Читать онлайн Огненные птицы, автора - Бирн Биверли, Раздел - 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Огненные птицы - Бирн Биверли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Огненные птицы - Бирн Биверли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Огненные птицы - Бирн Биверли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бирн Биверли

Огненные птицы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

12

Лондон, Париж, 1972–1974.
В марте семьдесят второго года Лили еще хранила рождественскую открытку, присланную ей Энди из Испании в декабре. Не было такого дня, чтобы она не взглянула. Открытка была подписана фразой, где к ней обращались «любимая». И хотя больше никаких писем или звонков от него не было, Лили казалось, что она понимала, в чем дело: он ведь сказал ей тогда, что ему необходимо какое-то время побыть одному и вдохнуть, струю чистого воздуха. Значит ей нужно было оставаться такой же терпеливой, как и раньше.
А Ирэн между тем совершала кругосветное путешествие. Вот от нее регулярно приходили открытки из Гонконга, из Кашмира. Читая их, Лили не могла отделаться от мысли, на какие деньги совершались все эти вояжи, но она убедила себя, что нынешнее положение вещей временное.
Она работала как вол, стараясь отложить каждый пенс, который приближал ее к заветной цели. Разумеется, она не могла позволить себе сесть сложа руки и скорбеть об утраченном.
Круг ее знакомых постепенно расширялся. Два три вечера в неделю она проводила в какой-нибудь из компаний ее приятелей, они посещали очередной модный ресторанчик или дискотеку, открытую до третьих петухов. Словом те места, которые почитали ее далеко не глупые приятели. На первых порах Лили было трудновато общаться с ними, но она училась общению, овладевала нелегким его искусством, постепенно привыкая к мысли, что она ничуть не хуже их, такая же талантливая и умная, как они, словом, человек, с которым стоит познакомиться. Когда ее приглашали на празднование «Дня дураков» первого апреля в дом одной женщины, которую она едва знала, это приглашение Лили приняла уже без колебаний. Прибыв туда, она не заметила среди присутствовавших ни одного знакомого лица. Лили предприняла обход всех покоев в надежде отыскать кого-нибудь, с кем ей хотя бы раз приходилось встречаться. И вдруг до ее ушей донесся обрывок разговора:
– «А вы не слышали последние новости об Энди Мендоза?»
Лили остановилась как вкопанная. Потом едва сдержала себя, чтобы не броситься к тому человеку, задавшему этот вопрос. Тот стоял в окружении гостей, его собеседников, из которых она тоже никого не знала. Подойдя к ним, Лили спросила:
– Я слышала, что вы упомянули имя Энди Мендоза?
– Да, а вы его знаете? Я рассказываю о том, что он сейчас работает еще над одной серией очерков для газет. Рассказывает нам о разного рода идиотских проделках титулованных дурней. А они скулят, воют и зубами скрежещут от злобы.
– Даже, если это так, то Энди вряд ли услышит этот скрежет зубовный – он сейчас в Испании.
– Он был там, – поправил ее кто-то. – Сразу после Нового года он вернулся. Я видел его несколько раз с тех пор.
Невероятным усилием воли она сдержала улыбку на лице, правда, улыбка эта очень походила на гримасу боли. Но другие были поглощены разговором и ей, чтобы ретироваться, не пришлось прибегать к объяснениям и она тихонько отошла от этой группки молодых людей, продолжавших оживленно болтать, и даже сумела найти дорогу к столику с напитками.
Дождавшись пока утихнет дрожь в пальцах, она налила себе отменную порцию бренди, одним глотком выпила, налила следующую, затем третью. А потом сбилась со счета… Энди был в Лондоне с самого Нового года, а она ни слова о нем не слышала. Вот это была настоящая первоапрельская шутка.
* * *
На следующее утро Лили очнулась в своей постели одетой. Она не помнила как добралась домой и чувствовала себя так ужасно, как ни разу в жизни. Она вспомнила, что с ней было. Энди был в Лондоне… Был здесь уже с Нового года, так ей было сказано на этой вечеринке. Но к ней он не приехал.
