Читать онлайн Пламя возмездия, автора - Бирн Биверли, Раздел - 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Пламя возмездия - Бирн Биверли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.33 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Пламя возмездия - Бирн Биверли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Пламя возмездия - Бирн Биверли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бирн Биверли

Пламя возмездия

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

2

Вторник, 15 июня 1898 года
Лондон, ранний вечер


Часы только что пробили шесть. Вечер был мрачный, хотя до наступления темноты оставалось порядочно времени, в комнате было темно. Серое холодное небо походило скорее на февральское, нежели на летнее небо июня. Лила дрожала от холода, стоя у окна небольшого коттеджа на угрюмой Торпарч-роуд, в районе, известном под названием Наин-Элмз.
Вдоль узкой улицы шел человек. Он то и дело останавливался, разглядывая дома, будто искал кого-то. Лила поспешно опустила штору, потом снова чуть приоткрыла ее и стала за ним наблюдать. Уж не ее ли? Впрочем, с какой стати он должен искать именно ее? Господи, ей повсюду мерещились шпионы. А о том, что она решила отправиться в Лондон, знали очень немногие, и эти люди пользовались ее безграничным доверием. Но теперь, когда желанная победа была так близка, все ее древние инстинкты сосредоточились на возможной опасности.
Нервозность ее стала сильнее от пребывания здесь, в этом убогом коттедже, где стоял знакомый ей с детства запах безысходной нужды. Хозяевами его была чета Клэнси – Джо и Марта, ирландская пара, которая постоянно нуждалась, жила в голоде, холоде и лишениях. Выросшая в нищете, Лила слишком хорошо знала эту жизнь и всегда старалась о ней забыть. Мыслями Лила была за сотни миль отсюда, во дворце Мендоза, в Кордове. Еще немного, успокаивала она себя, еще совсем недолго и она будет там.
А пока ей оставалось лишь ждать. Лила бросила взгляд на роскошные, помпезные часы, стоявшие на комоде подле кровати. В этой обшарпанной норе они выглядели до абсурда нелепо. Женщина, в доме которой находилась сейчас Лила, была душой и сердцем предана делу освобождения Ирландии, и Лила уже с давних пор поддерживала ее, помогала деньгами, как помогала очень многим, кто хоть как-то мог быть ей полезен. Стоило Лиле лишь заикнуться о том, что ей хотелось пожить несколько дней у них, как Марта тотчас же предоставила ей их лучшую в доме комнату. И сейчас эта лучшая их комната неприятно напоминала ей о невзгодах ее собственного детства и о той рискованной игре, которую она вела сейчас, даже не совсем об игре, а скорее демонстрировала ей, что ее может ожидать, если она потерпит поражение. Один Бог ведал, отчего ей вздумалось приехать в Лондон так рано. А сейчас она вынуждена сидеть и считать минуты, борясь беспокойством о Майкле. Но пока было рано. Чтобы известие от него достигло Лондона, прошло слишком мало времени – ведь для того, чтобы все его попытки увенчались успехом и стали приносить реальные плоды, требовалась, по крайней мере, еще неделя. А скорее всего, даже и больше. Так почему она…
Лила нетерпеливо потрясла головой, в надежде отогнать от себя эти мысли, которые терзали ее и не давали ни минуты покоя. Она, конечно, понимала, почему приехала. Ей просто стало невмоготу в Дублине, и она решила оттуда бежать. Не могла она сидеть там и продолжать играть эту опостылевшую ей роль очаровательной хозяйки светского салона, расписывать по дням балы, танцевать на них, когда пришла пора взяться за оружие и сразиться не на жизнь, а на смерть.
Едва заметная улыбка тронула уголки ее благородного рта. Очень занятно было бы посмотреть на лица всех ее гостей вчера вечером, когда всем им, в конце концов, стало ясно, что она не появится на этом балу в ее доме. Значит, еще один скандал в бесконечной череде светских скандалов, виновницей которых она была – они уже стали традицией. Уже одно то, что она, женщина без мужа, на глазах у всех самостоятельно принимала решения и не скрывала свое несметное богатство, было скандалом. Черт с ними со всеми, ей не впервой так поступать, и они уже к этому привыкли. Мало того, они это любили. Дублин мог как угодно и сколько угодно сплетничать о ней и, в то же время, покорно ждать, что она вытворит в следующий раз, и приглашения в Бельрев как были, так и оставались самыми престижными в городе.
Такая жизнь помогала ей скрашивать эти нелегкие годы ожидания. А теперь эта эпоха ожидания подходила к концу. Теперь игра была покрупнее и ставки повыше. Это не то, что дурачить ирландских матрон за чашкой чая или флиртовать с их продажными мужьями, тайно и явно стремившихся завоевать ее расположение. Теперь речь шла о крови.
