс Фантом» — отвезти их за город; они остановились у друзей; стиснув на прощание руку Льюиса в своей огромной лапе, весельчак Джонсон пригласил нанести ему с утречка визит на борту личного самолета.
Вернувшись в гостиницу, Льюис, по обыкновению, написал письмо Элен, а потом… потом им овладела такая безысходность, что он чуть не бился головой об стену. На следующее утро Льюис, уже не сомневаясь в том, что патрону «Партекса» фильм не угодил и все теперь летит к черту, тащил себя в аэропорт Орли.
Личный самолет оказался «Боингом-707», ни больше ни меньше. Стены салона были обтянуты уникальной старинной тканью. К обивке были намертво привинчены две рамки, в них красовались холсты Ренуара и Гогена, которыми мог бы гордиться и луврский Jeu de Paumes
type="note" l:href="#note_6">[6]
.
Льюис с отвращением пробежал взглядом по салону и уселся на кушетку, сработанную в XVIII веке, к которой присобачили еще пристежные ремни, потом попросил томатного сока.
— Томатного сока? — белые кустистые брови техасца поползли вверх. — Что это вдруг? Билли, дорогая, брякни в колокольчик. Пусть нашему другу подадут что-нибудь стоящее.
— Спасибо, не беспокойтесь, — с безупречным до омерзения английским выговором поблагодарил Льюис. — Сейчас только девять утра, и, похоже, мне нечего праздновать. — Он вежливенько помолчал, но потом его прорвало: — Охота вам водить меня за нос и попусту отнимать у меня время? Вам неприятен наш фильм? Верно?
— Прямо-таки и неприятен? — техасец улыбнулся. — Откуда вы взяли? Вы ошибаетесь.
— Неприятен. Не понравился. Или вы его просто не поняли. В любом случае неясно, чего ради я здесь торчу, не отправиться ли мне восвояси…
Поставив стакан, он поднялся и пошел к выходу. Да ну их на фиг со всем их антиквариатом, Ренуарами и прочими штучками. У двери он резко обернулся:
— А фильм-то стоящий, — сказал он. — Может, даже шедевр. Это видно невооруженным глазом, мне по крайней мере. И я лягу костьми, но дам Тэду возможность снять новую ленту. Захотите вы нам помочь — не захотите, это дело десятое.
Воцарилось молчание. Техасец посмотрел на жену и почему-то расплылся в улыбке. Потом вдруг откинул голову и разразился мощным гоготом.
— Представляешь, я было принял тебя за скопца.
Ты представляешь? Нет, все же бостонские ребята не промах.
С этими словами великолепный экземпляр бронзового громилы в шесть футов пять дюймов протянул руку и направился к двери. Не менее великолепный, но чуть более компактный экземпляр лощеного бостонского питомца с опасливой брезгливостью смотрел на его лапищу.
С лица техасца куда-то делась пьяная ухмылка, он был совершенно серьезен. Голубые глаза пытливо вперились в светло-карие глаза гостя.
— Не горячись, парень. Сдается мне, что даже в твоем Бостоне не возбраняется скрепить сделку рукопожатием. — Он выдержал паузу. — Вчера вечером я дал добро на финансирование вашего фильма. Юристы не очень вас пощипали, и практически все деньги вы получите целенькими.
Льюис недоверчиво на него посмотрел, потом пожал протянутую лапищу и наконец улыбнулся:
— Знаете, я думаю, мне пора менять свои привычки. Сейчас бы я выпил что-нибудь покрепче томатного сока.
— Откупорь нам виски, Билли! — завопил Джонсон.