Преодолевая головокружение и тошноту, она прошла в ванную, опустила голову над унитазом, ее вырвало и рвало довольно долго. Затем она кое-как, чуть не ползком, добралась до кровати. Ей хотелось освободиться от стеснявшей ее одежды. Негнущимися пальцами она пыталась расстегнуть блузку, но не могла, у нее не хватало сил. Лили была парализована и тяжким похмельем, и своими мыслями. Она могла лишь всхлипывать и затыкать себе кулаком рот, чтобы не застонать и не закричать.
Так она провела несколько кошмарных часов, лежала, уставясь в потолок и не обращая внимания на телефонные звонки. Ближе к вечеру она уже смогла подняться на ноги, раздеться и минут двадцать простоять под холодным душем. Потом Лили собрала свою одежду, которую надевала вчера на вечеринку и которая теперь бесформенной кучей лежала возле кровати, подгребла ее поближе к камину, вооружилась ножницами, и, разорвав на куски и на узкие полосы, побросала их на горящие угли. Она долго смотрела на пожиравшее ткань пламя, очень долго, пока не стало темнеть. К тому времени она уже поняла, что больше никаких сумасшедших выходок с ее стороны не будет.
Часов в девять она сделала себе кружку чаю, и, положив туда побольше сахару, давясь, выпила его. Лили где-то слышала или читала о том, что это хорошо помогает в ее нынешнем состоянии. «Я не имею права на саморазрушение, – говорила она себе. Я должна жить. Я должна стряхнуть с себя все эти иллюзии и воспоминания, все свои полудетские заблуждения и вместе с ними Энди Мендоза». Она еще станет и богатой, и независимой. Она еще станет знаменитой. Она выкупит этот дом и проведет там не один отпуск, не один уик-энд вместе со своими английскими друзьями. У нее еще будут и гости, и вечеринки, и праздники.
Без нескольких минут десять она набрала номер Рут. Несколько мгновений она боролась с сильнейшим желанием выдать ей всю эту немыслимую историю, разреветься и потребовать сочувствия к себе. Но потом, глубоко вздохнув, поборола искушение.
– Привет, – сказала она весело, как ни в чем не бывало, стараясь изо всех сил, чтобы голос ее звучал как можно беззаботнее, непринужденнее и приветливее. – Послушай, ты мне не звонила? Дело в том, что вчера меня не было весь вечер. А там, где я была, пришлось уйму выпить. Все в порядке, завтра я на работе.
* * *
Лили работала, забывая обо всем. Этой, изнуряющей ее работой, она боролась с воспоминаниями о тех днях, о добрых и о плохих, о бессонных ночах в одиночестве и ночах, когда она и Энди любили друг друга. Кроме ее обычной работы по обслуживанию клиентов, у нее имелся еще один проект. После возвращения владельца ее квартиры на Бэнкспид, Лили решила не искать себе новое жилье, а использовала все накопленные ею деньги на покупку маленького домика из четырех комнат на Масборо-роуд в квартале под названием Брук Грин. Когда Лили переехала туда, это место представляло собой ни что иное, как трущобы, но этим районом обещали вот-вот заняться, и Лили не сомневалась в правильности своего выбора в целесообразности вложений.
Однако через несколько месяцев она была в ужасе, ей казалось, что переселившись сюда, она совершила непоправимую ошибку. В начале семьдесят третьего года по милости стран экспортеров нефти имел место топливный кризис, повлекший за собой кризис всеобщий. Потом Рут часто говорила, что Оуэнс и Крамер все же выжили тогда, когда Лондон из развеселого постепенно превращался в город безработных.
Уже очень давно Лили отказалась от своих прогулок по Лондону – пуще дьявола она боялась ненароком нарваться на Энди, столкнуться с ним лицом к лицу где-нибудь в метро или в подземном переходе. Или, хуже того, встретить его не одного, с какой-нибудь женщиной. С другой стороны и Рут помогала заполнить все пустоты в ее чересчур интенсивной общественной жизни. Она бегала в поисках клиентов, без конца висела на телефоне, убеждала, умоляла, уговаривала, словом, делала все, чтобы они не сидели сложа руки. Один раз отыскала даже какого-то там лорда, старикана, из которого уже песок сыпался.
– Так вот, их светлость пожелали, – рассказывала Рут Лили, – чтобы его гостиная и столовая выглядели точно так, как в те благословенные времена, когда его последняя леди заправляла всем домом.
