Читать онлайн Зов сердца, автора - Блейк Дженнифер, Раздел - Глава 19 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зов сердца - Блейк Дженнифер бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.44 (Голосов: 18)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зов сердца - Блейк Дженнифер - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зов сердца - Блейк Дженнифер - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Блейк Дженнифер

Зов сердца

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 19

Приятно было снова делать что-то, требующее физических усилий. Когда мышцы ее тела утратили скованность и стали гибкими, легко повинуясь ей, обрела легкость и ее душа.
Она сожалела о немногом. Ей не нравилась мысль, что она давала мадам Водрей и Туше повод считать, что испугалась. Ничтожная малость — это всегда создавало ей трудности.
Ей хотелось бы попрощаться с Арманом. Ей было бы неприятно, если бы он решил, будто она забыла о нем. Он был мил, и, хотя его страстное увлечение ею — если именно так назвать это чувство — не продлилось бы долго, она не желала причинять ему боль сейчас.
А ночью она подумала вдруг, что ей надо было бы дать Рене возможность высказаться о своей предполагаемой любви к ней. Это ничего не изменило бы, но, возможно, услышать было бы интересно — бальзам для ее самолюбия, несомненно, уязвленного тем, как он обошелся с ней.
Она думала о том, как он одурачил их всех, прикидываясь изгнанником, отчаянно жаждущим вернуться во Францию и вернуть расположение короля. Как легко они поверили всему, может быть, оттого, что большинство из них чувствовало то же самое.
Что еще из его слов было неправдой? В какой степени созданный им в глазах общества образ был удобным прикрытием для его истинной цели?
Шпион. Не против врагов своего народа, а против таких же людей, как он сам, людей своего круга; людей которые приняли его в свой дом, в свою жизнь. Нельзя было отрицать, что администрация Водрея была продаж ной и развращенной, но, пожалуй, не больше любой другой. Губернатор был справедливым судьей, больше, чем просто компетентным руководителем, особенно интересовался упорядочением управления колониями, поскольку видел, как его собственный отец правил Новой Францией. Что значило в сравнении с этим все остальное? Сплетни и махинации жадной до денег жены?
Но если предположить, что в сплетнях была доля правды? Предположим, что Рене притворялся не так успешно, как казалось. Мало что в Версале проходило незамеченным, не обсуждалось шепотом и не разносилось по Парижу и дальше. Возможно ли, чтобы покушения на Рене были как-то связаны с его миссией?
Весло Сирен сбилось с ритма. Если это правда, значит, он все еще в опасности.
Или нет? Корабль «Ле Парам» отплывал во Францию сегодня утром с донесениями в ответ на обвинения против четы Водрей. Наверное, Рене закончил то, ради чего приехал сюда. Теперь не было бы никакого смысла причинять ему вред.
Кроме мести.
Но зачем ему было оставаться в Луизиане, чтобы подвергаться возможной опасности? Почему он не сел на корабль, возвращавшийся во Францию? Оставаться было бессмысленно. Каким бы ни было содержание донесений, губернатор не поблагодарил бы его за то, что он так злоупотребил его гостеприимством и дружбой, и наверняка бы указал Рене на дверь, как только бы это обнаружилось. Если уже не обнаружилось.
Разве только Рене не чувствовал опасности.
Но он не глуп. Никто лучше него не знал, чем он рискует.
Значит, он остался, потому что хотел этого. И возможных причин было две. Или он еще не закончил расследование деятельности губернатора и его жены, или него была какая-то иная цель. Иная цель, связанная фальшивыми деньгами.
Луизиана была продажна, но таков был и Версаль. Человека, ставшего шпионом, не могло совершенно не затронуть такое распространенное явление. Могло?
Взошло солнце, его лучи несли тепло. Оно пробивалось сквозь туман, заставляя его светиться и радужно мерцать, пока не рассеяло его. Наконец они вышли в озеро, огромное открытое пространство, словно внутреннее море. Вода искрилась и плескалась, его поверхность взрывалась безмолвными бриллиантовыми вспышками. Воздух был свежим и чистым, влажным и живительным. Птичьи крики эхом отдавались на заросшем лесом берегу. День обещал быть прекрасным.
Свободна. Она была свободна. Это сознание будоражило кровь, словно вино, ударяло в голову, опьяняя ликованием. Но все же оставался крохотный осадок, капелька уныния, и именно это приводило ее в смятение. Она-то думала, что у нее больше силы духа, чтобы не страдать из-за того, что она оставила человека, в котором так мало честности и прямоты. Как она могла уже соскучиться по нему? Как она могла жалеть о том, что больше никогда не почувствует его прикосновений или не увидит его улыбки, или не будет опять засыпать рядом с ним? Она не должна думать об этом, не должна желать этого, не должна в этом нуждаться. Но она желала. О, как желала.
Они оставили пирогу на другой стороне озера и пошли по индейской тропе туда, где находился поселок Маленькой Ноги. Они ничего не видели и не слышали, но индейцы знали об их появлении. Когда они дошли до поселка, Пьер и Жан уже ждали их.
Воссоединение было радостным, со множеством объятий, восклицаний и похлопываний по спинам. Маленькая Нога пригласила всех в свой дом поесть и выпить, и это пришлось как нельзя кстати. Они сидели в хижине, болтали, смеялись, наверстывая упущенное с тех пор, как виделись в последний раз, а от небольшого огня в центр хижины лениво поднимались к отверстию в потолке затейливые клубы дыма.
