Читать онлайн Зов сердца, автора - Блейк Дженнифер, Раздел - Глава 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зов сердца - Блейк Дженнифер бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.44 (Голосов: 18)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зов сердца - Блейк Дженнифер - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зов сердца - Блейк Дженнифер - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Блейк Дженнифер

Зов сердца

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 13

Самокопание — мучительное занятие. Сирен долго сидела, размышляя, после того как Рене оделся и ушел из дома. Она не могла отделаться от мысли, что это не она положила конец их объятиям. Мысль была унизительной, но еще больше ее тревожили запутанные рассуждения, которые позволили ей задуматься о капитуляции. Чем они были вызваны — жаждой мести или сильным влечением, которое Рене вызывал как мужчина?
Теперь она гораздо лучше понимала силу этого влечения. Существуют такие мужчины, которые выделяются в толпе, которые, кажется, привлекают к себе людей, не делая для этого сознательных усилий и не подозревая о своем необыкновенном обаянии.
Но Рене, конечно, прекрасно знал о своей привлекательности. Как ни противно ей было признавать это, она дала ему слишком много оснований понять, как он действует на нее. Единственным утешением было то, что и она, видимо, в какой-то степени притягивала его, а иначе не оказалась бы здесь. Но она, разумеется, вовсе не склонна была гордиться собой по этому поводу. Очевидно, многие женщины в прошлом ненадолго привлекали его. Он был человеком сильных страстей, который привык получать то, что хотел. И потому еще более невероятным казалось то, что он не овладел ею, когда у него была такая возможность.
Возможно ли, чтобы он просто играл ею? Мог ли он находить какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы наблюдать, какую широкую брешь он может пробить в ее обороне? Или он добивался не только физической, но и духовной капитуляции?
Во всяком случае, ему не добиться. Что бы она ни делала, своей душой она не поступится.
Что бы ни делала.
Она обнаружила, что желание может быть оружием. Оружием, которое она может и будет использовать. Да, опасность существует, но пойти на такой риск она могла.
Когда-то — к счастью, ненадолго — она решила, что любит Рене. Что бы она ни испытывала, это чувство умерло вместе с его предательством и вряд ли возродится. Что до того, чтобы отдаться ему физически, она уже однажды проделала это по собственной воле. Не будет большой жертвой сделать это снова, особенно если существует цель. С ее стороны было глупо придавать этому акту такое значение или так его бояться. Действительно, глупо.
Первое платье от мадам Адель было готово к примерке на следующее утро, а доставлено в разгар дня, меньше чем через сутки после того, как было заказано. Это оказалась не повседневная одежда, как можно было ожидать; с истинно французским разумением того, что важнее, мадам сшила сначала один из трех официальных придворных нарядов: вездесущее платье — robe а lа frаnсаisе. Оно подоспело как раз к музыкальному вечеру, который в тот день устраивала мадам Водрей. Мадам Адель и ее помощницы трудились далеко за полночь, чтобы платье было готово вовремя. Портниха задержалась, чтобы помочь Сирен надеть платье, на тот случай, если возникнет необходимость немного подогнать наряд. Она суетилась вокруг Сирен, прилаживая лиф и поправляя спереди на юбке драпировку, потом отошла назад.
— Восхитительно! — воскликнула она, сложив руки. — Никто не поверит, что вы только что не с корабля, прибывшего из Франции. Сначала шелковые чулки и вечерние туфли, а потом, если вы позволите, я поколдую над вашими волосами, и все решат, что вы прибыли прямиком из самого Версаля!
Волосы Сирен были уложены и напудрены, хотя она сомневалась, стоит ли их начесывать, но это, видимо, было необходимо. Когда, наконец, ей позволили взглянуть в зеркало, оставалось только сидеть и разглядывать себя.
Женщина, которую она знала, исчезла, вместо нее появилась незнакомка. Прическа и открытый ворот официального наряда делали ее старше, более изысканной и в то же время легкомысленной. Само платье было сшито из лазурно-голубой парчи, прямоугольный вырез лифа отделан по краю заложенной складками кружевной вставкой, известной под названием tatеz, что весьма лукаво означает «потрогай здесь». Облегающие до локтя рукава были также украшены кружевом и лентами, а верхняя юбка, по бокам крепившаяся над кринолином, спереди открывала нижнюю юбку, выполненную из отделанного лентами кружева, уложенного ярусами.