Ей казалось, что стены этой комнатки готовы обрушиться и похоронить ее заживо. Она по своей доброй воле выбрала это жилище, напоминавшее ей тюремную камеру, чтобы, пребывая в этом спокойствии, обрести какое-то облегчение, но облегчение не приходило. Лила, ощутив в себе потребность в каком-то физическом акте, прошла через комнату к жалкому подобию туалетного столика – небольшому, шаткому сооружению на тонких ножках, с обшарпанной поверхностью и стоявшим на нем мутным волнистым зеркалом. Лила пригладила свои роскошные и не менее роскошно причесанные волосы, серебро в которых явно преобладало над огненной рыжиной – цветом ее упорхнувшей, искалеченной молодости. Но глаза, ее темные ореховые глаза, не утратили, в отличие от волос, своего огня, неповторимого блеска и выгодно оттенялись бледностью кожи и сединой волос. Лицо ее еще не знало прикосновения всевластного времени и пролитые ею слезы не оставили на нем своих зловещих отметин – ни одной морщины на лице Лилы не было и щеки ее сохраняли нежно-розовую молодость.
Она всматривалась в свое отражение в зеркале и с удовлетворением отмечала, что осталась, в сущности, почти той же Лилой, молодой и красивой, которая впервые переступила порог дворца Мендоза. Она по-прежнему оставалась красивой женщиной. «Красота – твое приданое», – часто говаривал ее отец. «Твое пригожее личико и изящная фигура обеспечат тебя тем, чего я тебе так и не сумел дать». На ее внешность отец возлагал очень большие надежды, ибо все, что он был в состоянии ей дать, ограничивалось норой в беднейшем районе Дублина и скудным пропитанием.
Старый дублинский сапожник был проклят вдвойне: с одной стороны – бедностью, с другой – случайностью, по воле которой его дедушка и бабушка попали на пароход, идущий не в Лондон, а в Дублин, когда они, погнавшись за счастьем, оставили Белоруссию, где родились и выросли и отправились в Англию, хотя попали не туда, а в Ирландию. Ирландия не стала их ни высылать, ни подвергать преследованиям, однако обеспечить их восхождение по социальной лестнице не смогла. Процветание так и не пришло. Отец Лилы, как родился бедняком, так и оставался им всю свою жизнь.
И, оставаясь евреем, иудеем, этот дублинский сапожник смог использовать свою духовную изоляцию, в которой находился всю жизнь для того, чтобы отточить свое собственное понимание религии и добился тем самым того, что она превратилась у него в некий конгломерат предрассудков и запретов, разбавляемый бормотанием вызубренных наизусть молитв на древнееврейском языке, из которых он не понимал ни слова. История еврейского народа, пропущенная через его, не отягощенный знаниями разум, превращалась в литанию непрерывных страданий. В его планы никогда не входило сделать из Лилы правоверную иудейку, скорее наоборот, воодушевить ее на поиски свободы. Судьба щедро одарила девушку, наградив ее красотой, и отец ее свято верил в то, что она, рано или поздно, окажется тем оружием, которое обеспечит ей победу в борьбе за «лучшую жизнь», одержать которую ему самому не было суждено. В ее жизни все выглядело несколько иначе – красота обрекла Лилу на бесконечные горести. Не ее красота была для нее спасением, а ее ум и, конечно, обстоятельства, сложившиеся в ее пользу – письмо, попавшее в руки ей, а не Хуану Луису. Именно эти две вещи и дали ей возможность победить – обрести богатство и власть.
Почему же сейчас она поставила на карту все: свою, с таким трудом завоеванную свободу и благословенную материальную независимость? Ведь, если ей суждено проиграть, она снова окажется без средств к существованию, нищей, обреченной на прозябание. Лила не желала думать об этом – она не проиграет, слишком сильна была ее воля к победе. Она вынашивала эти планы, без конца изменяя их, совершенствуя, добавляя каждый раз что-то новое, более продуманное, четкое. Этому она посвятила пятнадцать лет своей жизни. И она никогда не проиграет, наоборот, она обретет в сто, в тысячу раз больше, нежели имела сейчас, и ее Майкл получит все, что ему полагалось по праву. А это было самой сладостной победой, самой ценной из наград. Ее сын будет отомщен и защищен. И это неизбежно должно произойти и произойдет, если она проявит еще чуточку терпения.