Проворной Белки, дочери Маленькой Ноги, не было видно. Сирен спросила о ней и узнала, что девушка ушла от матери и живет отдельно. Обстоятельства не особенно прояснились, потому что в тот самый момент Гастон и Жан затеяли громкую перебранку по поводу карточных долгов, которые сумел сделать молодой человек, пока был предоставлен самому себе. Индеанка замолчала, когда Гастон попросил Сирен подтвердить его заявление, будто ему это было необходимо, чтобы попасть в общество богатых людей и таким образом получить возможность присматривать за ней. Его отец отпускал грубоватые и насмешливые замечания по этому поводу. Но в их споре не было задора. Гастон нашел Сирен и вернул ее старшим, они были им довольны.
Уже позднее за вином из тутовых ягод и сладкими пирогами с медом и орехами они заговорили про Рене. Сирен рассказала Бретонам обо всем, она не привыкла что-то скрывать от них и не видела никакой необходимости секретничать со своими. То, что она чувствовала обязанность защищать Рене вне своего круга, было связано только с ее преданностью королю и стране, почти такой же, как у него, — и все. К нему самому она выражала только презрение.
— Постой, дорогая, не спеши, — сказал Пьер. — Не всегда все оказывается таким, как представляется.
— И вы защищаете его после того, что он натворил? — изумленно спросила она.
— Я бы не стал осуждать его заочно, не выслушав. Да я ему и не судья. Не наше дело судить других, и мы не без греха. Кроме того, не так важно, что люди делают, как причины, по которым они так поступают.
— Да, например, жадность!
— И преданность.
— Вы хотите сказать, что если у Рене есть одна привлекательная черта, значит, у него должны быть веские причины и для всех остальных поступков?
Пьер покачал головой.
— Я хочу сказать, дай срок. Раскаяние — унылый спутник..
Но времени на это не осталось. Один из дозорных, выставленных на пути от озера к поселку, поднял тревогу. К поселку приближались двое французов и с ними отряд солдат.
Они могли бы укрыться в лесу. Сирен настаивала на этом, просила, уверенная, что, если бы не она, Бретоны исчезли бы в одно мгновение. Именно тревога за нее удерживала их, и это делало ее положение невыносимым, потому что она тоже была для них величайшей опасностью. Она не сомневалась, что появление этих людей военного сопровождения связано с ее присутствием здесь. Слишком совпало их появление с приездом ее Гастона. Больше того, в глубине души она чувствовала, хотя и не хотела признавать этого, что победа над Рене досталась ей слишком легко, что за этот вызов придется заплатить свою цену.
Сирен и Бретоны не стали прятаться. Они ждали перед хижиной Маленькой Ноги, которая стояла рядом с домом ее отца, Затопленного Дуба, вождя поселка. Старый воин тоже вышел, завернувшись в шерстяное одеяло густого бордового цвета, и стоял выпрямившись. Остальные индейцы бросили свои занятия и собрались, привлеченные предчувствием, что должно произойти нечто важное. Они стояли молча и терпеливо, а солнце тонуло за деревьями в голубом и золотом сиянии, окрашенном грустью, и остывал насыщенный дымом вечерний воздух.
Колонна солдат появилась среди деревьев. Они вышли точно на поляну, где находился поселок. Их выгоревшие мундиры сидели на них удивительно ловко, медные пуговицы сверкали, и мушкеты были наготове. Их возглавляли два человека в шляпах с плюмажами и бархатных камзолах с золотым позументом, при шпагах на боку: отряд был настоящим воплощением величия и блеска Франции.
Колонна приблизилась к Затопленному Дубу в строгом и образцовом соответствии с правилами этикета. Ни Рене, ни Туше, вышагивавшие впереди, ни единым взглядом не показали, что заметили еще чье-то присутствие. После положенного обмена приветствиями Рене вынул из-под мышки свиток, увешанный лентами и печатями, и, развернув его, прочел старому вождю ясным и твердым голосом.
Это был ордер на арест, изложенный высокопарным бюрократическим языком. Мужчины, известные под именами Пьер, Жан и Гастон Бретоны, вместе с женщиной Сирен Мари Эстелл Нольте — беглецы, обвиненные в преступлениях против короля. Их следовало взять под стражу и препроводить в Новый Орлеан, где они предстанут перед судом. Товары, имевшиеся у них в наличии, должны были быть конфискованы как свидетельство против них. Любая попытка побега должна была рассматриваться как признание вины и караться соответствующим образом.
На Сирен надели наручники и приставили к ней с каждого бока по стражнику. Бретонов заковали в кандалы от шеи до щиколоток и еще сковали вместе. Рене не принимал в этом никакого участия, он стоял немного в стороне и совещался с молодым офицером, отвечавшим за поиски товара. Сирен подумала, что он специально отгораживался от них, держался на расстоянии, хотя не могла сказать, поступал он так из тактичности или из презрения.
Туше проследил за тем, чтобы их заковали. На его узком лице было злорадное удовлетворение, когда он проверил наручники и подергал цепи, а в его голосе, когда он приказал им идти в хижину, занятую под тюрьму на ночь перед утренней дорогой обратно в город, звучало приглашение к побегу, чтобы он мог иметь удовольствие пристрелить их.
Этого удовольствия они ему не доставили. Сирен, видя покорность Бретонов, написанное на их лицах сознание поражения, понимала с болезненной ясностью, что это она довела их до такого положения. Если бы она не вытащила Рене из реки, если бы не вбила себе в голову безумную мысль использовать его, чтобы добиться независимости, если бы не убедила их ограбить королевский склад, они не были бы здесь. Но дело было не в том, что образ жизни, который они вели еще до появления Сирен, был не на благо Франции, она знала, что виновата сама. Должно же быть что-то, чем она могла бы помочь им, какая-нибудь хитрость, какая-нибудь соломинка, чтобы за нее ухватиться. Она не могла ничего придумать. Приказ об их аресте был отдан именем короля, а не губернатора. То, что официальный указ находился в руках Рене, что солдаты, видимо, получали приказы от него, делало очевидным, что он раскрылся как агент короны. Если он больше не боялся такого разоблачения, что могло защитить от него?