— Видите? Воплощение моды! — трещала портниха. — Нужно только нанести заячьей лапкой капельку румян, может быть, одну-две мушки и — voila. Сердца будут разбиты, возможно, даже сердце самого мсье Рене Лемонье, а?
— Возможно, — с легкой иронической усмешкой произнесла Сирен.
— Значит, вы разрешаете? — Женщина достала заячью лапку и баночку с румянами.
— Разрешаю.
Они как раз заканчивали с румянами, когда снаружи на лестнице раздались шаги Рене. Портниха прервала свое занятие и заставила Сирен подняться. Отступив на несколько шагов, она ждала с оживленным лицом. Рене открыл дверь и вошел в дом. Послышались тихие голоса — служанка встретила его и взяла у него шляпу. Через минуту он появился в проеме спальни.
Едва ступив на порог, он резко остановился. Женщина, стоявшая перед ним, была совершенством, изящество сочеталось в ней с воздушностью, но мало что в ней напоминало Сирен. Он думал, что, одетая и причесанная, как другие женщины его круга, она перестанет выделяться, станет более обычной. Вместо этого в ней проявилось качество, похожее на то, которое воспитывалось у дворян. Ее обычная манера держаться прямо и гордо в сочетании с придворным нарядом подчеркивала ее природное благородство. Это смущало и тревожило.
Он медленно вошел в комнату, тихо произнес:
— Так-так.
— Мы как раз перешли к мушкам, месье, — заявила мадам Адель. — Что вы скажете? Маленькое сердечко в углу рта, чтобы привлечь взгляды к его форме, или, может быть, розочка под глазом, чтобы направить внимание туда?
— Ничего.
— Ничего? Но, месье, это модно!
— Там нет никаких изъянов, которые стоило бы скрывать. Зачем украшать совершенство? — Он остановился перед Сирен, осматривая ее.
— Да, конечно, — признала портниха.
— Вы можете оставить нас, мадам.
— Разумеется. Да. Сию минуту. — Улыбаясь самой себе, мадам Адель быстро собрала свои принадлежности, кисточки, коробочки и удалилась.
Когда она ушла, Сирен облизнула губы.
— Ты… ты доволен? — спросила она.
— Я Доволен — частично.
Она бросила на него изумленный взгляд.
— Только частично?
— Кажется, я предпочитаю ночную рубашку.
— Тебе нужно научиться разбираться в том, чего ты хочешь.
Его губы слегка дрогнули.
— Нужно. Я купил тебе подарок, но теперь не уверен, что мне следует отдавать его тебе.
— Потому что ты считаешь, что я и так уже слишком хороша? — спросила она с потемневшими глазами.
— Потому что он тебе не нужен, и ты несомненно найдешь какой-нибудь способ заставить меня почувствовать себя подлецом.
— Это невозможно, — сказала она ядовито, — если, конечно, ты не…
— Если я не подлец? Благодарю, теперь мне нечего бояться.
Он вынул из кармана жилета маленькую бархатную коробочку. Взяв ее руку, он вложил в нее коробочку. Она приняла ее неуверенными пальцами и открыла. Она увидела блеск и сияние драгоценностей, потом одной рукой перевернула ее и вытряхнула пару подвесок, выполненных из грушевидного жемчуга неправильной формы, прикрепленного к цветочным розеткам, усыпанным бриллиантами.
Она долго не могла вымолвить ни слова. Наконец она проговорила:
— Ты слишком щедр.
— Вовсе нет.
Его вежливый тон злил ее.
— Понятно. Ты будешь ждать ответной платы.
— Разве? Рене не мог ответить.
— А ты предлагаешь заплатить? — спросил он.
— Ты знаешь, что нет! — огрызнулась она, ее глаза вдруг сверкнули так же ярко, как бриллианты. — Меня нельзя так легко купить.
— Такая возможность существовала всегда.
— Это твоя ошибка, и очень дорогая.
Когда она сердилась, то становилась больше похожа на ту Сирен, которую он знал, горячую и искреннюю.
— Может быть, и нет. Ты их наденешь?
Почему бы нет?
Она покажет ему, что не намерена позволять, чтобы ее таким способом вынуждали чувствовать себя обязанной. Она вынула из ушей маленькие золотые сережки в форме кольца — подарок, полученный на конфирмацию, когда ей было двенадцать лет.