Потянув за маленькую висячую ручку, она выдвинула ящик стола и стала рассматривать три вещи, которые она положила туда, едва распаковав свой багаж по приезде сюда. В первую очередь, конечно, письмо, старое, читанное-перечитанное, износившееся на сгибах, полученное ею из Пуэрто-Рико в 1882 году, еще тогда, когда она была узницей кордовского дворца. Именно это письмо и стало ее избавлением от ада, вызволением из круговерти необлегченных страданий. Сейчас это был ее талисман, с которым она никогда и нигде не расставалась.
В этом ящике покоилась еще одна частица ее жизни – миниатюра в изящной золотой рамке, изображавшая ее, Хуана Луиса и их сына, в то время еще младенца. Почему, во имя Бога, и всего святого, почему она так отчаянно цеплялась за это жесточайшее из напоминаний? Для чего она взяла ее с собой, покидая Кордову, и не расставалась с ней все эти годы? Может быть, для того, чтобы вспомнить о том, славном, счастливом времени, ныне безвозвратно ушедшем?
На миниатюре она была изображена сидя, с ребенком на руках. Хуан стоял позади, одной рукой он обнимал жену и сына, как бы желая оградить их от всех бурь и жизненных невзгод. Мать и отец излучали гордость и радость.
Художник изобразил их идиллию первых лет супружества еще до того, как Хуан Луис утратил рассудок, еще перед тем, как он стал жертвой, испепелявшей его самого и всех его близких, патологической ревности, которая привела к тому, что он в один прекрасный день буквально посадил ее на цепь. Приводя свой чудовищный приговор в исполнение, он отобрал у нее, разорвал и сжег все ее платья, а после этого приковал ее цепью, как собаку или иное опасное животное, и она была обречена на жизнь цепной собаки и даже есть как собака, из миски, стоявшей на полу. А он, тем временем, притаскивал во дворец шлюх, распутниц и устраивал с ними многодневные пьяные оргии.
Лила дрожала. Воспоминания о тех днях были способны вызывать у нее чуть ли не судороги, у нее сводило живот, ее бросало в холодный пот. Но избавиться от них она не могла, наоборот, она старалась не забыть ничего, сохранить в памяти все – каждую деталь, каждый звук, каждый запах, каждый свой стон – этим жила все эти годы ее ненависть, и ее жажда возмездия до сих пор оставалась неутоленной.
Мужа ее уже не было на свете. Он погиб пять лет назад и она стала вполне законной вдовой, испытавшей на себе истину, что ничего не может быть сильнее человеческой злобы.
«Я завещаю, – писал Хуан Луис в своем завещании, – что сын мой Мигель Мендоза Кэррен не наследует ничего из моего состояния… Далее, я завещаю, что, в противоположность с давних пор существующему обычаю моей семьи, вышеуказанный Мигель Мендоза Кэррен не может взять на себя управления банком Мендоза в Кордове после моей смерти в силу отсутствия необходимого чувства ответственности и, вместо него, руководство банком Мендоза я препоручаю моему свояку Франсиско…»
Этому жесту суждено было стать последним проявлением его жестокости. Жизнь его оборвалась, когда один из мастеров, работавших на крыше дворца, не совладал с огромным камнем, который рухнул вниз, размозжив голову Хуана Луиса. Лила была напугана этим обстоятельством – когда-то слышанная ею семейная легенда подтверждалась. Эта легенда гласила, что все мужчины рода Мендоза погибали насильственной смертью в относительно молодом возрасте. Так, например, отец Хуана Луиса, Рафаэль, погиб, упав с лошади. Теперь, со страхом думала она, очередь за ее Майклом.
Боже милостивый, к чему пытать себя, размышляя обо всем этом?
Она поспешно спрятала миниатюру подальше в ящик, не в силах больше смотреть на нее и извлекла фотографию Майкла. Снимок этот был сделан в Дублине Эдвардом Майбриджем. Этот непревзойденный мастер славился тем, что снимал животных в их естественном состоянии и окружении и, кто мог знать, может быть именно поэтому, то жизненное начало, столь сильно воплотившееся в ее сыне, было великолепно передано на этом снимке.
Лила находила успокоение в рассматривании этой фотографии: сколько бы раз она ни рассматривала ее, всегда находила в ней что-то новое, что доселе не замечала, и не было такого случая, чтобы она не открыла для себя какие-то новые элементы, новые Штрихи его поразительного сходства с собой. Это возвращало ей душевное равновесие и смягчало боль разлуки и умеряло беспокойство за него.