Ответа не было.
Возвращение в Новый Орлеан прошло без приключений. Сирен поместили в одиночную камеру. Это была маленькая комната с низкой узкой кроватью, застеленной тонким одеялом, ночной вазой и крошечным окном высоко наверху. Через окно она слышала, как по Плас Ройаль ходили люди, и как звонил колокол церкви по соседству. Иногда ей казалось, что она слышит, как стражники разговаривают с Бретонами, но ей не разрешалось говорить с ними, не разрешалось посылать записки или принимать посетителей. По большей части на нее просто не обращали внимания. Однако вскоре она поняла, что занимает привилегированное положение. Еда была вкусной. К тому же с нее сняли кандалы, узел с одеждой, который она привезла в поселок чокто, кинули ей в камеру и по утрам обычно давали миску холодной воды для умывания.
Она думала, даже надеялась, что Рене, может быть, придет к ней. Он не пришел. Очевидно, ему было не до объяснений, не было и желания насладиться своей победой над ней и быстрым возмездием. Ей следовало бы помнить, что он не смирился бы с существовавшей в ее лице угрозой для себя. Она бы вспомнила об этом, если бы не была так удручена тем, что выяснила про него.
Она снова и снова мысленно возвращалась к его фальшивым купюрам, спрашивая себя, можно ли использовать их для защиты. Одно затруднение состояло в том, что она не имела понятия, что он сделал с ними, если сделал что-нибудь, и что с ними было связано. С другой стороны, чтобы прибегнуть к такому способу защиты, надо было бы увидеться с ним, поговорить об этом. Но самое серьезное затруднение состояло в том, что человеку, облеченному такими полномочиями, вряд ли не поверили бы, если бы он стал отрицать существование этих денег. А ее заявление оказалось бы не более чем бредом человека, который уже слышит свист и щелканье бича.
Сама мысль об ожидавшем ее наказании, об унизительной порке и клейме представлялась кошмаром, и Сирен старалась подальше задвинуть ее в самый укромный уголок сознания. Гораздо больше ее беспокоила судьба остальных, особенно Пьера.
И вновь всплывало в памяти содержание ордера на арест: «Мужчины, известные под именами Пьер, Жан и Гастон Бретоны… Что это значило? Она никогда не знала Бретонов под другими именами, никогда и не слыхала что-то другое. Вполне вероятно, что после каторги Пьер сменил фамилию, хотя это ей никогда не приходило в голову. Она всегда считала, что достаточно находиться здесь, в Луизиане, почти на краю света, или, по крайней мере, думала, что так считают сами Бретоны.
Пьер. Его ожидала не порка, а виселица. Этого не должно случиться. Только не с тихим, мудрым Пьером. Ее ум отказывался смириться с этим. Она привыкла полагаться на него, чувствовать, что он всегда рядом, что в мире непрочных привязанностей и изменчивых связей он остается неизменен и неколебим. Нет, этого не могло быть.
Вспоминались и слова, написанные Рене, но не для ее глаз: «… единственный способ
остановить запрещенную торговлю, известную как контрабанда, заключается в решительном судебном преследовании тех, кто уличен в этом, с тем чтобы они послужили примером…» Возможно, они и должны были стать таким примером.
Час за часом она сидела, уставившись в стену, ее тело застыло в оцепенении, ее мозг непрерывно работал. И в полумраке каземата поблескивали следы слез, медленно стекавших по ее лицу от безмолвной мучительной боли.
Утром на третий день заточения Сирен вывели из каземата и под стражей препроводили в правительственную резиденцию. При ее появлении снаружи собралась гудящая от возбуждения толпа, почти такая же, как в вечер маскарада. Однако это не было собранием городских модников. В доме тот же большой зал, где развлекались гости маркиза, был превращен в официальное место заседания Высшего Совета. За длинным столом сидели назначенные члены Совета, в том числе главный интендант Рувийер, чьей обязанностью было председательствовать на подобных заседаниях, один-два адвоката, врач и другие люди с положением. За столом в центре в качестве главы правительства Его Величества короля Людовика в Луизиане сидел маркиз де Водрей.
Бретонов уже допросили. Они стояли перед судейским столом закованные в цепи; никто официально не представлял их интересы, ничто, кроме их собственных слов, не служило им защитой. Здесь же находились свидетельства против них — их собственные товары в ящиках с четкими надписями по-английски, все еще с ярлыками, навешанными чиновниками, когда их сдавали на королевский склад. У ближнего края стола стояло кресло для свидетелей, расположенное под прямым углом, чтобы лицо дающего показания было одинаково видно обвиняемым, обвинителю и членам Совета. Однако оно пустовало, словно свидетельства против всех них уже закончились. Сбоку стоял Туше, как будто только что поднявшийся со свидетельского кресла.
Сирен втолкнули на место рядом с Бретонами. Она налетела на Пьера, не успев обрести равновесие, и он неловко поддержал ее, звеня кандалами. Она увидела пятна ржавчины у него на запястьях и на щиколотках, заметила тревогу в его голубых глазах, и у нее глухо стукнуло сердце, а глаза снова защипало от слез. Она робко улыбнулась ему.
— Простите за все, — прошептала она.