Договор со «Сферой» был подписан первого мая. Льюис с гордостью поглядывал на папку с полестней убористо напечатанных страниц. Из договора следовало, что они с Тэдом открывают собственную студию. Они назвали ее «Мираж» — изыски Тэда — и именовались теперь «содиректорами», что было засвидетельствовано их подписями: неказистой едва заметной закорючкой Тэда и старательно выведенной черными чернилами — Льюиса.
В тот знаменательный день он перво-наперво набрал телефон Элен, потом — отца. Ох и долго Льюис ждал этой минуты. Пункт за пунктом он излагал отцу итоги своей кинодеятельности: каждое слово было снайперски рассчитано. В обороте миллионов шесть. Видимо, можно надеяться на долгосрочное сотрудничество. Студия «Сфера», «Партекс Петрокемикалз». Дрю Джонсон.
Сначала отец раздраженно его перебивал, потом слушал молча, чуть погодя стал задавать вопросы — проверил: Льюис был во всеоружии, так и сыпал цифрами по трансатлантическому кабелю, и в конце концов он услышал в отцовском голосе то, о чем мечтал годами, — уважение.
Льюис улыбнулся.
— Да, кстати, я женился, — как бы между прочим добавил он и повесил трубку.


Льюис надеялся, что рождение их студии совпадет с рождением ребенка. Но не сбылось. Младенец не собирался пока появляться на свет. «Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — успокаивал мистер Фоксворт. — Первородящие матери частенько перехаживают срок».
Льюис нервничал; только шестнадцатого мая, уже к ночи, у Элен начались схватки. Льюис домчал ее на такси на Сент-Джонс-Вуд. В клинику тотчас прибыл доктор, экипированный своим жемчужно-серым костюмом и любезной улыбкой.
Льюис метался по приемному покою. Он уже извел две пачки сигарет. В четыре утра — то есть уже семнадцатого мая — в дверях появился мистер Фоксворт, развязывающий тесемки зеленого хирургического халата. Льюис не сводил с него глаз, почему-то ощущая себя зрителем в кинотеатре. Действительно похоже на кино. Только интересней — и страшнее. Мгновение, когда он в ужасе ждал слов доктора, показалось ему вечностью. Сквозь клубы сигаретного дыма он разглядел на лице доктора снисходительную улыбку. Мистера Синклера можно поздравить. У него прелестная дочурка, просто красавица.
Льюиса проводили к Элен. От волнения его знобило. Доктор и сиделка деликатно удалились. Элен держала на руках аккуратный, обернутый белой вязаной шалью сверточек.
Элен подняла глаза, и Льюис подошел к постели. Заглянув под ажурный шалевый уголок, он увидел крохотное точеное личико. Глаза девочки были закрыты, она деловито насупила невидимые бровки, будто изо всех сил старалась спать. Когда Льюис к ней наклонился, девочка состроила сердитую гримаску, маленький рот требовательно приоткрылся, и она беспокойно завертела головой, потерлась щечкой о шаль. Что-то ей не нравилось. Она поднатужилась и высвободила кулачок. Очень пухлый, в ямочках, перетянутый у запястья, игрушечные пальчики сжимались и разжимались, и Льюис заметил, что у нее есть даже ногти, похожие на перламутровые ракушки. Они успели отрасти.
К глазам Льюиса подступили слезы. Едва дыша, он прикоснулся к шелковистой младенческой коже. Девочка снова стала крутиться с недовольным кряхтением; шаль соскользнула с ее головки. Она тут же открыла глаза, будто и впрямь не хотела расставаться с теплой шалью. У Льюиса упало сердце. На голове оказалась шапка густых, черных как смоль волос. А глаза были синие-синие, невероятно синие.
— Правда красавица? — с чуть заметной тревогой спросила Элен.
— Прелесть.
Льюис хотел потрогать черные шелковистые волосы, но отдернул руку, увидев, что ребенок таращится на него широко открытыми, еще не умеющими видеть глазами. Он так мечтал, чтобы волосы у ребенка были светлые, как у него или у самой Элен, так надеялся… Льюис готов был убить себя за эти мысли и внезапное чувство горечи. Если его задела такая ерунда, что же ждет его дальше? Стараясь себя не выдать, он поспешно обернулся к Элен и накрыл ладонью ее пальцы.
— Какие чудесные глаза, и сама она… я… мне… — Он и сам слышал, как фальшиво звучит его голос.
Слава богу, Элен ничего не заметила. Оторвав глаза от дочери, она доверчиво и нежно улыбнулась ему.
— Синеглазка. Такого цвета бывает спинка у зимородка.
Льюис еще раз внимательно пригляделся. Нет, у зимородка совсем другой оттенок. Элен внезапно сжала его руку.
— Хорошо, если они останутся такими яркими, — выдавил из себя Льюис.
Они решили назвать ее Катариной. Потому что у нее была треугольная, похожая на кошачью мордашка, а широко расставленные ярко-голубые глаза напоминали Льюису глаза сиамского котенка, который жил у его матери. Очень скоро Катарина превратилась просто в Кэт, в Киску.
Как и все кошки, Кэт была существом очень независимым и требовательным. Когда Элен или Льюис держали ее на руках, она глазела по сторонам, не обращая никакого внимания ни на их ласки, ни на агуканье. Но стоило уложить ее в кроватку — накормленную перед сном, вымытую, сухую, — она принималась блажить.