– Так как раньше? – недоумевала Лили.
– Ну да. Он хочет переделать все так, чтобы все выглядело в старом стиле. Ведь ты это вполне потянешь, Лили?
И Лили действительно это потянула. И на деньги, полученные от лорда, им удалось прожить холодную и дождливую осень.
Год этот дался обеим девушкам очень нелегко, но все же и в нем были какие-то просветы. И пример тому – письмо Ирэн, которая попросила Лили встретиться с ней в Париже на Рождество. Лили вдруг страстно захотелось в этот город и она поехала.
* * *
К тому времени, когда там появилась ее дочь, Ирэн уже пробыла во Франции несколько дней. Едва они встретились в аэропорту Орли, она с ходу же заявила Лили, что жить они будут у какого-то обедневшего герцога, в его дворце, покои которого он потихоньку сдавал внаем богатым приезжим.
– Разве здесь не очаровательно? – спросила Ирэн, когда они вошли в огромную спальню с высокими потолками, выцветшими гобеленами и легким запахом сырости. – Я знала, что тебе понравится здесь. Завтрак и обед входят в стоимость проживания. Еда здесь – изумление.
Она рассматривала свою дочь.
– Лили, да ты прямо кожа и кости. Ты что, бросила есть в Англии?
– Нет. Просто прошедший год был очень тяжелым. Я как похудела, так все еще не поправлюсь.
Это было очень приблизительное описание ее состояния в течение прошедшего года. На самом деле здесь следовало бы употребить такие слова как «разрушение», «истощение», «перенапряжение», «скорбь», «тоска». Но у Лили не было намерений делиться с Ирэн впечатлениями по поводу своего разбитого сердца, как и сообщать ей о том, что Энди Мендоза все еще маячит где-то на горизонте ее мира. Незачем растравлять себя рассказами о том отчаянье, охватившем ее тогда и которое временами накатывалось на нее и сейчас. Лили предпочла не рассказывать своей матери и о том, что время от времени прочитывала это имя под газетными столбцами. И о том, что однажды увидела в одном из журналов его снимок вместе с каким-то ослепительным созданием по имени Эскот; о том, что очень часто видела его по телевизору, вещавшим с экрана о классовых противоречиях в современной Англии.
Казалось Ирэн не способна была расслышать в словах Лили то, что та действительно имела в виду под «тяжелым годом».
– Ты знаешь, а худоба тебе к лицу. Надеюсь, что теперь все у тебя пойдет к лучшему…
– Да, да, конечно, – поспешила заверить ее Лили.
Ирэн повернулась к большому старинному зеркалу. Ей было сейчас пятьдесят семь, но в ее пышной шевелюре не появилось ни одного седого волоска. Она сохраняла и доныне свой светло-пепельный цвет. Прическа была прежней. Волосы Ирэн неизменно зачесывала наверх. Ирэн проверяла заколки в волосах, когда их взгляды встретились в мутноватом от времени зеркале.
– Лили, – спросила она дочь, – а ты счастлива? У тебя все хорошо?
– У меня все великолепно, – отпарировала Лили. – Я люблю свою работу, и вообще у меня все хорошо. Все мои заказчики меня обожают…
– Жизнь далеко не проста, – мягко произнесла Ирэн. – Ты планируешь остаться в Англии навсегда?
– Еще не знаю, – утверждение, которое предшествовало вопросу, Лили предпочла пропустить мимо ушей. – Вероятно. Но не позволяю себе строить никаких далеко идущих планов.
Ирэн улыбнулась.
– Ты молода и почему бы тебе себе это не позволить? Сейчас даже я могу себе такое позволить…
А вот здесь начиналась еще одна запретная тема. Ирэн должна была отхватить за дом целое состояние. Почти год она находилась в разъездах. Конечно, и речи не могло быть, чтобы она швырялась деньгами. Лили знала свою мать и была уверена, что дальше дешевеньких туров, да грошовых отельчиков ее фантазии не шли.
– Мать, ты что, продала Констэбля?
Ирэн не смотрела на нее.
– Нет. Он не продается. Я уже говорила тебе об этом.