— Не мне прощать тебя. — Его взгляд был глубок и спокоен. Главный интендант постучал по столу и сказал с некоторой язвительностью:
— Мы можем продолжать?
Сирен посмотрела на сидевших перед ней людей. Со многими из них она танцевала, смеялась вместе с ними, их женами и дочерьми, делила с ними трапезу за столом у губернатора. Сам губернатор выказывал бесспорную склонность к ней. И, несмотря на это, они теперь смотрели на нее, словно она была чужой. Она чувствовала такое унижение, какого не испытывала в своем тюремном застенке. Словно для этих людей она перестала существовать как личность, а превратилась в проблему, которую нужно было решить с наименьшими хлопотами и неприятностями.
Это разозлило ее. Перемена пошла на пользу. Она расправила плечи.
— Эта женщина, — сказал Рене, — Сирен Нольте. Есть основание считать, что она является руководителем данной системы контрабанды. Перед вами, джентльмены, находятся счетные книги с записями, сделанными ее рукой.
Пьер подался вперед, волоча цепи.
— Это обвинение нелепо!
Рене не обратил на него внимания.
— Ее видели за активными переговорами с капитаном Додсвортом, английским капитаном корабля «Полумесяц», как мы слышали от свидетеля Туше. Более того, уловка, позволившая осуществить похищение конфискованных товаров с королевского склада, носит отпечатки женской руки, и, вероятнее всего, это ее рука, она отдавала приказания, как слышал лейтенант, который чуть не поймал ее в ту ночь. Я утверждаю, что ее правильно называют госпожой контрабандисткой, что именно ею она и является и как таковая должна быть наказана по всей строгости закона, чтобы люди не думали, будто это легкий путь к богатству.
Что делал Рене? Он лучше всех присутствующих знал, каково было ее положение у Бретонов, и как раз о том, насколько успешной оказалась ее торговая затея с английским капитаном. Неужели то, как она ушла от него, настолько задело его гордость, что ему требовалось отомстить, увидеть, как ее спихнут на самое дно? Или он вел игру посложнее?
— Сирен живет у нас всего три года, — сказал Пьер. — Торговать мы начали гораздо раньше.
Рене сделал высокомерный жест.
— Возможно, вы действительно торговали — примитивным способом. Но попробуйте отрицать, что самый высокий доход вы стали получать с тех пор, как она возглавила ваши экспедиции.
— Да, она ездила с нами, но ничего не возглавляла, — упрямо твердил Пьер.
Он пытался защитить ее, поняла Сирен; вопрос, кто был у них главным, ничуть не волновал Пьера.
— Ваши доходы выросли за эти последние несколько лет, не так ли? Отвечайте, пожалуйста, Жан Бретон.
Вид у Жана был жалкий. Наконец он пробормотал:
— Да.
— Потому что с вами была эта женщина?
— Отчасти, возможно, и так, но…
— Тогда я утверждаю, что главной была она. Что она действительно именовала себя госпожой контрабандисткой.
— Всего лишь в шутку, — настаивал Пьер. — Но она не несла ответственности!
Они боялись за нее, Пьер и Жан, боялись, что ей может достаться намного больше ударов бича, боялись, что ее могут повесить. Пока Рене продолжал давить на них, она заподозрила, что именно этого он и добивался. Ее привели в суд только с этой целью. Она уверилась в этом, когда он задал следующий вопрос:
— Если ваше недавнее процветание зависело не от нее, то как вы его объясните? Есть только одна возможность. Кто стоит за вами?
— Никто, — ответил Пьер.
— А по-моему, кто-то есть. Я думаю, что некто заметил вашу предприимчивость, ваши скромные достижения и решил извлечь из этого выгоду. Скажите нам, кто этот человек. Скажите, кто давал вам деньги на крупные операции, обеспечивая таким образом большую выручку?
Они были пешками, все четверо — Пьер, Жан, Гастон и она сама. Рене явно подозревал, что некто с большими политическими связями, вероятнее всего, госпожа маркиза или главный интендант, снабжал Бретонов деньгами. Он надеялся использовать их привязанность к Сирен, если не страх за собственные жизни, чтобы вырвать у них имя этого человека и таким образом помочь подтвердить или опровергнуть обвинения против губернатора и его жены. В сущности, вовсе не Бретоны и не Сирен предстали здесь перед судом, а маркиз и маркиза де Бодрей.
Понимал ли это губернатор? Сказать было трудно. Водрей был ветераном множества политических схваток. На его красивом лице не отражалось ничего. И все же он знал, кто такой Рене, наверняка видел его мандат особого агента короля. При всей своей внешней любезности и благожелательности маркиз ни в коем случае не был дураком.
Но разве хоть что-нибудь из этого имело значение? За Бретонами не стоял никто, Сирен готова была поклясться своей жизнью. Если они не смогут дать Рене нужные ему сведения, их останется только судить по выдвинутому обвинению и исполнить приговоры, которые должны быть и будут вынесены.
Пьер тоже понял скрытый смысл заданных вопросов, поскольку голос его был унылым от отчаяния, когда он ответил:
— Никого не было.
— Я полагаю, вы лжете, — мягко сказал Рене. — Подумайте хорошенько, прежде чем подвергнуться наказанию и обречь на него тех, кого вы любите, ради какого-то высокородного господина, который заботится лишь о том, как набить свои карманы ценой вашего пота и крови.
— Нет никого, я клянусь в этом могилой моей матери. — Голос Пьера был едва слышен.
— Почему вы не хотите нам поверить? — воскликнул Жан.
Сирен выслушала достаточно.
Она подняла голову, сверкнув глазами.