Лила решительным жестом отодвинула от себя фотографию. Это был ее сын и ничто на свете не могло их разлучить – они были связаны кровными узами, Майкл был ее плотью, дитя ее мук. Она прекрасно понимала, что ее сын был теперь взрослым, самостоятельным мужчиной, слишком взрослым, чтобы она могла поступать с ним, руководствуясь лишь безграничной материнской любовью и холодной рассудочностью. И в ее плане Майкл присутствовал не в качестве слепого орудия, которым она могла манипулировать, а как ответственный за свои поступки, зрелый мужчина, желавший обрести свое законное право на наследство. Что касалось его личной жизни, он имел право сделать свой собственный выбор, не зависящий ни от чьей воли, даже от ее предпочтений. Последним открытием Лилы была страстная увлеченность Майкла Бэт Мендоза, женой Тимоти. Сам Майкл не обмолвился об этом словом, она обнаружила это чисто случайно после того, как установила за домом Тимоти наблюдение, необходимое ей для того, чтобы составить себе как можно более полное представление о его образе жизни, прежде чем войти с ним в деловые и доверительные отношения.
Размышления об этом романе Майкла и Бэт наводили на Лилу страх. Эта связь могла оказаться роковой трещиной в ее плане, разработанном до мелочей и возыметь самые неожиданные последствия.
Ничего не поделаешь – она не может решать, с кем ее сыну ложиться в постель. Впрочем, этот роман и без ее вмешательства должен скоро исчерпать себя, пройдя все необходимые и неизбежные стадии, и в итоге завершиться, когда кто-нибудь из них не устанет от него или же не появятся какие-то внешние обстоятельства, могущие служить прелюдией его конца. Что же касалось дня сегодняшнего, то ее сын был в разлуке со своей любовницей. Он находился сейчас за многие тысячи миль отсюда и входил в ту роль, которая предписывалась ему в той драме, которая вот-вот должна была разыграться в полном соответствии с ее сценарием. И все же она за него боялась. Опыт прошлых лет преподал ей одну простую истину – цена за исполнение некоторых желаний человеческих бывает порой слишком высока. Может, сейчас очередь за ее Майклом убедиться в этом?
Лила задвинула ящик. Хватит! Так недалеко и до дома умалишенных. Жизнь предназначена для того, чтобы ее прожить – это еще одна неоспоримая истина и осознание именно ее сейчас важно, как никогда раньше. А прошлое… прошлое не изменишь. Что же касается будущего, то оно принадлежит тем, у кого хватит отваги им воспользоваться и за кем оно – за ней или за Мендоза – время покажет.
Противники Лилы не знали и не гадали, какой вызов им будет вскоре брошен в лицо. Отказавшись от обветшалого здания на Кричарч Лэйн, где три столетия назад дала всходы английская ветвь династии банкиров Мендоза, они перебрались в импозантное здание на Лоуэр Слоан-стрит в фешенебельном лондонском Челси, где и заседали сейчас в Зале компаньонов. Джеймс Мендоза, ныне лорд Уэстлэйк принял решение перенести штаб-квартиру банка сюда вскоре после того, как стал главным компаньоном. Джемми должен был развлекать себя хоть какой-то деятельностью, ибо банковское дело наводило на него тоску смертную.
На этом чрезвычайном сборище присутствовали все компаньоны. Во главе стола восседал председательствующий в лице самого Джемми, по правую руку от него – оба его брата Норман и Генри, по левую же был представлен претендовавший на наследство сильный пол – оба сына Нормана, Чарльз и Тимоти. Генри не удосужился осчастливить клан наследником мужского пола.
Говорил Генри, в его голосе явственно чувствовалась озабоченность.
– Нам следует отказаться от выпуска облигаций этого займа, – настаивал он. – Продолжают циркулировать слухи о том, что ситуация в Парагвае крайне не стабильна. Если мы, банк с такой репутацией, все решимся выпустить облигации и случится так, что окажемся не правы, то по нашей милости разорится очень много людей – наших вкладчиков. А может случится и так, что нам просто не поверят и не будут приобретать облигации. Что тогда?
Генри замолчал, потом откашлявшись, продолжил:
– Если это произойдет, то нам ничего не останется, кроме как самим обеспечивать заем, а у нас… – он снова замолчал. – У нас, если говорить откровенно, просто нет на это денег. Я думаю, мне нет смысла объяснять, что мы будем разорены.
– Вздор, – прогудел его брат Норман. – Ты говоришь ерунду, Генри.
Норман был высок, темноволос, имел весьма представительный вид – командная фигура, специально предназначенная для руководства банками. Но, к сожалению, он был младшим из сыновей, а отец предпочитал не действовать вопреки традиции – его старший брат Джеймс унаследовал не только дворянский титул и имение, но и титул главного компаньона. В действительности же банк тянул на себе Норман.
– Ерунда, – повторил он. – Это не больше, чем сплетни. Мало ли что могут болтать. С какой стати мы должны обращать внимание на сплетни?
Теперь голос Генри утратил нотки решительности, но сдаваться просто так он не собирался.
– Это слишком рискованно, Норман. А риск для нас сейчас недопустим.
– Это мы уже слышали. Но ведь банк – это постоянный риск. Суть банковской деятельности в том, что приходится непрерывно рисковать.