— Позволь мне, — сказал он и, взяв одну из подвесок, начал осторожно продевать ей в ухо. Холодный металл впивался в мягкую мочку, упорно протискиваясь в проколотое отверстие. Шпенек был крупнее, чем на ее серьгах, он прошел сквозь отверстие, растягивая нежную кожу. Он закрепил с тыльной стороны хитроумное устройство, удерживавшее шпенек, потом принялся за другую подвеску. Она словно нехотя подняла на него глаза. Он улыбнулся ей, потихоньку проталкивая в ее ухо вторую серьгу, и прикосновение костяшек его пальцев к ее щеке было похоже на ласку.
Это было не все. Из другого кармана он вынул маленький флакон.
— Посмейся надо мной еще, если хочешь. Тебе оно вовсе не нужно, но это то, без чего не следует обходиться ни одной модной даме.
Это были духи. Сирен взяла в руку красивый хрустальный флакон, чувствуя ладонью его грани, и сняла крошечную пробку. Аромат дамасских роз разлился в воздухе, вызывая воспоминания о побережье и о ночи, которую она предпочла бы как можно скорее забыть. Она смочила пробку и нанесла духи на шею в том месте, где бился пульс, на сгибы рук у локтя и еще в нежную ложбинку между грудей.
Рене ничего не сказал, но выражение его глаз было тревожным, смесь удовлетворения и надежды.
Пока он одевался к вечеру, Сирен приводила в порядок ногти, шлифовала кусочком пемзы загрубевшую кожу на пальцах и втирала в руки гусиный жир, который дала ей служанка. Этого было недостаточно, чтобы придать ее коже гладкость, необходимую для дамы, занятой праздными развлечениями, но могло бы спасти ее от полного позора. Ее коротко стриженные из-за стряпни и уборки ногти обязательно отросли бы, если бы она оставалась в своем нынешнем положении. Если бы.
Рене был великолепен в лиловом бархатном камзоле такого темного оттенка, что казался почти черным, и атласных брюках цвета лаванды. Под горлом и вокруг запястий были кружева, на камзоле пуговицы из аметиста. Аккуратный парик был перевязан черным бантом и припудрен до ослепительной белизны, в руках он держал трость из черного дерева. Он был с головы до пят придворный, отчужденный, настороженный. Когда он взял руку Сирен и положил на свою, прежде чем вывести ее из дома, по ее телу прошла легкая дрожь.
От квартиры Рене до резиденции губернатора, где проводился вечер, было недалеко. Дом маркиза находился на углу улицы, которая шла перед Пляс Ройаль, и другой, отходившей от нее, а сама губернаторская резиденция, где вершились дела колонии, была прямо за ним, обращенная фасадом на ту же улицу, что и Плас Ройаль. Городские улицы были проложены с военной точностью и очерчивали аккуратные квадратные участки, их названия имелись на картах, которые пылились в правительственных архивах, но их не вывешивали, и мало кто ими пользовался. Главные улицы большей частью были известны по фамилиям проживавших на них самых важных персон.
Официальная резиденция губернатора, двухэтажное здание с мансардными окнами под крышей и кирпичными стенами, настолько обветшала, что уже поговаривали о строительстве нового здания, подальше вверх по реке. Тем не менее, именно здесь проходили важные церемонии — в приемной, которая служила бальным залом. Однако для более дружеских встреч супруга губернатора предпочитала принимать гостей в изысканной обстановке дома, где они с мужем жили. Именно так было в этот вечер.
Невозможно было понять, кто обставлял губернаторский дом, сам маркиз или его жена, но, судя по всему, их цель заключалась в том, чтобы воспроизвести, насколько возможно, роскошь Версаля. В салоне по одной стене шли сплошные окна, а напротив них выстроились в ряд зеркала. Деревянные проемы между ними были расписаны в зеленые и розовые тона — под мрамор. В люстрах ледяным блеском сверкали хрустальные подвески. Рядом с входной дверью стояла пара массивных бронзовых канделябров шести футов высотой, на которых крепились гроздья длинных оплывающих свечей, все — ив люстрах, и в канделябрах — из чистого пчелиного воска. Паркетный пол был натерт до блеска, на нем отражалось пламя, плясавшее в больших каминах из искусственного мрамора в каждом углу зала. Потолок был расписан пышными богинями и пухлыми херувимами, а по обе стороны каминов стены были обтянуты шелком из Тура. И клавесин, за которым певица должна была аккомпанировать себе, и кресла, приготовленные для слушателей, были украшены резьбой, позолотой и вставками из живописных гобеленов.