— Он не хочет верить, потому что не это хочет услышать. Он говорит, что другие используют наш пот и кровь, но сам с удовольствием сделает то же самое, чтобы получить, что ему нужно, и побольше прославиться!
— Молчать! — оборвал ее Рене, призывая к повиновению суровым взглядом.
— Почему я должна молчать, когда на карту поставлены наши жизни? — крикнула она ему. — Почему ты считаешь, что можешь нас использовать таким образом? Хочешь заставить нас оговорить себя ради собственных целей? А ты знаешь, что здесь за ложные показания полагается смерть?
— Тихо, — сказал главный интендант, но не слишком громко.
— Мы погибли, если скажем правду, и погибли, если солжем. Похоже, требуется просто козел отпущения. Прекрасно! Я вам его предоставлю.
— Сирен, нет, — сказал Пьер, оборачиваясь к ней, глаза его ожили, в них была мука. Он снова повернулся к столу. — Вы должны слушать меня, только меня. Я не просто контрабандист. Я…
Она не могла позволить ему говорить. Она повысила голос, придавая ему язвительность, ее глаза пылали, она хотела отвлечь их внимание.
— Слушайте меня внимательно! Я руководитель этой группы отъявленных контрабандистов! Я, и никто другой! За нами не стоит никакой мужчина, высокородный или нет, и никакая другая женщина!
Послышался скрип стула, и главный интендант Рувийер поднялся на ноги и наклонился над столом.
— Женщина? Кто говорил о другой женщине? Что вам об этом известно? Вы немедленно скажете нам, или будете подвергнуты пыткам.
Пытки в колонии применялись не часто, по крайней мере, официально, но в трудных случаях такая угроза не исключалась. Сирен услышала, как беспомощно застонал Жан, почувствовала, как с ее лица сбежала краска, но не поддалась на угрозы.
— Никакой другой женщины нет, вы что, не слышали? Я заговорила о женщине, поскольку ясно, что…
— Сирен!
В голосе Рене под приказом слышалась мольба, и это заставило ее замолчать. Она была написана и на его лице, вместе с гневом и раздражением, и еще чем-то, чего она не понимала.
— Очевидно, — сказал Рувийер, — что скандальное поведение мадам Водрей делает ее непосредственным подозреваемым.
Во внезапно наступившей тишине двери зала распахнулись. Послышался шорох шелковых юбок и резкий шум быстрых шагов. Сирен обернулась и увидела, что мадам Водрей входит в зал. Она так высоко несла голову, что ленты на ее чепце развевались от быстрой ходьбы, губы на бледном лице были крепко стиснуты. Она, не останавливаясь, прошла к столу. Возможно, по чистой случайности она оказалась рядом с Сирен, но не сделала ничего, чтобы исправить эту случайность.
— Мадам, — обратился губернатор к жене, — зачем вы пришли сюда? Можете оставить нас.
— Мне кажется, на этом совете подвергается сомнению мое доброе имя. Я хочу защитить его.
— В этом нет необходимости.
— Глаза маркизы сузились.
— Я буду говорить.
Никто больше не посмел возражать ей. Мадам Водрей подождала, пока главный интендант медленно уселся на свое место, бросила быстрый — почти одобрительный — взгляд на Сирен, потом повернулась к Рене.
— Эта молодая женщина сказала правду. Я никогда не давала ни ей, ни ее родственникам денег для торговли с врагами Франции. Я верная подданная моего короля.
Законы, которые его министры со своей ученостью издают в отношении этой колонии, могут не нравиться мне или казаться неразумными, но было бы глупо мне, жене губернатора, пренебрегать ими. Я не глупая женщина.
Мадам Водрей огляделась вокруг, словно ожидая замечаний, чтобы отмести их. Не услышав ни одного, она продолжала:
— Меня во многом обвиняют. Я знаю об этом, но какое мне дело? Если кто-то считает, что влиятельные люди принимают руководство отдаленными колониями, чтобы жить в грязи и управлять ворами, ссыльными и неудачниками только ради славы, то он просто дурак. Находиться у власти — все равно что иметь поместье.
— Нужно быть готовым к большим издержкам, если собираешься правильно вести его. Но, как и поместье, пост окупится для тех, кто вложит в него время и энергию.
— Если бы эта Луизиана не давала нам с мужем сносного дохода, мы могли бы с тем же успехом спокойно остаться в Париже. Любой разумный человек легко поймет это.
— Мадам, — начал Рене.
Я не закончила! Мой муж постоянно занят делами колонии. Должность губернатора — не синекура, уверяю вас. Она отнимает много времени, требует труда и терпения и бесконечного составления докладов тупицам в Париже, которые ожидают, что мы совершим чудеса. Мы должны умножать богатства короны, заботиться о благе жителей колонии, поддерживать мир и сотрудничество с дикарями вокруг, предотвращать вторжения англичан на Востоке и испанцев на Западе, и все это — при минимальных затратах со стороны короля и при постоянном вмешательстве людей, которые никогда в жизни не выезжали из Франции и ничего не знают о здешних условиях. А хотелось бы, чтобы они знали! Поскольку мой муж серьезно занят всем этим, мне остается приглядывать за тем, чтобы не растратить здесь наше собственное состояние безо всякой отдачи. Это исключительно моя забота. Единственная моя связь с запрещенной торговлей заключается в том, что я вкладывала деньги в одно-два предприятия перед последними неприятностями с Англией. С тех пор я, естественно, придерживалась правил военного времени в отношении подобных дел. Вот все, что имею сказать по данному поводу. Рене посмотрел на маркизу открытым взглядом.
— При всем моем уважении, мадам, то, что вы сказали, не является правдой.