Она кричала все громче, все пронзительней, пока ее снова не брали на руки. Она замолкала, покуда не оказывалась в кроватке. В первое время Льюиса это даже развлекало, но чем больше он не высыпался, тем больше свирепел. Зато Элен стойко переносила бессонные ночи, при первом же писке послушно вылезая из кровати. Дни стали походить на какой-то бесконечный конвейер: бутылочку прокипятить, бутылочку наполнить, перепеленать, промокнуть, присыпать… Иногда он готовил молочную смесь или кормил Кэт из бутылочки, в те редкие минуты, когда она не капризничала, но пеленки… нет, это совсем не мужское занятие.
Через пару недель он попытался завести речь о няне, ведь все равно им скоро нужно будет уезжать в Париж. Элен категорически отказалась. Тогда они в первый раз и поссорились. Льюис кричал, что ей нужен только ребенок, а на него ей плевать, в довершение приятной беседы он уговорил полбутылки виски, после чего, естественно, заснул, «зато выспался», огрызнулся он на следующее утро.
Еще через день, окончательно оправившись от похмелья, он почувствовал раскаяние. Если бы хоть любовью можно было заниматься, вздыхал Льюис, он не ощущал бы себя лишним. Но врач запретил, на целый месяц, а тонкие намеки Льюиса на то, что имеются иные способы облегчить его страдания, Элен пропускала мимо ушей. Забравшись вечером под одеяло, она мгновенно засыпала; он лежал рядом, изнемогая от жгучей обиды и желания, нервы его были натянуты до предела. Лежал и ждал, когда начнется младенческий крик. Часом раньше, часом позже — все равно ведь начнется; обычно ждать приходилось недолго.
Между тем к концу второй недели участились звонки Тэда, пора было собираться в Париж; Льюис часто ловил себя на том, что с непростительной укоризной всматривается в треугольное личико Кэт. Какая несправедливость. Он не чувствовал, что это его дочь, хотя так ждал ее рождения. И теперь он должен был делать вид, что любит ее, он дал себе обещание заботиться о ней — а что получает взамен? Кто оценит его жертву, его великодушие? Никто!
Он решил пока не выяснять отношений. Лучше промолчать. Тем более что в тот день они ждали няню, а через три дня должны были ехать в Париж. Только вдвоем.
И вот наступил долгожданный день. Льюис втайне ликовал. Не только потому, что они побудут наконец вдвоем и ему дадут выспаться после бессонных ночей, главное — он настоял-таки тогда на своем. Хотя Элен ни в какую не хотела уезжать без дочери. Изводила до самой последней минуты.
Но Льюис был неумолим, перечисляя в ответ на уговоры столь веские аргументы, что Элен нечего было возразить. Турне затеяно ради рекламы их фильма. А зачем тащить с собой такую крошку? Ведь все равно у Элен не будет свободной минуты — интервью, фотографы, встречи со зрителями; ведь на ней же держится фильм. Льюис не сомневался, что Тэд сказал бы ей то же самое, и с легкой совестью повторял это снова и снова. И вообще, какие-то несчастные три недели, Элен утром и вечером будет звонить сюда, няня у них опытная, гораздо опытней самой Элен, ввернул Льюис, а если что, и Энн Нил всегда выручит. По правде говоря, эта Энн надоела Льюису хуже горькой редьки, типичная лесбиянка, чует его сердце, неспроста она такая добренькая, небось хочет совратить Элен. Но в качестве аргумента ему сгодилась и она. Вдвоем они наверняка справятся, твердо сказал Льюис.
— И потом, ты не только мать Кэт, ты еще и моя жена, — веско заключил он. Немного подумав, добавил: — И актриса.
На самом деле Льюиса не трогала ни премьера, ни свора журналистов, которые, по словам нанятого Тэдом рекламщика, умирают от любопытства. Он мечтал о номере в «Плаза Атене», о полюбившемся ему балкончике, где они вдвоем будут завтракать, греясь на первом весеннем солнышке; он мечтал о широчайшей двуспальной кровати, где можно будет неторопливо, со вкусом, предаваться с Элен любви, не боясь, что по нервам вот-вот полоснет надсадный плач Киски.
Какой радостью — давно забытой — было вести Элен к черному лимузину, который должен был домчать их в аэропорт. Как легко вдруг стало на душе. А Элен все тянула. В дверях стояла Мадлен с Кэт на руках, за ее спиной Энн, которая почему-то смотрела на небо; Элен никак не могла заставить себя уйти. Льнула к дочери. Целовала ее. В тысячный раз твердила Мадлен, что и как нужно делать. Льюис, уже в машине, барабанил пальцами по колену. Уже девять. Он высунул голову из окошка:
— Элен! Поторопись. Мы опоздаем на самолет. Элен пришлось оторваться от дочери. Она забралась на заднее сиденье. Молча. Только щеки ее горели.
Как только автомобиль тронулся, Льюис сжал в ладонях ее руку. На полдороге к Хитроу он уже забыл о своей досадной неприязни к малышке. На расстоянии Кэт снова казалась ему чудным ребенком. Он провел пальцами Элен по своему бедру, потом притиснул их к паху.
— Это будет наш второй медовый месяц, — тихо сказал он.