Пышность стиля рококо ошеломляла, и не в последнюю очередь возникала мысль о том, сколько забот, внимания и денег потребовалось на доставку всей этой роскоши в колонию. Но, возможно, обстановка произвела бы еще большее впечатление, если бы Сирен не вспомнила ворчливые замечания Жана и Пьера о том, сколько продовольствия и одежды для колониальной армии, сколько ценных товаров для коммерсантов Луизианы оставалось гнить на верфях, а между тем трюмы кораблей загружались предметами, которые губернатор с женой считали необходимыми для того, чтобы скрасить ссылку на край света, как несомненно считали их друзья в Париже.
Губернатор и его жена официально приняли Сирен и Рене у входа в зал. Если маркиза, великолепная в наряде из черного бархата с золотым кружевом, и вспомнила, что видела Сирен, когда была на лодке, она не подала виду. Пьер де Риго де Водрей, столь величественный в сером атласном одеянии, украшенном орденом Рыцаря святого Людовика, заявил, что он очарован. Этот любезный человек с изящными манерами был не только значительно моложе своей жены, но и привлекательнее — с высоким лбом, решительным лицом и властным взглядом. Любитель развлечений, сознательно пользовавшийся своим высоким положением, он был, тем не менее, прекрасным администратором, отлично разбирался в проблемах обширной колонии и был абсолютно уверен, что способен со временем справиться с ними.
Когда Сирен представлялась ему, он улыбнулся ей одобрительно и задержал ее руку в своей. Маркиза, наблюдая краем глаза, подала знак одному из дюжины лакеев в ливрее и белом парике, стоявших вдоль стен. Тот бросился подавать кресла для Сирен и Рене. Губернатор отпустил Сирен с хорошо рассчитанным сожалением — данью ее красоте, позволяя им пройти в зал.
— Осторожно, — тихо сказал Рене ей на ухо, когда они отошли, — жена губернатора старомодно ревнива.
— Я думала, она любит мужчин помоложе?
— Одно другому не мешает. Она иногда вынуждена утешаться, как большинство жен.
Женщины в колонии так долго были в редкость, что брак по взаимному влечению и чувствам стал обычным делом. Браки по расчету заключались среди состоятельных людей, их становилось все больше по мере того, как крупные земельные владения переходили из одних рук в другие. В колонию приезжали все новые люди, однако иногда бывало нелегко вспомнить, что во Франции дело обстояло совершенно иначе. Там, особенно среди высшей знати, землевладельцев, браки заключались в колыбели без всяких претензий на что-то другое, кроме заботливого соединения семей и капиталов. Измена со стороны мужа не только оправдывалась, но и ожидалась, а после рождения наследника жены могли с должным благоразумием наслаждаться обществом и объятиями любовников. Для Сирен, привыкшей к семьям, где муж и жена работали бок о бок, чтобы прокормиться и одеться, и поддерживали друг друга в болезнях и несчастиях, аристократическое понятие о брачном союзе представлялось холодным и бессмысленным.
Рене она сообщать об этом не собиралась. Она улыбалась и говорила любезные фразы мужчинам и женщинам, которым он ее представлял, потом уселась на свое место слушать музыку.
У выступавшей перед ними молодой женщины, дочери одного плантатора, был приятный чистый голос, и она. не притворялась профессиональной певицей. Под нежно-одобрительными взглядами пухлой дамы — очевидно, ее матери — она весело и жизнерадостно исполняла легкие сельские арии с деликатными намеками на пастушков и пастушек и выводила мелодии, которые были популярны в Оперетте прошлой зимой.
Но вскоре стало ясно, что музыка была лишь предлогом для того, чтобы собраться. Когда певица закончила выступление, вперед вышло трио музыкантов, и стулья снова расставили вдоль стен, чтобы освободить место для танцев. Те, кто не собирался танцевать, направились в соседнюю небольшую комнату, где были приготовлены карточные столы. Был сервирован ужин, причем каждое из разнообразных блюд — от даров моря до птицы, от мяса до десерта — подавалось в отдельной комнате.
Были все, кто хоть что-нибудь из себя представлял: плантаторы из поместий по берегам Миссисипи и залива святого Джона: городские торговцы, адвокаты, нотариусы и врачи; офицеры королевской армии; городские чиновники от смотрителя королевских складов, подрядчика по строительству домов и военных сооружений и генерального прокурора до главного интенданта Мишеля ля Рувийера — самого влиятельного человека в колонии после губернатора. Со своими женами, сыновьями и дочерьми они ели, пили, хвалились нарядами, флиртовали и развлекались, но больше всего они говорили.