Мадам Водрей выпрямилась, ее глаза стали ледяными от гнева.
— Вы обвиняете меня во лжи?
— Если я не прав, приношу тысячу извинений, но мне удалось подслушать, как ваш агент Туше занимался незаконной торговлей с капитаном Додсвортом на борту «Полумесяца» от вашего имени.
— От моего имени — никогда!
— Боюсь, что так, мадам. А также по поводу гашиша и других подобных вещей.
Мадам Водрей медленно повернулась, ее широкие юбки величественно взметнулись, она искала взглядом Туше и нашла его.
Ты, ничтожество, — сказала она яростно и презрительно. — Как ты посмел действовать без моих указаний? Как ты посмел?
— Но, мадам, — пролепетал Туше с исказившимся от страха лицом, — я думал… то есть, вы говорили… я понял, что любая прибыль будет приветствоваться.
— Но не та, что вредит моему мужу, болван. Не та, которая получена вопреки его строжайшему приказу. Но где же эта прибыль? Я ни гроша от нее не видела! Если ты занялся этим, то на свой страх и риск, ради собственного дохода. Это действительно самый вопиющий случай контрабанды!
— Но, мадам, пожалуйста…
— Контрабанда, — повторила маркиза, обращаясь ко всем присутствующим и с презрением отворачиваясь, — это преступление, за которое я предлагаю предать этого человека суду.
Мадам Водрей отрекалась от своего приспешника. Правда ли Туше превысил данные ему полномочия, как она утверждала? Или им просто пожертвовали, сделали еще одним козлом отпущения? Сирен не могла об этом судить, хотя казалось, что жена губернатора, сделав такое признание по поводу своей погони за деньгами, не имела особых причин отрицать последнюю подробность. Или, может быть, им просто полагалось так думать? Возможно, правда выяснится, когда Туше предстанет перед судом, если это вообще произойдет. Опять же они об этом могут и не узнать.
Туше, видимо, не надеялся на благоприятный исход. Он начал кричать и сыпать проклятиями, когда главный интендант неохотно отдал приказ, и стражники направились к нему. Его испуганный скрипучий голос оглашал зал, когда его схватили и уволокли прочь.
Когда дверь за Туше закрылась и снова воцарилась тишина, жена губернатора коротко поклонилась, потом повернулась и устроилась у стены. Было очевидно, что она не собирается уходить и решительно отвергнет любое подобное предложение. Муж и жена обменялись взглядами, и губернатор склонил голову, отвешивая своей супруге, кажется, самый сухой из поклонов.
— Мы должны поблагодарить мадам Водрей за ее вклад в эти слушания, — сказал Рене вежливо, хотя немного суховато, — и за снисхождение, которое она оказала нам, прийдя сюда. Я полагаю, на данный момент этот вопрос улажен, и мы можем продолжать?
Главный интендант, к которому был обращен последний вопрос, неловко заерзал в кресле, потом кивнул, едва взглянув в сторону Рене.
— Спасибо. — Рене вышел вперед и встал между столом, где сидели члены совета, и заключенными. — Если члены совета позволят, вероятно, настало время мне стать не только обвинителем, но и в некотором роде свидетелем по этому совершенно необычному делу. Вы разрешаете?
— Как вам будет угодно, — ответил губернатор. От других членов не последовало никаких возражений. По взглядам, которыми они обменялись, было ясно, что все они знали об особом положении, которое Рене мог подтвердить, и не желали давать повода отметить, что препятствовали ему в осуществлении его долга.
Сирен, наблюдая за этой немой сценой, задрожала от ужаса. Она и раньше понимала, что Рене может быть опасен, но никогда не ощущала этого с такой силой, как теперь. Сегодня он был одет в элегантный серый бархатный костюм с серебряным галуном. На нем был парик, без которого Сирен совсем недавно видела его так часто, что в нем он казался чужим и незнакомым. Она мимоходом вспомнила о близости, приключениях и веселье, которые она делила с этим человеком, и все это показалось похожим на бесплотный сон.
Рене сцепил руки за спиной и обвел всех оценивающим взглядом.
— Прежде всего, как вы, возможно, хорошо знаете, я был послан сюда, чтобы разобраться с утверждением о неумелом использовании средств и плохом управлении этой колонией, и особенно внимательно — с возможным участием официальных лиц в торговле с англичанами, запрещенной королевским указом. Когда я прибыл в Новый Орлеан, первым моим шагом было выяснить как можно больше о контрабанде — столь распространенном занятии: как она ведется, кем и где, — прежде чем пытаться составить суждение о причастности к ней высокопоставленных лиц. По этой причине я решил установить временное наблюдение за деятельностью какого-нибудь мелкого торговца, подозреваемого в контрабанде. Я выбрал подсудимых как типичных представителей и стал следить за судном, где они жили, за их приходом и уходом. По большей части я нанимал наблюдателей, хотя при случае на протяжении примерно трех месяцев следил за ними сам, чтобы хорошенько освоиться и вникнуть в ситуацию.
Трудно было представить Рене за таким гнусным занятием, и это лишь доказывало, насколько она была доверчива, подумала Сирен. И все-таки он слишком неясно объяснил, почему выбрал для наблюдения Бретонов. Что-то в его словах задело ее, не давало ей покоя, хотя она не могла сообразить, что именно.
— Однажды вечером, когда я занимался наблюдением, на меня напали сзади, оглушили, потом ударили ножом в спину. Когда я пришел в себя, я был в воде. К счастью, меня спасла Сирен Нольте, не из гуманных соображений, поскольку считала меня мертвым, а из-за галунов на моем камзоле.