То же самое глупое утверждение, что и раньше. Точь-в-точь, как тогда. Но, может быть, Констэбль принадлежал вовсе не ей, а кому-нибудь еще? Но ведь он висел на стене дома на Вудс-роуд со времен Аманды и Сэма, значит этого не могло быть. Вообще это все походило на отговорку, рассчитанную на дураков. Господи, она же дала себе зарок, что эта встреча не обратится в битву.
– Что же нам предстоит осмотреть в Париже? – спросила Лили, решив сменить тему.
И они несколько минут занимались изучением туристских путеводителей и проспектов и составляли план экскурсий в Версаль и Лувр.
В течение следующих трех дней Ирэн расспрашивала Лили о ее жизни в Лондоне, а на четвертый спросила:
– Не сочти за любопытство с моей стороны, но тебе ведь почти двадцать три. У тебя есть приятель?
– Не могу сказать, что есть. – Лили сосредоточенно разглядывала омлет в своей тарелке. – У меня очень много приятелей, но какого-то одного, особого, нет.
– Куда это годится? Но ведь кто-то у тебя был? Когда ты только приехала в Лондон. Ты упоминала о нем в своих первых письмах, в основном, между строк. Его звали, по-моему Энди? Это что, сокращенное от Эндрью?
– Достопочтенный Эндрью Мендоза… – Лили заметила, что в глазах Ирэн что-то мелькнуло, губы поджались.
Что-то было такое в словах Лили, что заставляло мать скрывать свои чувства. Лили не собиралась копаться в этом и поспешила прекратить этот разговор.
– Может, мы не будем говорить об Энди?
К Ирэн настолько быстро вернулось самообладание, что Лили даже подумала, уж не почудилось ли ей.
– Как хочешь… – ответила Ирэн. – Лили, доешь, пожалуйста, обед, тебе это необходимо.
Позже, когда они допили кофе и уже собирались покидать маленькое кафе, чтобы отправиться в музей мебели, который захотела посетить Лили, Ирэн задала еще один вопрос:
– Я не ошибаюсь, полагая, что теперь ты не поддерживаешь отношений с этим Энди Мендоза?
– Ты абсолютно права, настолько права, что и вообразить трудно и, если пользоваться твоим безукоризненным языком, то Энди прекратил со мной всякие отношения примерно два года назад.
Ирэн аккуратно вытерла губы бумажной салфеткой.
– У меня нет намерений встревать в твою личную жизнь, Лили. Мне лишь хочется, чтобы ты оставалась счастливой.
– Да, мать. Я это понимаю. Ну что, пойдем? А то можем опоздать.
В некотором смысле Ирэн во время своего пребывания вместе с дочерью в Париже могла даже расслабиться: девочка превратилась в молодую женщину, и у матери уже не было необходимости ходить за ней по пятам, изнывая от беспокойства, что дочь сделает что-то не так и что ее придется поучать. За исключением разве что одного.
– Лили, а волосы твои такие же, как и прежде, но не хочется ли тебе хоть что-нибудь с ними сделать?
У Лили в ушах зазвучало эхо давних фраз: «Ты не красавица, Лили, но волосы твои изумительны…»
– Они мне нравятся и такими, – отрезала Лили.
Сегодня ее роскошная тяжелая грива была завязана на затылке. Бывали дни, когда она позволяла волосам спадать на плечи, и ее лицо очень выигрывало от такого медно-красноватого обрамления.
– Я их мою самое малое три раза в неделю, – добавила она. – Как мне всегда советовала моя мать.
– Я не говорю о том, что они грязные, – с оттенком раздражения пояснила Ирэн. – Но ты уже не девочка. И тебе следует подумать о какой-то настоящей прическе.
– Для прически они, пожалуй, немного жестковаты. И не могу же я бросить все и заниматься перманентами и завивками. У меня нет времени.
– Нет, речь идет не о завивке. – Ирэн подумала немного. – Ты не помнишь ту картину, которую мы видели в одной галерее на Левом берегу Сены?
Они видели сотни картин в десятках галерей.
– Нет. А что это за картина? Какое отношение она имеет к моим волосам?
– Одна египетская сценка. Она огромная эта картина, всю стену занимает. Я говорю о прическе у одной из женщин, изображенных на ней. Когда-то в детстве ты носила челку. Мне кажется и сейчас она будет очень тебе к лицу.