Как только черный лимузин скрылся за поворотом, Энн и Мадлен переглянулись. Энн посмотрела на часы, потом на спящую Кэт. Задержавшись еще немного у открытой двери, они вернулись в дом. Чуть погодя Мадлен покормила девочку и, перепеленав, уложила в кроватку. Стараясь не шуметь, на цыпочках спустилась в гостиную.
Энн курила у камина, задумчиво глядя на огонь. Женщины опять переглянулись и выжидающе прислушались. Так прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Ни звука.
Мадлен, которая родилась в Ландах
type="note" l:href="#note_7">[7]
, образование получила в элитарном английском Нортлендском колледже, которая четыре года успела проработать няней в яслях, между прочим три из них вместе с сестрой Энн, от нее она и получила отличные рекомендации, «очень опытная няня». Мадлен вздохнула и тоже села у камина. Чуть пожав плечами, она взглянула на Энн:
— Incroyable
type="note" l:href="#note_8">[8]
. Она будто знала.
Ничего ей не ответив, Энн потушила сигарету. Посидев еще немного, отправилась к себе в студию взять портрет Элен, законченный ею месяц назад. Вернувшись, она с досадой посмотрела на холст: нет, ей все-таки не удалось передать то, что она хотела. Не удалось схватить нечто важное в этом прекрасном лице. В последний раз с раздражением взглянув на портрет, она принялась осторожно его упаковывать. Это занятие отвлекло ее от угрызений совести. Она любила Элен, и ей не слишком нравилась вся эта затея.
В десять Мадлен, которой тоже было не по себе, пошла на кухню варить кофе. В десять тридцать, секунда в секунду, раздался телефонный звонок. Женщины вскочили и молча переглянулись. Энн не спеша затянула последний узелок на веревке и сняла трубку.
Старинный ее друг, Кристиан Глендиннинг, она знала его с детства, сообщал, что Льюис и Элен десять минут назад поднялись по трапу. Самолет только что улетел.
— Никакой паники, — твердо сказал Кристиан, когда Энн кинулась что-то ему объяснять. — Я сейчас позвоню на Итон-сквер. Он будет у вас через пятнадцать минут. Если не раньше.
Черный «Роллс-Ройс» плавно подкатил к коттеджу уже через десять минут. Энн пошла открывать, а Мадлен встала у окна. Она сразу его узнала, и неизменный черный его костюм… вот он идет по тротуару, подходит к двери… Радостный возглас Энн, потом дверь в прихожей отворилась.
Мадлен залилась румянцем. Он здесь, тот, кто был так добр к ней и ее сестричке, и к маленькому Грегуару, ради него она взошла бы на костер…
Увидев его, она сделала неловкий реверанс.
— Мадлен.
— Monsieur le baron…
Ему не пришлось задавать вопросов, женщины все поняли по его глазам и вдруг затвердевшим скулам. Энн затворила дверь.
— Она наверху. В комнате справа. Спит. Эдуард мягко коснулся руки Энн.
— Не волнуйтесь. Я недолго, обещаю вам.
Они слышали, как он поднимается, и вот шаги замерли. Скрипнула дверь, потом — не сразу — захлопнулась.
Мадлен, девушка очень романтичная, чего никак нельзя было предположить, взглянув на это суровое смуглое личико, опять со вздохом опустилась на стул. Энн Нил, к романтизму абсолютно не склонная, была настолько потрясена лицом Эдуарда, что тоже села, очень прямо, отсчитывая минуты, в которые она рискнула пожертвовать своей новой дружбой ради дружбы старой. Ей вспомнилось, когда она впервые увидела Эдуарда, как раз в день его шестнадцатилетия, и тот ужасный поход в театр, затеянный Жан-Полем. Ради Изобел, ради нее одной она решилась на сегодняшнее, она так ее любила, и ради Эдуарда, конечно, он всегда ей был симпатичен, хотя она не понимала его. Все-таки мужчины кошмарные мазохисты. Ну кому, кому нужны эти муки? Энн пожала плечами и нервно затянулась новой сигаретой.