Шум голосов не умолкал, то затихая, то усиливаясь, — остроумные реплики, колкости и шутки, светская болтовня, но также и серьезные беседы и страстные споры. Тот, кто хотел заявить свое мнение, должен был проявить ловкость, чтобы успеть вклиниться в разговор, и говорить по существу, если надеялся удержать внимание слушателей; о тех, кто страдал неповоротливостью мысли или языка, быстро забывали.
Десяток гостей собрался в одном конце главного зала вокруг небольшого диванчика, стоявшего перед камином. В центре этой группы — мадам Водрей, она умело направляла разговор, заставляя высказываться робких и сдерживая тех, кто не дал бы никому вставить ни слова. Сирен сидела сбоку — Рене стоял позади нее — и с удовольствием прислушивалась к быстро сменявшимся репликам. Ей понравился молодой человек по имени Арман Мулен. Этот джентльмен с тонкими чертами лица, в тщательно завитом парике с бриллиантами на кружевах под горлом оказался твердым сторонником слабого пола; Его слова были полны здравого смысла, он расхаживал перед камином, страстно жестикулируя и пылко рассуждая о месте женщины в современном обществе.
— Мы живем в чудесный век, век красоты и изящества. А почему? Потому что у нас в прекрасной Франции мы способны поклоняться женщинам! Их изящество, очарование, любовь ко всему безупречному и утонченному; их нежные чувства пронизывают искусство, музыку, даже обыденные предметы нашей жизни. Никогда прежде не бывало такой попытки превратить обычные предметы в красивые вещи. А кому мы обязаны этим влиянием? Женщинам! Они делают нас более чувствительными и убеждают проявлять больше такта, потому что за манерами и привычками строго следят. Они обучают нас основам ухаживания и ласкам будуара. Когда мы побеждаем на поле битвы, испытываем ли мы удовлетворение? Нет, мы должны быть вознаграждены признательностью женщин в салонах. Наши величайшие подвиги на поле чести совершаются ради честного имени женщины. Наша поэзия и философия — ничто, если не найдется женской души, которая будет восхищаться, обсуждать, вдохновлять. При отсутствии полной власти их влияние простирается всюду, даже на самые тайные совещания короля. Какой скучной была бы жизнь без них, какой однообразной и жестокой.
— Ах, вы действительно хотели бы, чтобы вами правила женщина?
Этот вопрос задала богато одетая дама с лукавой улыбкой и тонкими морщинками возле глаз — признаками вступления в средний возраст, которую представили как мадам Прадель. Она была на несколько лет моложе своего мужа и пришла одна. Шевалье де Праделя общество не интересовало, он предпочитал отдавать свое время и силы планам строительства большого дома на другом берегу реки, напротив Нового Орлеана. Как и мадам Водрей, мадам Прадель была известна своим пристрастием к молодым мужчинам, особенно если они были не только привлекательны, но и мечтательны.
Арман Мулен сделал стремительный жест.
— А почему нет, если она образованна для своего положения?
— Так говорит восторженная юность. Мужчины постарше опасаются делиться почестями.
Несколько человек запротестовали, Арман провел рукой по завиткам своего парика, прежде чем ответить с искренним смущением:
— Но женщинам редко дают образование для того, чтобы они заняли высокое положение.
— Зачем им беспокоиться об образовании, — вполголоса произнес один из мужчин, — когда существуют более легкие способы достичь его, как у Помпадур?
Мадам Прадель пропустила это замечание мимо ушей, улыбаясь Арману и нежно глядя на него прекрасными глазами.
— То, что вы говорите; верно, но чья вина, что мы так плохо подготовлены, скажите на милость? Сначала к нам приставляют гувернанток или на заре жизни прячут в монастырь, потом упрекают за недостаток светскости. А как только мы входим в общество, нас обвиняют в том, что мы слишком любим мирские удовольствия.
— Ошибочно считать, что женщины необразованны, если их учат лишь немного читать, писать и вышивать, — сказала Сирен.
Ее слова пришлись на короткую паузу и потому прозвучали отчетливо. Она не собиралась делать такое определенное утверждение и несколько смутилась, когда ее голос перекрыл отдаленный гул разговора.
— Что вы имеете в виду? — отвлекшись, спросила мадам Прадель.