В уголках его рта мелькнула легкая улыбка, и он посмотрел на Сирен. Она презирала его за это и за ловкость, с которой он отвел от себя всякое обязательство по отношению к ней за то, что она спасла его жизнь. Он не должен показаться неблагодарным, Боже мой, нет! Но если он захотел открыть эту часть правды, что еще он захочет сказать? Расскажет ли он, например, каким образом примкнул к Бретонам?
— Нельзя было придумать лучшего положения, чем положение раненого человека, живущего на судне. Мои раны были не слишком серьезны, но я преувеличил их последствия, чтобы оставаться там, где находился. В то же время я задался целью добиться доверия Бретонов и мадемуазель Нольте и преуспел настолько, что получил приглашение отправиться вместе с ними в торговую экспедицию.
Его взгляд снова обратился к ней. Сирен отвернулась, испытывая облегчение, и краска проступила на ее щеках. Она не сразу смогла прислушаться к тому, что он говорил.
— Свидетельства против Бретонов были неоспоримы. Они не особенно скрывали свои незаконные дела. К этому добавились определенные сведения, обнаруженные во Франции и касавшиеся Пьера Бретона. Они были просто убийственными. На самом деле его фамилия вовсе не Бретон. Он, его брат и сын его брата принадлежат к одной весьма уважаемой, можно даже сказать, прославленной семье, хорошо известной своим вкладом в укрепление Франции в Новом Орлеане.
Пьер рядом с Сирен заговорил хриплым голосом:
— С вашего позволения, месье, нет нужды продолжать. Я добровольно признаюсь в контрабанде. Я готов сказать все, что вы пожелаете, и полностью принята наказание, если вы позволите мне поговорить с вами наедине.
— Вы хотите оговорить себя? Этого не требуется, — сказал Рене и, отвернувшись, неумолимо продолжал. — Пьер Бретон, под каким именем он нам известен, был родом из Новой Франции, где с самого начала жила его семья. У него была молодая жена, дочь богатого торговца пушниной. Еще у него была охотничья концессия на пару с приятелем, человеком по имени Луи Нольте. Однажды зимой они вдвоем отправились на охоту. Они добыли такое количество шкурок, о каком и не мечтали. Разыгрался буран, снежно-ледяная буря, это продолжалось четыре дня. Пьер со шкурками вернулся из леса один. Они с Луи потерялись во время бури, сказал он. Он искал его, когда все улеглось, но не нашел. Несколько месяцев о судьбе его друга не было никаких известий. Потом, весной, Нольте явился, словно восстал из мертвых, и обвинил Пьера в краже и покушении на убийство. За столом совета пробежал шепот. Губернатор пристально посмотрел на Пьера. Казалось, в нем вспыхнула искра узнавания. Насколько знала Сирен, эти двое впервые столкнулись в Луизиане лицом к лицу. Пьер всегда избегал города и людей, собиравшихся вокруг Водрея. Неудивительно, что губернатор мог помнить его по Новой Франции, ведь помнил же он ее дедушку и мать.
В то же время трудно было поверить в те события, о которых говорил Рене. Пьер и ее отец — друзья с тех давних пор? Ей никогда даже не намекнули на это. Она не могла поверить в то, что от нее это скрывали, не могла понять, почему. Она повернула голову и увидела, что Пьер смотрит прямо перед собой, лицо его было бледным, словно восковым. Когда Рене заговорил снова, ей ужасно захотелось закричать, потребовать, чтобы он прекратил мучить их, хотя в то же самое время она напряженно и сосредоточенно ждала, что он скажет дальше.
— На груди у Луи Нольте остался шрам от раны. У него был с собой и мушкет Пьера, помеченный фамильным знаком, — предмет его величайшей гордости, как было известно; Нольте утверждал, что Пьер бросил его и бежал. На стороне Нольте был и тот факт, что Пьер, несомненно, вернулся после бурана со шкурками. Пьер заявил, что он стрелял, защищаясь, что Луи напал на него. Но что еще он мог сказать? Он не мог дать никакого другого объяснения для такого нападения, кроме захвата шкурок, а Нольте происходил из семьи, если не такой же богатой, как у Пьера, то, по крайней мере, из столь же уважаемой. Пьера судили и приговорили к каторге.
Но как Пьер выжил во время бурана, так же он пережил и самое суровое из наказаний. Через несколько месяцев у берегов Сан-Доминго его корабль попал в шторм. Его вынесло на риф, и он затонул со всей командой. Но Пьер выжил. Он доплыл до берега, утопив свое подлинное имя на морском дне. Его объявили умершим. Новость достигла Парижа в то самое время, когда его молодая жена с помощью Луи Нольте приехала туда из Нового Света. Скандал в Новой Франции заставил ее отца решиться бросить там все свои дела и вернуться на родину, забрав с собой дочь и Нольте. Сначала они отправились в Париж; ее отец, естественно, должен был показаться в Версале, чтобы явиться к королю, хотя он собирался поселиться в Гавре и заняться торговлей. Жена Пьера, считая себя вдовой, тихо вышла замуж за Луи. Чета решила остаться в Париже.
Все сходилось. Все сходилось слишком точно. Слишком много было в этом скрытого смысла и путаницы, чтобы понять, хотя Сирен и пыталась. Размышлять и разбираться было некогда.
Рене, медленно пройдя между столом и пленниками, остановился перед Жаном. Он внимательно смотрел на него, хотя обращался ко всей аудитории.