Тем временем Эдуард, боясь пошевелиться, склонился над кроваткой. Девочка уже не спала; молча размахивая перед собой стиснутым кулачком, она бессмысленно смотрела на Эдуарда. А он не мог отвести глаз от этой миниатюрной копии его самого. Элен передала ей свои безупречные черты и бледно-золотистую теплоту кожи, но эти черные как смоль волосы, как у него и у его отца, но эти темные, неповторимого оттенка синие глаза, опушенные темными ресницами, — это, конечно, глаза рода де Шавиньи. Тут девочка моргнула, как бы молча с ним соглашаясь, и он наклонился ближе. Ведь у него так мало было времени.
Эдуарду очень редко приходилось держать на руках младенцев, и он очень нервничал. Дрожащими руками он распеленал маленькое тельце и осторожно подсунул ладонь под круглый затылок. Он боялся, что она расплачется, но она молча смотрела на него томно-пьяным взглядом, неопределенным, как у всех новорожденных. Эдуард поднял девочку. Сердце его сжалось от боли, как только он ощутил у себя на руках хрупкое невесомое тельце. Еще раз посмотрев на маленькое личико, он осмелился прижать ее к своему плечу. Шелковистые волосы слабо щекотали ему щеку. Он вдохнул теплый молочный запах младенческой кожи. Потом ее головка наклонилась, и она чуть слышно рыгнула, видимо, это доставило ей удовольствие. Эдуард легонько ее шлепнул, и она вдруг ткнула сжатым кулачком в самые его губы.
Маленький рот стал жадно что-то искать, потом раскрылся, сладко зевая. Какой узкий розовый язычок, точно у котенка. Эдуард согнул палец и поднес его к ищущему рту. Девочка принялась старательно его сосать, и так сильно… потом почему-то расплакалась. Плач ее напоминал икоту, личико сразу сморщилось, покраснело. Сам не зная почему, Эдуард сильнее прижал ее к плечу. Плач прекратился.
Подождав, когда она совсем успокоится, он осторожно опустил ее, поддерживая обеими ладонями. Потом снова заглянул в ее синие глаза, которые смотрели на него очень серьезно.
— Настанет день, — сказал он ей, своей дочке. — Обязательно настанет, когда я вернусь к тебе. Обещаю.
Уложив дочку в кроватку, он заботливо ее укутал.
Постоял над ней еще немного, зная, что надо, надо уходить, иначе он просто не сможет уйти отсюда… Он решительно развернулся и направился к лестнице. Дверь во вторую спальню была слегка прикрыта, и в просвет виднелась медная спинка двуспальной кровати. Эдуард отвел глаза.
Он спешно попрощался с женщинами; Энн вручила ему портрет Элен, она писала его по просьбе Эдуарда.
Он до вечера не решался распаковать портрет. И тогда только, зная, что теперь ему уже никто не помешает, он сорвал бумагу — и долго-долго смотрел.
В тот же вечер, но позже, он ужинал с Кристианом, который какое-то время не задавал ему вопросов, но наконец не выдержал.
— И что ты надумал? — спросил он, выпив для храбрости изрядное количество виски.
Эдуард, как всегда невозмутимо-спокойный, был искренне удивлен этим вопросом.
— Как что? Ждать. Что же еще?
— Ждать? И сколько? — вырвалось у Кристиана; сам он терпеть не мог ожиданий.
— Сколько требуется, — услышал он в ответ.
Кристиан вздохнул. Ему страшно хотелось заставить Эдуарда действовать, и немедленно. Но он знал, что это бесполезно. Эдуард умел ждать, и его терпение всегда вознаграждалось. Тысячи мелодраматически завлекательных планов пронеслись в горячей голове Кристиана. Но только он открыл рот, как его друг — так он и знал! — деликатно, но твердо перевел разговор на другую тему.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Актриса - Боумен Салли