Сначала Лили фыркнула, но не забыла об этом разговоре. За день до отъезда из Парижа ей удалось выбраться одной за последними покупками, и она заметила один салон красоты, который почему-то приглянулся ей.
Лили вошла и на языке жестов довела до сведения персонала, что ей нужно. Парикмахер, между прочим, очень красивый юноша, улыбнулся ей и понимающе кивнул.
Через три четверти часа волосы Лили были значительно короче, их подстригли под тупым углом, не забыв про челку. Они теперь естественной шапочкой лежали у нее на голове, которая двигалась в такт с ее движениями.
Ирэн была в восторге.
– Это так красиво! Теперь твое лицо стало симпатичнее и выразительнее, – рассыпалась в комплиментах Ирэн, когда Лили с новой стрижкой появилась в их комнатах. – Мы непременно должны сделать несколько покупок, необходимо подобрать тебе кое-что из одежды перед твоим отъездом в Лондон. Может быть, одну-две юбки?
– Послушай, мать, я последовала твоему совету и сделала себе новую прическу, но не собираюсь выряжаться так, чтобы выглядеть обложкой какого-нибудь женского журнала…
– Думай сама, дорогая.
Ирэн отвернулась от разложенных на кровати и дожидавшихся пока их сложат в чемодан джинсов, блуз в народном стиле, ярких, пестрых шалей, являвшихся дежурными прикидами ее дочери, и невольно поправила складки своего элегантного платья джерси.
Лили настолько взбесил этот жест, что она была готова заскрипеть зубами. Она уселась на кровать и принялась раскладывать покупки. Не глядя на Ирэн, она довольно ядовито поинтересовалась:
– Ты, вероятно, теперь имеешь возможность очень много тратить на одежду, мать?
Лили понимала, что это укол, а уколов она допускать не собиралась, но этот вырвался сам собой.
– Не могу этого сказать, – спокойно отвергла Ирэн. – Наверное, ты права, мне действительно следует теперь повнимательнее относиться к деньгам. Я все собиралась сказать тебе – я ведь купила дом…
Руки Лили, проворно завертывавшие в яркую бумагу шарф, предназначенный для Рут, застыли.
– Что за дом? Где?
– Ну, если уж быть совсем точной, то не дом, а скорее квартиру в доме… Это в Стюарте, во Флориде…
– Во Флориде? Боже милостивый, а для чего?
– Там тепло и хорошо. – Жест рукой означал, что от всяких внятных объяснений она отказывается.
Утихшая было боль от потери ее любимого дома в Филдинге с новой силой набросилась на нее. Она никогда не проходила, эта боль. Лишь на время затихала. Шарф медленно соскользнул из неподвижных рук Лили на пол, а она стояла, пристально глядя на мать.
– Ты ведь получила за наш старый дом целое состояние, можно сказать?
– Ну, не состояние, конечно, – ответила Ирэн.
Она, скорее всего, не подозревала о тех смертельных ранах, которые она сейчас растравляла.
– Пятьдесят две тысячи долларов… Но, слава богу, мебель продалась очень хорошо. Я даже удивилась, никогда бы не подумала, что…
В живот Лили вцепился какой-то взбесившийся зверь. Он терзал когтями и зубами ее внутренности, рвал их в клочья. Она судорожно глотнула, больше всего ей хотелось сейчас скрючиться от боли в три погибели…
Ирэн шагнула к ней.
– Лили! Что случилось? Что с тобой?
Лили с трудом подняв голову, уставилась на Ирэн, ее глаза побелели от ненависти.
– Так, значит, мебель ты продала отдельно? – странным, хрипловатым шепотом спросила она.
– Конечно. На аукционе. Я ведь говорила тебе. Я точно помню, что говорила. Аукцион позаботился и о перевозке. Они прислали грузовик и их люди погрузили и увезли все вещи до единой, они даже забрали старые скатерти и все остальное. Это было просто чудо – у меня гора с плеч свалилась. Мне оставалось лишь собрать чемоданы и уехать. И от аукциона я получила свыше пятидесяти тысяч, то есть почти столько, сколько стоил сам дом. Впрочем, чему удивляться, синий, китайский фарфор, красное стекло, все это… Лили, ты меня не слушаешь?