— Образование получают путем продолжительного обучения. Учиться нужно по книгам. Женщина, которая умеет читать, как и мужчина, изучающий медицину или право, способна воспринимать важные идеи нашего времени.
— Совершенно верно, — заявил Арман. — Взгляните только на таких женщин, как мадам Тансен или мадам дю Дефан. Люди стекаются в их парижские салоны, потому что это женщины высокого интеллекта, остроумные и глубокие.
Мадам Прадель проницательно глядела на Сирен.
— Ну, а вы, милая? Мне кажется, вы воспитывались не в колонии. Где же вы нашли такой непривычный подход к обучению?
— Меня посылали к урсулинкам в Кемперль, но мысль об образовании путем чтения принадлежит одному мужчине, с которым я знакома.
— Мужчина, — произнесла мадам так, словно это объясняло все.
— Мой… мой опекун, — сказала Сирен, желая подыскать другое слово. Она говорила о Пьере, который сам читал с трудом, но имел четкие убеждения по этому поводу, хотя упоминать здесь его имя было бы глупо.
— Понятно. Я буду иметь в виду то место, о котором вы упомянули, для своих дочерей. Старшая должна вскоре получить образование или выйти замуж, а ее отец не хочет выдавать ее так рано. А кроме нее у нас есть еще две, и их тоже надо устроить.
Даже до Сирен дошли слухи о том, что именно мадам Прадель внушала старшей дочери пойти в монахини, потому что не допускала мысли о ее замужестве, когда та наверняка через год сделает ее бабушкой. Это могло быть правдой. Сирен сказала только:
— Я уверена, вашим дочерям там понравится.
— Так далеко посылать молодую девушку, — сказала маркиза другой женщине. — Конечно, я думаю, есть родственники у Праделя, которые могут позаботиться о ней, помочь завести полезные знакомства.
— Разумеется.
Арман Мулен заговорил снова.
— Надо надеяться, после подписания договора моря станут безопасными от английских каперов (Капер — судно, занимающееся морским разбоем).
— Надо надеяться, все мы будем в безопасности, — вздрогнув, заметила мадам Прадель. — Я никогда в жизни не испытывала такого облегчения. С прошлой зимы — после нападения и смерти бедняги Баби — я почти каждую неделю в ужасе вскакивала с постели по крайней мере дважды за ночь.
Она имела в виду нападение предателей-чокто под предводительством их вождя Красного Мокасина. Тогда распространились нелепые слухи о сотнях жертв, и армия собиралась отражать серьезное нападение на город, пока не выяснилось, что в банде насчитывается не больше тринадцати-четырнадцати человек. Минувшей осенью Красный Мокасин был убит союзниками французов из племени чокто — ожидалось, что это смягчит общее беспокойство. Эффект до сих пор был очень небольшой. Смерть учителя танцев Баби, бойкого человека неопределенного возраста, который был всеобщим дамским любимцем и постоянным посетителем губернаторского дома, считалась, в типичной манере Нового Орлеана, самой крупной из всех потерь. Баби, так же, как и маркиза, привносил в город парижский стиль и способствовал образованию высшего общества.
— Вечно эти тревоги, — произнесла мадам Водрей, — хотя поджог склада недавно ночью был ужаснее остальных. Из всего, чего следует опасаться, пожар для меня — самое худшее.
Арман заложил руки за спину, его глаза сияли.
— Подумать только об этих людях, как они вломились на склад и удрали с добычей. Это был смелый поступок, если не отчаянный. Я в полном восхищении.
— Вы, бы меньше восхищались, если бы сгорел дотла ваш дом у вас под носом, — резко сказала губернаторша. — К счастью, здание находилось в стороне, и пламя заметили рано.
— Много товаров пропало?
Вопрос задал кто-то из стоявших сзади. Ответил на него подошедший губернатор.
— С голоду не умрем, — сказал он с добродушной улыбкой, придававшей спокойную уверенность.
— С теми, кто виновен в этом, следует, когда они будут пойманы, обойтись сурово, — высказался еще кто-то.
— Непременно, — ответил губернатор и с ленивым изяществом достал табакерку.
Арман сказал:
— Ходят слухи, что это контрабандисты приходили за своим конфискованным имуществом. Вот уж неуловимые личности эти контрабандисты.