– Дядя Генри прав, отец.
Это был Чарльз, старший сын Нормана. Чарльз, пошел в мать, он был весьма недурен собою и перенял ее спокойный характер. И что бы ни говорил Чарльз, это всегда принимало оттенок излишней скромности, выдавало его стремление всегда оставаться в тени.
– Я никого не удивлю, если скажу, что наше положение в данный момент довольно напряженное. И ликвидность наших облигаций…
– Английские Мендоза никогда не избегали лишний раз напрячься, – довольно резко оборвал его Норман. – И именно поэтому мы оставили так далеко все коммерческие банки, как в Англии, так и на континенте. А с тех пор, как погиб Хуан Луис и за дело взялся этот Франсиско, то же самое относится и к Кордове.
Чарльз смотрел на своего отца таким взглядом, словно у него в запасе находилась по меньшей мере сотня аргументов, подтверждавших его, Чарльза, правоту, но он предпочел не спорить.
– Конечно, сэр, вы несомненно правы, – сказал он и сел, облокотившись на спинку кресла и всем своим видом показывая, что становиться в позу не собирался.
Последовало еще несколько выступлений. Затем Джеймс воспользовался своим правом и прекратил прения. Всеми это было расценено как конец заседания.
– Значит, решено, – раздельно сказал он, чуть привстав со стула, на котором сидел. – Мы продолжаем работу, выпускаем заем, а теперь, я думаю, можно и разойтись.
– Присядь, Джемми, – Норман жестом пуки пригласил брата посидеть и послушать. – Мы должны выслушать и мнение Тимоти, Теперь он, равно как и Чарльз, может вполне рассчитывать на то, что когда-нибудь ему придется взять на себя банк, а посему пусть выскажется, что по этому поводу думает.
Норман с интересом наблюдал за обоими своими сыновьями. Одному из них предстояло унаследовать это королевство. Но кому? Дело в том, что теоретически этот вопрос должен был бы волновать не Нормана, а Джемми, как главного компаньона в чьи обязанности входил и выбор, и последующее назначение претендента. Но все знали, что последнее слово как, впрочем, и во всех остальных делах банка, всегда оставалось за Норманом. И Норман боялся оказаться в положении буриданова осла, когда ему пришлось бы раздираться между уравновешенным, но нерешительным Чарльзом и блестящим, своенравным, непредсказуемым Тимоти.
У младшего был усталый вид – он только что совершил довольно утомительную поездку в Ирландию и явился в банк, как говорится с корабля на бал и, хотя бала никакого не было, но корабль был вполне реальный, он и доставил его сегодня утром в Лондон. Судя по его измятой одежде, у мальчика не было времени даже заехать домой и переодеться.
«Хорошо, Тим, – продолжал наседать на него Норман, – ты согласен со мной или со своим дядей Генри?»
Сердце Тимоти готово было выскочить из груди, но выражение лица оставалось каменным, и голос его тоже никак не выдавал бурливших в нем и переполнявших его эмоций. За долгие годы он блестяще овладел искусством скрывать свою ненависть к отцу и неприязнь к своему брату Чарльзу.
– Как обычно, отец, ведь ты все ясно сформулировал, что мне добавить нечего.
Норман откинулся в кресле и пристально посмотрел на молодого человека. Тимоти внушал ему беспокойство с тех пор, как в пятнадцать лет мальчик потерял мать. Норман не раз предпринимал попытки как-то сблизиться с сыном, старался проводить с ним больше времени, а потом, окончательно убедившись в том, что мальчик замкнулся в себе, перестал. И с тех пор Норман уже не мог знать, что у него на уме. И сейчас не знал.
– Я это могу считать высказыванием в поддержку займа? – спросил Норман.
У Тимоти стояли перед глазами прочитанные вчера в Дублине листки, которые он вынул из конверта в пабе «У лебедя». И сейчас этот отчет был у него при себе, документы лежали в маленькой кожаной сумочке, пристегнутой к ноге. Они весьма убедительно доказывали, что заем этот – полное безрассудство и выпускать его значит подписать себе смертный приговор. Выложи он эти бумаги на стол, они бы явились блестящим подтверждением высказываний его дяди Генри и от выпуска облигаций вмиг бы отказались, чего бы это ни стоило.
Отец не отрывал от него взгляда, не отводил глаза и Тимоти.
– Вполне.
Тимоти было трудно произнести это слово, и он не знал, как он будет говорить дальше, сможет ли дальше лгать отцу в глаза. От волнения у него пересохло во рту, и язык повиновался ему с трудом. Но он продолжал.
– Парагвайский заем – добротное предприятие. Мне приходилось разговаривать с несколькими нашими клиентами относительно покупки этих облигаций, и никакой неуверенности среди них я не заметил.