Лили попятилась от Ирэн, пока не уперлась спиной в дверь.
– Я слушаю, но не могу поверить в то, что слышу! Господи Иисусе! Всевышний! Я не могу в это поверить! – Ее голос становился громче.
Он эхом отражался от деревянных панелей стен и от лепного потолка в стиле рококо.
– Сука! – вдруг выкрикнула Лили, задыхаясь от слез. – Ты – разложившаяся, жадная, себялюбивая сука!
Эти слова Лили не были сиюминутной импровизацией. Они шли из прошлого. Давняя злоба рвалась наружу, она была не в силах удержать ее в себе. На какое-то мгновение Лили одновременно стала и взрослой женщиной и ребенком и ее старые, казавшиеся ей давно позабытыми обиды нашли теперь объект для атаки.
– Ты знала, как я любила этот дом, знала. Как я обожала каждый столик, каждое креслице в нем, фарфор, старые покрывала и скатерти Кентов – все! Ты это знала! И все же ты это сделала! Ты ни на минуту не задумалась, каково это будет мне. Когда я позвонила тебе и умоляла не продавать дом, ты назвала меня глупышкой. Но мне всегда казалось, что ты продашь его вместе с мебелью, ты ведь ни слова не сказала о том, что пустишь по ветру все, что ты…
Ирэн стояла оглушенная градом оскорблений, зажимая уши ладонями в попытке заглушить перечисления ее преступлений.
– Лили! Прекрати! Прекрати кричать! Нас ведь слышат.
– А мне все равно, что нас слышат! Пусть все знают, что ты сделала. Я хочу лишь…
– Заткнись! – это требование, причем сделанное в такой форме настолько не вязалось с ее матерью Ирэн Пэтуорт Крамер, что Лили даже опешила и прекратила свою исступленно-обвинительную речь.
Как и дочь, Ирэн была бледна и дрожала. И как у Лили, у нее тоже имелись обиды, жившие в ней с незапамятных времен.
– Всю свою жизнь я заботилась о тебе. Для меня не существовало ничего, кроме заботы о тебе, о том, чтобы ты росла и ни в чем не нуждалась. Я все для тебя делала. Одна. С того дня, как ты появилась на этот свет и до того, когда ты отправилась в Лондон, ты всегда была на первом месте. Только когда я была твердо уверена, что с тобой все хорошо, что ты ни в чем не нуждаешься, только тогда я занималась собою. Этот дом и все, что было в нем – единственное, что я имела. Неужели ты не понимаешь, ка… – Ирэн замолчала. – Да нет, где тебе это понять. Кому и для чего я все это объясняю? Ты, не успев родиться, уже стала эгоцентристкой. Это у тебя врожденное… – с горечью добавила она.
Наступила тишина.
Лили сидела, закрыв лицо руками, пальцы ее были прижаты ко лбу, будто она пыталась утихомирить боль, которой был охвачен ее разум. Она медленно опустила руки и посмотрела на мать. На лице Ирэн проступили морщины. Они сделали ее похожей на старуху, но это не вызвало у Лили отвращения. Ведь отвращение эмоционально по своей природе, а эмоций у Лили не было. Их больше не оставалось.
– Я не стану больше разговаривать с тобой, пока ты не надумаешь извиниться… – прошептала Ирэн.
– Я никогда не стану перед тобой извиняться, – шептала Лили, – никогда.
– Не зарекайся – не уставала повторять Ирэн своей дочери, когда та была маленькой.
Это был не самый худший из ее советов.
После того, что произошло между Лили и матерью, девушка долгие часы провела в бесцельном хождении по парижским улицам, ничего и никого не замечая. Она даже не зашла куда-нибудь поесть, потому что не чувствовала голода, но ближе к одиннадцати часам она поняла, что замерзла. У нее было мерзкое настроение. И это мерзкое настроение объяснялось чувством вины.
Лили решила вернуться в их временное жилище.
Ее мать в розовом пеньюаре сидела в постели с иллюстрированным журналом в руках. Она читала при тусклом свете маленькой лампочки, укрепленной над кроватью.
– Привет, – пробурчала Лили, закрывая за собой дверь на задвижку.
– Здравствуй. Ты ужинала?
– Нет. Мне не хотелось есть. – Лили подошла к платяному шкафу и повесила куртку.