— В самом деле. — Губернатор втянул в нос щепотку табака, потом деликатно высморкался в обшитый кружевом носовой платок, который вытащил из левого рукава. — Единственный, кто, кажется, способен — как бы выразиться — задержать, — это присутствующий здесь Лемонье. Он довольно легко поймал нашу единственную женщину-контрабандистку, мадемуазель Сирен. Я считаю, мы должны быть ему признательны, хотя, видя ее привлекательность, мы склонны думать, что он вознагражден.


Замечание прозвучало мягко, даже шутливо, но во взгляде, которым оно сопровождалось, не было ни того, ни другого. Губернатор де Водрей возможно, был женат на женщине, которая сколько угодно вмешивалась в дела колонии и в торговлю, но глупцом он не был. Он, несомненно, знал всегда больше, чем говорил. Сирен затрепетала от страха за Бретонов. Ей бы следовало учитывать, что ее участие в их делах не осталось незамеченным. Просто раньше ей не приходило в голову, что губернатора маркиза де Водрей могла интересовать какая-нибудь ничтожная персона вроде нее.
Стоявший сзади Рене положил руку ей на плечо. От руки исходило чувство близости и тепла. Возможно, этим жестом он старался успокоить Сирен, но ей стало еще тягостнее, словно он предъявлял на нее права. Он ответил губернатору низким голосом:
— Щедро вознагражден.
Волна досады и раздражения, которая сдерживалась страхом, теперь захлестнула Сирен. Она почувствовала себя заклейменной; казалось, все взгляды со сладострастным интересом обратились на нее и Рене. Более того, все выглядело так, как будто Рене сам подстроил это вторжение в их тайну.
Она накрыла его руку своей и слегка сжала, а потом запустила ногти ему в ладонь. Она ощутила, как его рука чуть дернулась, когда он вздрогнул, но освободиться не попытался. Она могла продолжать ласкать его руку с притворной нежностью или отпустить и мучиться из-за того, что этим прикосновением он предъявляет на нее права. Она отпустила его.
Однако она освободилась при первой же возможности — поднялась с кресла я отошла посмотреть на танцы, прежде чем отправиться в одну из комнат выпить бокал вина. Когда она обернулась, рядом с ней стоял Арман Мулен. Он тоже взял бокал, потом представился ей, отвесив поклон.
У него была обезоруживающая улыбка, а в карих глазах горел живой интерес, пока они обменивались комплиментами и мнениями о вечере. Потом он спросил:
— Правда ли, что вы были контрабандисткой?
Сирен поняла, что он был на два-три года моложе нее, но она почему-то чувствовала себя неизмеримо взрослее. В городе он был не очень известен. Он единственный сын в семье с тремя старшими сестрами, надежда любящей матери и гордого отца. Он получил воспитание в Париже, и теперь предполагалось, что он займет положение молодого хозяина поместий в Луизиане. Несомненно, для него уже планировалась женитьба, союз с какой-нибудь только начавшей расцветать девушкой с отличным приданым в виде земли и прекрасными семейными связями. В Париже он, наверное, флиртовал с какой-нибудь хорошенькой гризеткой, или женщина постарше взяла его под крыло и познакомила с плотскими утехами, но он как-то сумел сохранить вид мечтательного и благородного юноши, который прекрасно сочетался с его кудрями и невинной улыбкой.
Сирен собиралась быть любезной по нескольким причинам: потому что он ей нравился, потому что он напоминал ей Гастона, потому что при нем она чувствовала себя не такой одинокой в этом обществе, и не в последнюю очередь — потому что Рене наблюдал за их беседой, слегка нахмурившись. Она небрежно ушла от обсуждения своих занятий контрабандным промыслом, притворившись, что это было в далеком прошлом, и заставила его рассказывать о себе. Вскоре она забыла, что за ними наблюдают.
Ободренные примером Армана, к нему присоединились двое его приятелей. Они, в свою очередь, привлекли других, пока постепенно вокруг Сирен не образовался кружок теснившихся, обменивавшихся шутками поклонников. Они бросали на нее дерзкие, оценивающие, но в то же время почтительные и даже весьма застенчивые взгляды. Сирен не могла решить, были ли причиной этого их молодость или ее положение под покровительством Рене, или ее связь с таким дерзким занятием как контрабанда.
Ее выручил губернатор как раз в тот момент, когда она начинала чувствовать себя в ловушке, в центре слишком пристального внимания.