Разделы:
* * *Льюис и эленЭдуардЭлен и льюис

Ваши комментарии
к роману Актриса - Боумен Салли



OOO4EN KLEVO!!!!!!!!
Актриса - Боумен СаллиNASTYA
23.07.2011, 20.12





Книга отличная,но почему не до конца (((((
Актриса - Боумен СаллиЕкатерина
24.04.2012, 19.44





Екатерина, продолжение в 4-й книге из данной серии "Дестини" - называется "Всё возможно"!
Актриса - Боумен СаллиПсихолог
24.04.2012, 20.41





10+. Великолепный роман. rn"Не стоит жить прошлым и будущем. В прошлом уже никого нет, а в будущем, ещё пока никого нет. Нужно жить настоящим."rnПоступки героев наталкивают на эту мысль. Ах, если бы они жили настоящим, - все могло бы быть по-другому.
Актриса - Боумен СаллиНюша
25.02.2016, 15.54





10+. Великолепный роман. rn"Не стоит жить прошлым и будущем. В прошлом уже никого нет, а в будущем, ещё пока никого нет. Нужно жить настоящим."rnПоступки героев наталкивают на эту мысль. Ах, если бы они жили настоящим, - все могло бы быть по-другому.
Актриса - Боумен СаллиНюша
25.02.2016, 15.54





Несусветная тягомотина и муть, что такого клевого здесь нашли - не понятно.
Актриса - Боумен СаллиНинель
28.11.2016, 18.28





Несусветная тягомотина и муть, что такого клевого здесь нашли - не понятно.
Актриса - Боумен СаллиНинель
28.11.2016, 18.28








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100