– Здесь сегодня подавали цыпленка в каком-то соусе. Очень было вкусно, но мне тоже не хотелось есть.
– Могу тебя понять. Мать, я очень сожалею о своей вспышке.
Как всегда их ссоры больше нескольких часов не продолжались.
– Да, дорогая, да. Верю, что ты сожалеешь. Давай просто забудем об этом, давай?
* * *
Через сутки Лили должна была уезжать в Лондон, и эти последние двадцать четыре часа в Париже обе женщины прожили по давно заведенному обычаю. Они просто похоронили их ссору в недомолвках. Система недомолвок всегда существовала между ними – вещи, к которым они проявляли разный подход, не упоминались. Когда они расставались, это были поспешные поцелуи и торопливые заверения друг друга беречь себя и обещания писать друг другу.
Лили, конечно же, ничего не забыла. Она не переставала думать и скорбеть о мебели ее дома, который для нее был всем на свете, о том, как она кричала на Ирэн, обвиняя ту в разбазаривании этих чудесных дорогих ее сердцу вещей.
Она старательно подавляла в себе нанесенную ей обиду в течение всего короткого полета в Лондон. Она была какая-то отупевшая, странная. Дело в том, что вещи никогда не выходили на передний план в жизни Лили. Главное – она жила, была здорова и… Но боль внутри не покидала ее. Боже мой, ведь все это ушло, ушло безвозвратно. Все в развалинах, ее дом обобран, разграблен, над ним надругались, это было ограбление, изнасилование, Бог, знает, что еще… Он больше не существовал. Его просто не было. «Нет, – поправила она себя, – он был. И сейчас остается. Могло быть и хуже. Мог случиться пожар или какое-нибудь стихийное бедствие. Вот тогда его действительно могло не быть. Но зачем, для чего это ей надо было делать? Ведь можно было ограничиться продажей лишь одного Констэбля».
Самолет неслышно приземлился. Когда Лили снова была дома, привычное окружение не дало ей успокоения. Она побыла здесь буквально несколько минут, для того, чтобы оставить свой нехитрый багаж, затем, даже не переодеваясь, вышла из дома и села на автобус, идущий до Национальной галереи на Трафальгарской площади.
Почему она раньше не ходила сюда? Лили понимала сложность своих чувств, но доминирующим среди них была ее боязнь. Она понимала, что в этой картине, которая была привезена Амандой в этот дом в качестве части ее приданого, и в этом доме на Вудс-роуд, где выросла Лили, и в том, каким было ее детство, таилась какая-то загадка. И она из страха не стала вдаваться в исследования природы всех этих аномалий. А сегодня она почувствовала, что должна. Сегодня она ощущала непреодолимое желание увидеть то, что она утратила, обрести те несколько мгновений, которые когда-то принадлежали ей. И во всем разобраться.
Лили выбрала весьма неудачный день для этого. Школы были еще закрыты по случаю рождественских каникул и Национальная галерея была переполнена детьми, которых притащили сюда за руку их тщеславные родители в попытке насильно впихнуть в своих отпрысков порцию культурности. Пробившись через эти семейные заторы, Лили увидела служащего, который объяснил ей, что Констэбль находится этажом выше, в зале 7А.
Она поднялась по лестнице, проследовала через длинный коридор и отыскала этот зал. Каким-то чудом он оказался пуст. Здесь не было ни души. Никто и ничто не отвлекало ее от созерцания четырех картин, вывешенных на стене прямо перед ней. Она остановилась и затаила дыхание.
Эти полотна никак не походили на то, что жило в ее воображении и на сценку, висевшую над камином их бывшего дома в Филдинге.
Одна из картин в этом зале была истинным откровением. Она называлась «Телега с сеном». На ней был изображен сочный луг, прорезанный живописной речкой. Два фермера сидели на пустой телеге, вероятно, они только что разгрузили зерно, которое привозили на ближайшую мельницу. На берегу стоял пес и внимательно смотрел на воду. Краски этой изумительной картины, казалось, пели, глубина была поразительной. Как бы ощущался тот неповторимый летний деревенский запах, слышна болтовня двух фермеров, чувствовалось на лице ласковое тепло уже заходившего за красную кирпичную стену мельницы солнца, и вот-вот пес должен был вильнуть хвостом…
– Боже мой, – невольно пробормотала Лили. Она стояла перед картиной с добрых четверть часа, переживая и вбирая в себя красоту, жизненную силу и любовь, которые двигали художником.