Свершилось! Тимоти почувствовал, как напряжение внутри него пошло на убыль. До последнего момента он не был уверен до конца, хватит ли у него духу на это. Оказывается хватило – настолько сильно верил он Лиле Кэррен. А сегодняшняя разноголосица на этом совещании лишний раз подтвердила отсутствие единства внутри племени Мендоза – безволие, нерешительность одних и чванливое упрямство других. И это было последней каплей для Тимоти. Он принял решение. Идиоты, агнцы несчастные – сами готовы ползти на заклание! Ну, ничего, Лила задаст вам такую трепку, что от вас и мокрого места не останется! А он готов в таком случае принять сторону победителя.
Его отец продолжал смотреть на него. Тимоти не пошевелился и не уклонился – дуэль так дуэль.
– Мы же официально объявили об этом, обещали и не должны отказываться от этого обещания, – сказал он, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно весомее.
Еще несколько секунд отец и сын молча пронзали друг друга взглядами как стрелами. Первым не выдержал Норман, он отвел глаза, сделав вид, что он очень дорожит мнением Генри.
– Ну что, Генри, что ты на это скажешь?
– Полагаю, что… что нет оснований верить разным, – забормотал Генри, но Норман не дал ему закончить.
– Ты абсолютно прав…
Капитуляция Генри была принята, и Норман обратился к Джемми, своему старшему братцу.
– Значит так, Джемми, собрание можно считать законченным, а решение выпускать заем – принятым.
– Хвала Всевышнему, – с несказанным облегчением молвил их светлость лорд Уэстлэйк. – Дело сделано. – Он даже не счел нужным скрывать облегчение и поднялся. – С вашего позволения, я оставлю вас. Полагаю, что все необходимые детали будут наилучшим образом решены и без меня. Меня ждет вагон, и я отправляюсь в Уэстлэйк. Розы там уже в цвету – изумительные созданья, не могу надолго оставлять их одних.
К полуночи Торпарч-роуд окутал летний туман.
Газовые фонари затмила плотная серая завеса, их свет превратился в желтые шары, едва способные осветить даже сами столбы. Сквозь эту молочно-белую муть пробирался человек. Переходя от одного островка скудного света к другому, он пытался разобрать номера, начертанные на дверях домов. В конце концов, он нашел одну, на которой стояли две тройки, и вздохнул с облегчением. Быстренько поднявшись по ступенькам, он взялся за висячий молоток. Гулкий стук его раздался в ночной тишине. Вскоре дверь приоткрылась, и в благоразумно оставленной щели показалось женское лицо.
– Да будет благословен дом сей, – приветствовал ее ночной гость.
– Да благословит Бог и вас. А что вам нужно в такой поздний час?
– Извините, что беспокою вас, вы правы – уже поздно, миссис Клэнси, но дело срочное.
– Ради Христа, скажите же, что стряслось? – в голосе женщины был испуг.
Он понял причину ее тревоги. Хотя ему лично не приходилось встречаться с Мартой Клэнси, но он знал, что трое ее сыновей были фениями в Ирландии.
– Да дело-то не к вам, – он понизил голос. – К ней самой. Надо бы мне с ней увидеться.
Женщина быстро перекрестилась, огрубевшими от тяжелой работы пальцами. Мужчина понял, что это был жест благодарения Богу за то, что он не принес ей дурных вестей. Большинство ирландских женщин жили с ощущением постоянного ужаса и страха перед ночными визитерами. Ведь любой из них мог сообщить ей о том, что ее муж схвачен и посажен в тюрьму, что ее сын убит или ранен, что ее брат или отец пропали без вести. Но стоило ей избавиться от страха, как обеспокоенность на ее лице уступила место осторожности или даже подозрительности.
– Все понятно, но, дело в том, что здесь никого нет. Я одна. Может, вы дом перепутали?
Незнакомец повернул голову и окинул взором улицу:
– Вас не затруднит, если я войду, и мы поговорим у вас в доме, а не в дверях? Это не для чужих ушей.
– А что у вас за дело такое?
– Пожалуйста…
Она подумала, затем отступила назад и раскрыла дверь, пропустив ночного гостя внутрь.
– Так и быть, проходите, если уж вам так нужно. Но не думайте, что так легко со мной справитесь, если у вас что-то не то на уме. У меня вон, ружьишко на кухне стоит, и я знаю как с ним обращаться, уж поверьте.
– Ни к чему оно вам сейчас, миссис Клэнси, – мужчина улыбнулся.
Марта Клэнси, прищурившись, посмотрела на него.
– Вы уже во второй раз меня по имени называете. Откуда вы знаете, как меня зовут?
– А чего же мне не знать, коли я весточку от вашего младшего привез? Виделся с ним пару дней назад в Дублине, это точно. Молодой Фрэнк просил передать его маме привет.
Стоило ей услышать лишь имя одного из ее сыновей, как ее настороженности как и не бывало.
– Виделись с ним? Ну и как он там? У него все в порядке? Как его братья?