— Меня послали, — сказал он очень дружелюбно, окинув всех взглядом, — сказать вам, господа, что вы завладели дамой, а даме — что вы отвлекаете от танцев слишком много кавалеров. Одна из моих наиболее приятных обязанностей как назначенного руководителя этой колонии состоит в том, чтобы исправлять подобные несправедливости. Соблаговолите, мадемуазель, дать мне вашу руку на танец?
Губернатору в Луизиане не отказывают, так же как королю во Франции. Сирен выразила свое удовольствие, и ее торжественно препроводили в зал на место впереди ряда танцоров, выстроившихся для менуэта.
Заиграла музыка. Они двигались под ее величественный ритм. Губернатор похвалил легкость, с которой она танцевала. Сирен поблагодарила его за любезность, придавая ей мало значения. Однако его следующая фраза была неожиданной:
— Вы любите спектакли?
— Спектакли, Ваше Превосходительство?
Он улыбнулся.
— Здесь это непривычно, не так ли, театры — большая редкость?
— Их просто не существует.
— Вот именно. Но я говорю о любительских спектаклях. Вам нравится играть?
Даже не знаю, — ответила она, — я не пробовала с тех пор, как училась в монастыре.
— Мать-настоятельница позволяла подобные развлечения?
— Она была светской женщиной, и в любом случае мы, девочки, забавлялись сами под открытым небом.
— Самые первые театры были под открытым небом. А наш расположен в помещении, но мы были бы счастливы, если бы вы взялись за роль. Нам нужны свежие лица.
— Вы очень добры, — пробормотала она. Все развивалось слишком стремительно. Она не могла удержаться, чтобы не подумать, как бы ее приняли в губернаторском окружении, будь она в своей старой одежде и без поддержки такого человека как Рене, с ореолом придворного блеска. И еще она подумала, узнал бы ее кто-нибудь из этих людей, собравшихся в зале, завтра на улице, если бы ей пришлось бежать и вернуться, на лодку. Цинизм — непривлекательная черта, но все же иногда без него трудно обойтись.
— Ну и потом, конечно, — продолжал губернатор, — наш бал-маскарад. Мы с мадам Водрей будем глубоко разочарованы, если вы не придете.
— Это звучит заманчиво, но боюсь, что я… завишу от месье Лемонье, я не знаю, каковы в данном случае его желания.
— Да? Тогда мне придется сообщить ему о моих. Если он отнесется ко мне со вниманием, вы непременно будете присутствовать на балу, уверяю вас.
Менуэт закончился. Вскоре после этого Рене пришел за Сирен. Он был исключительно любезен, прощаясь с хозяином и хозяйкой, но держал ее руку несколько крепче, чем нужно, а его голос, когда он заговаривал с ней, был подчеркнуто ровным и вежливым. Когда они проходили между светильниками у парадного входа, она внимательно вгляделась в него. Ладно. Если он недоволен, то и она раздражена не меньше. Пусть что-нибудь скажет, пусть только попробует сделать ей выговор. Он об этом пожалеет. В самом деле пожалеет.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Зов сердца - Блейк Дженнифер



Не стандарт. На любителя. Сложно оценить. Если не обращать внимания на нудные описания всякой всячины, то интересно и непредсказуемо. Для чтения этой книги нужно иметь подходящее настроение, иначе книга будет низко оценена. И все же-рекомендую. 9/10
Зов сердца - Блейк ДженниферЛюбовь
9.02.2014, 20.55





Хорошая книга,спокойно читайте.Гл.герой сначала бесил своей неприглядной ролью.Был бы он иностранным шпионом,в этом была бы хоть романтика,а он оказался доносчиком,вынюхивающим и подло следящим за людьми,не совершаюшими ничего плохого.Но выяснилось,что он не такая уж бездушная,неблагодарная скотина,так что можно закрыть глаза.Хотя в конце я купилась на его благородный жест-когда он порвал указ,но нет-это был хитрый ход с козырем в рукаве.
Зов сердца - Блейк ДженниферДиана
17.05.2014, 17.05





Перечитывать не буду, а так один раз можно и почитать, но через неделю вряд ли вспомню даже смысл...
Зов сердца - Блейк ДженниферМилена
24.11.2014, 14.22





Может книга и на любителя, но я тот самый любитель. Очень понравился роман. Чувственный, волнующий. Автор очень хорошо передала атмосферу жизни того времени в Луизиане. Советую читать, не спеша и со вкусом.
Зов сердца - Блейк ДженниферК.
28.02.2016, 17.08








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100