— Пьеру удалось как-то послать весточку в Новую Францию своему брату Жану. Они договорились встретиться в Луизиане. Возможно, именно тогда, когда они воссоединились, Пьер и узнал о втором браке своей жены. Он не мог сообщить ей, что жив, не рискуя снова попасть на галеры или даже получить смертный приговор за побег. Может быть, он даже решил, что будет лучше, если для нее он останется мертвым. Он превратился в Пьера Бретона, торговца, и жил в некоторой степени благополучно. Прошли годы. И однажды Луи Нольте с женой и дочерью сошли на берег с корабля, прибывшего из Франции. А что было потом? Как случилось, что семья Нольте, где и муж, и жена заболели на корабле лихорадкой, поселилась на судне с человеком, который пытался убить Луи и был женат на мадам Нольте? Как это стало возможно?
Жан смотрел на Рене ясным и даже немного довольным взглядом и молчал. Он как будто поощрял его докопаться до истины. Гастон, стоявший за ним, казалось, был потрясен так же, как Сирен.
— Давайте еще раз вернемся во Францию и посмотрим, не отыщется ли ответ там. Луи Нольте был человеком состоятельным, но не богачом. Он обнаружил в себе страсть к развлечениям парижского общества: дорогим вечеринкам, театру и актрисам и особенно — к игорным столам. Денег ему хватило ненадолго, и вскоре он спустил приданое жены и то, что осталось ей от Пьера. Он попытался было занять у тестя, но старик был хитер: он выделил своей дочери достаточно средств, чтобы хватило ей и появившейся внучке, но ни ливра для Луи. Нольте обратился к ростовщикам — извечная ошибка. Чтобы расплатиться с этими долгами, он начал ввязываться в сомнительные махинации, в том числе — распространение фальшивых купюр. Через некоторое время он владел различными способами, одним из которых было использование доверия неопытных юнцов из богатых семей Франции и европейских стран, которые регулярно приезжали в Париж — центр мира, чтобы приобрести опыт и манеры. Один из таких юнцов, обнаружив, как его одурачили, попытался покончить с собой. Его семья начала расследование. Махинации Нольте стали раскрываться. Опасаясь еще большего скандала, чем в Новой Франции, отец его жены использовал свое влияние и деньги, чтобы отослать Нольте в Луизиану в некое подобие изгнания. Когда его дочь настояла на том, чтобы ехать вместе с мужем, он снял с себя ответственность за всю семью.
К тому времени прошло шестнадцать лет. Луизиана, когда-то бывшая задворками Франции на краю света, с назначением маркиза губернатором действительно начала занимать более видное положение. Документы и письма шли туда и обратно каждые шесть месяцев. Возможно, до мадам Нольте дошли слухи о человеке, как две капли воды похожем на ее покойного мужа. Возможно, Пьер не смог удержаться, чтобы не связаться с ней каким-то образом. Вероятно, к тому времени женщина уже начала подозревать, что версия Нольте по поводу происшествия в Новой Франции не совсем правдива, и поэтому ничего не сообщила мужу. Или могла произойти ссора, во время которой мадам Нольте узнала, что Луи пытался убить Пьера из-за нее, из-за любви к ней и ее деньгам. Узнав об этом, не заставила ли она мужа пойти с нею к Пьеру, когда они приехали в Луизиану, больные и без гроша? Это неважно. Мадам Нольте умерла от лихорадки на руках первого мужа. С тех пор прошло почти три года, достаточный срок, чтобы улеглось подозрение, и тогда Луи Нольте потихоньку исчез однажды темной ночью; предположили, что он утонул.
— Довольно! — воскликнул Пьер с отчаянием в голосе. — Отпустите Сирен и Гастона. Возьмите меня, но позвольте им уйти!
— Почему я должен так поступить? — спокойно спросил Рене.
— Потому что, если вы сделаете это, я признаюсь в убийстве Луи Нольте и в контрабанде тоже. Я признаюсь, что это я ударил вас ножом и бросил в реку.
— Я расскажу вам все, что вы захотите узнать, клянусь! Только отпустите молодых. Они в этом совсем не участвовали, особенно Сирен. Она ездила с нами, да, но ей ничего другого и не оставалось делать. Отпустите ее, прошу вас. Отпустите их обоих.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Зов сердца - Блейк Дженнифер



Не стандарт. На любителя. Сложно оценить. Если не обращать внимания на нудные описания всякой всячины, то интересно и непредсказуемо. Для чтения этой книги нужно иметь подходящее настроение, иначе книга будет низко оценена. И все же-рекомендую. 9/10
Зов сердца - Блейк ДженниферЛюбовь
9.02.2014, 20.55





Хорошая книга,спокойно читайте.Гл.герой сначала бесил своей неприглядной ролью.Был бы он иностранным шпионом,в этом была бы хоть романтика,а он оказался доносчиком,вынюхивающим и подло следящим за людьми,не совершаюшими ничего плохого.Но выяснилось,что он не такая уж бездушная,неблагодарная скотина,так что можно закрыть глаза.Хотя в конце я купилась на его благородный жест-когда он порвал указ,но нет-это был хитрый ход с козырем в рукаве.
Зов сердца - Блейк ДженниферДиана
17.05.2014, 17.05





Перечитывать не буду, а так один раз можно и почитать, но через неделю вряд ли вспомню даже смысл...
Зов сердца - Блейк ДженниферМилена
24.11.2014, 14.22





Может книга и на любителя, но я тот самый любитель. Очень понравился роман. Чувственный, волнующий. Автор очень хорошо передала атмосферу жизни того времени в Луизиане. Советую читать, не спеша и со вкусом.
Зов сердца - Блейк ДженниферК.
28.02.2016, 17.08








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100