– Двух других я не видел, но мне говорили, что у них тоже все хорошо. Ну, а что до Фрэнка, так это он самолично мне объяснил, как попасть на эту вашу Торпарч-роуд. Я-то дорогу не знал, она меня адреском снабдила.
При этих словах он многозначительно кивнул в сторону двери в подвал, будто там и могла хорониться та самая женщина, ради встречи с которой он и пришел в этот дом.
Марта Клэнси игнорировала его жестикуляцию.
– Спасибо вам за добрые вести от моих ребят, но все же, что вы еще здесь хотите?
– Миссис Клэнси, ведь я уже сказал, что я пришел не к вам, хотя и вправду рад хоть чуточку успокоить мать. Мне с ней непременно нужно поговорить. Дело очень важное, понимаете. Идите и приведите ее, я пока здесь обожду.
Последние слова были сказаны уже с ноткой требовательности в голосе, чувствовалось, что этот человек не привык, чтобы ему перечили.
– Это точно, что она сама дала вам адрес?
– Точно. А как иначе?
Еще раз окинув его взглядом, она, в конце концов, решилась.
– Хорошо. Да и нога ваша, смотрю, донимает вас. Вон как морщитесь. Чего уж здесь около дверей стоять, пойдемте что ли.
Он заковылял за ней. Насчет его ноги миссис Клэнси не ошиблась – она всегда напоминала о себе в такую погоду. Но стоило ему оказаться в Уютной и прибранной, хоть и бедной кухне, как боль стала стихать.
– Вот оно что – здесь есть настоящая плита, ирландская. Продрог я в этом тумане до самых костей. – Он держал ладони над уже остывшей плитой.
Лед недоверия между ними постепенно таял. Ее отчужденность и настороженность мало-помалу уступали место гостеприимству. С высокой полки была взята красивая фарфоровая чашка, а не жестяная кружка, стоявшая рядом с ней.
– Присядьте, отдохните малость. Я вам сейчас чаю налью и сбегаю за ней.
Мужчина принял у нее из рук чашку с горячим чаем и поблагодарил.
– Сходите, – произнес он, – а то уже никак поздно.
– А что мне ей сказать? Кто ее спрашивает?
Он назвал ей свое имя и, она, кивнув, отправилась наверх.
Лила еще не спала. Услышав стук, а потом приглушенный разговор, она сразу поняла, что кто-то пришел, и теперь ждала, не к ней ли пожаловал этот полуночный гость. Едва заслышав шаги Марты Клэнси на лестнице, Лила рывком поднялась с кресла, в котором сидела и сама открыла дверь, не дожидаясь стука: «Кто-нибудь пришел?»
– Да, пришел один человек. Говорит, что у него до вас какое-то срочное дело. Сдается мне, он один из наших, хотя Бог его ведает – эти англичане сейчас повсюду своих шпиков понасовали.
– Он как-нибудь назвал себя?
– Да, говорит, передайте ей, что Фергус Келли хочет ее видеть.
– Ах, так это Фергус! Отлично! Спасибо, мисс Клэнси. Скажите ему, что я сейчас спущусь – лучше говорить внизу, по крайней мере, хоть снаружи видно не будет.
– Некому на вас глазеть в этот час, – бурчала Марта, спускаясь впереди Лилы по лестнице. – Вон какой туман – хоть нож бери и режь. Да и люд здешний рабочий, им всем завтра рано вставать, чтобы на житье заработать, они по ночам не шляются, а спят себе.
Лила молчала, предпочитая не углубляться в тему ночного отдыха жителей этой улицы.
Фергус Келли поднялся навстречу ей. На Лили было простое платье из ничем не примечательного шелка, с двумя атласными складками на юбке и скромными манжетами на узких рукавах, но скромность нисколько не убавляла всегда присущую этой женщине элегантность. Едва уловимый аромат французских духов создавал вокруг этой женщины особую ауру. Она улыбнулась и протянула ему обе руки.
– Фергус, здравствуй. Как твои дела?
Келли держал ее за руки и смотрел на нее. Его темные глаза блестели, было видно, что он очень рад этой встрече. Он улыбался ей с высоты своего роста.
– У меня все хорошо, но куда мне до тебя.
Он многозначительно посмотрел на Марту Клэнси, все еще стоявшую в дверях. Этой женщине вполне было достаточно его взгляда, чтобы она поняла, что от нее требовалось. Немой приказ был выполнен незамедлительно.
– Я буду в средней комнате, когда переговорите, позовите меня, и я закрою за вами, как будете уходить, – проговорила она и повернулась, чтобы уйти.
– Какие новости, Фергус? – Лила сгорала от нетерпения.
Фергус посмотрел на дверь, которая закрылась за миссис Клэнси. Лила перехватила его взгляд.
– Все в порядке, беспокоиться не о чем. Ей можно доверять, я в ней абсолютно уверена.
Но, видя, что эти ее слова Фергуса не убедили, Лила поднялась и открыла дверь. Передняя была пуста. Она подождала, пока Фергус сам в этом не убедился, затем плотно прикрыла дверь.
– Что нового? – повторила она свой вопрос.
– Есть кое-какие новости. И хорошие, и плохие. Начну с хороших. С газетой все улажено, и я виделся с этим русским. Он сделает все, что потребуется.
У Лилы гора свалилась с плеч, но она почти мгновенно почувствовала и сомнение:
– А они ему поверят? Как ты думаешь?
– Еще как поверят. У него такой вид, что будто прямо из Петербурга, из царского дворца сюда явился. Он это Императорское казначейство знает, как своих пять пальцев – он долгое время там работал. Потом его оттуда попросили за какие-то темные дела.
Хоть здесь все в порядке, подумала Лила.
– Отлично. Ну, а теперь давай о плохом.
Она чувствовала, что напряглась, но это был не страх, а любопытство.
Лила вполне сознавала, что в любом, даже тщательнейшим образом разработанном плане, огрехи неизбежны и лучше заметить их сейчас.
– Речь идет о Бэт Мендоза. Соберись с духом, дорогая – Бэт ушла от мужа.
– Проклятье! – вырвалось у Лилы.
Она этого не ожидала. Ей казалось, что речь пойдет о каких-то несоответствиях в этом хитросплетении предполагаемых финансовых операций, на котором и строилась вся игра. В них недолго было и заплутать. Но она и в мыслях не имела, что эта пустоголовая своевольная девчонка может втянуть и Майкла и ее в скандал. Легко себе представить, какую волну пересудов это вызовет.
– А Тимоти знает почему?
– Боюсь, что да. И узнал об этом несколько часов назад, едва только прибыл из Дублина. Похоже на то, что эта Бэт оставила ему письмо, в котором все ему подробно объяснила, не преминув сообщить, что уходит к его кузену Майклу.
Лила в отчаянье прижала руку к сердцу и бессильно плюхнулась на стоявший тут же деревянный кухонный стул.
– Я всегда чувствовала, что такое может произойти. Но, что она вот так, возьмет и выложит все Тимоти – нет, этого я не ожидала. Проклятая девчонка! Как она узнала, где он? А как это воспринял Тимоти?
– Что касается твоего первого вопроса, то я ничего определенного сказать не могу, но уверен, что Майкл ей сам рассказал, куда должен отбыть. Бывают такие моменты, когда язык не удержишь и…
Фергус смущенно замолчал. Лилу это тоже вогнало в краску.
– А как себя ведет Тимоти? – продолжала она расспрашивать Фергуса.
– Взбешен, конечно. Дело в том, что лакей Тимоти по имени Уиллис – мой человек. Я виделся с ним перед тем, как придти сюда. Судя по тому, что говорит этот Уиллис, его хозяин настроен «отомстить как полагается» – это слова Тимоти. Но и, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о том, где искать эту парочку. Хотя уже успел кого-то отрядить в Дублин на их поиски.
– Пустое дело, – к Лиле постепенно возвращалось присутствие духа. – Майкла там уже нет.
– И еще одно. Тим хочет довести это дело до суда.
– В таком случае он просто дурак. Это же чистое безумие – бегать по судам сейчас.
– Ты права. Лила, послушай, у него еще не было времени увидеть своего адвоката. Думаю, тебе следовало бы встретиться с ним и как можно скорее. Попытайся урезонить его, вдолбить ему, чтобы он хоть немного подождал и все хорошенько обдумал. Ведь он может таких дел наворотить, что мы и за сто лет не разберемся.
Лила кивнула.
– Да, конечно, ты абсолютно прав. В любом случае я отсюда собиралась выехать завтра. Я поселюсь в этом новом отеле «Коннот» на Карлос-плэйс. Фергус, ты можешь передать ему записку от меня? И чтобы ни одна живая душа тебя не увидела?
– Конечно, это не составит труда, – в его речи послышался ирландский акцент, и он улыбнулся.
Лила лишь покачала головой.
– Не понимаю, что тебя приводит в такой восторг. По-моему радоваться здесь нечему, Фергус. Это просто неуместно.
– Почему? Как радость может быть неуместна?
– Не знаю, иногда, наверное, может.
– Ничего, когда-нибудь мне удастся убедить тебя в обратном.
Она сделала вид, что не расслышала его намек, ее лицо оставалось серьезным.
– Передай ему, что я его буду ждать в отеле «Коннот» к вечернему чаю. Передашь?
– Конечно, передам, моя дорогая Лила. Разве есть что-нибудь на этом свете, чего я для тебя не сделал бы? Было ли такое?
– Не было, Фергус, – тихо ответила она. – Никогда такого не было.
– Мне кажется, только ты всегда говоришь «нет».
Она лишь улыбнулась ему в ответ.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Пламя возмездия - Бирн Биверли

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

123456789

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

101112141516171819202122Послесловие

Ваши комментарии
к роману Пламя возмездия - Бирн Биверли


Комментарии к роману "Пламя возмездия - Бирн Биверли" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

123456789

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

101112141516171819202122Послесловие

Rambler's Top100