Покой ее был нарушен ворвавшейся сюда ватагой ребятишек, но это уже не могло расстроить Лили. Сейчас она понимала, почему Ирэн не стала продавать картину, и стало понятным, что та имела в виду под фразой «он не продается». Тот Констэбль, который находился в Филдинге, был всего лишь крикливой подделкой. И ее мать, зная о привязанности дочери ко всему, что находилось в стенах того дома, предпочитала не рассказывать об этом своей дочери из-за боязни ее разочаровать.
Конечно же, Лили не могла ее простить, до прощения было еще ох как далеко, на какую-то часть этой метаморфозы она теперь была в состоянии объяснить.
* * *
Был январь, и Ирэн могла спуститься по Испанской лестнице, не опасаясь наступить на многочисленных туристов и располагавшихся тут же со своим товаром мелких торговцев сувенирами. И на Виа Венето тоже почти никого не было. Она шла быстро, было слишком холодно для того, чтобы глазеть на достопримечательности. На ней было темное твидовое пальто классического покроя, очень теплое. Она поплотнее закуталась в него и, не обращая внимания на ветер, дувший ей прямо в лицо, поспешила к отелю «Эксцельсиор». Лой уже ждала ее в холле. Она была укутана в меха и вокруг нее витало облако дорогих духов. Обнявшись и дотронувшись губами до щек, они направились в отдаленный угол холла. Усевшись на банкетки, заказали кофе и по маленькой рюмке, сильно отдававшей лакрицей «стреги».
– Как ты нашла Лили? – поинтересовалась Лой, распахивая шубу. – Как тебе Париж?
Ирэн поднялась, чтобы освободиться от своего теплого пальто. Сняв его, она повесила его на спинку одного из стульев рядом.
– У Лили все превосходно. Вот только очень похудела. И Париж был, как всегда, чудесен. Но…
– Но что? – нетерпеливо спросила Лой. – У тебя озабоченный вид. – Что-нибудь произошло?
– У нас произошла страшная ссора. Лили наговорила мне кучу ужасных вещей, обвинила меня во всех грехах. Это было отвратительно, слов нет… Но потом мы все же помирились.
– У матерей нередко возникают разногласия с дочерьми, – ласково-умиротворяюще сказала Лой. – Этого всегда следует ожидать.
– Ты права, – согласилась Ирэн. – Ты абсолютно права. И в данных обстоятельствах…
Она замолчала. Обе женщины смотрели друг на друга, отлично понимая друг друга. Не было необходимости ворошить, облекать в слова старые воспоминания. Затем Лой разрядила атмосферу.
– Расскажи мне о Лили. Она счастлива?
– Вероятно, счастлива. Но дело в том, что мы с ней по-разному понимаем счастье, – задумчиво произнесла Ирэн. – Я даже отважилась задать вопрос об Эндрью Мендоза.
– И что она?
– Сейчас это действительно кончено. Уже два года как кончено.
– Слава Богу. А что о Гарри Крамере? Какие-нибудь вопросы о нем были?
– Да нет. Она даже не упомянула это имя, а я, как ты можешь догадаться, была только рада тому, что не затронула этой темы. Разумеется, сама я о нем не стала напоминать.
– Очень благоразумно с твоей стороны. – Женщины попивали «стрегу», заказали еще кофе – стоило лишь поискать глазами официанта и он был тут как тут.
– Ну, хватит о Лили, – решительно произнесла Ирэн. – Скажи мне, что делать нам? Чего это тебе вздумалось выбрать Рим для нашей встречи? Здесь в это время года холод и сырость.
– Я и сама вижу. Но пока я не приехала сюда, это место казалось мне подходящим. Я продолжаю думать о Сицилии. Небольшой домик где-нибудь в провинции… Можем пожить там до весны. Она в Сицилию приходит очень рано.
– Как чудесно это звучит! – в голосе Ирэн звучало неподдельное счастье.


Через два месяца после возвращения Лили из Парижа, это было в феврале семьдесят четвертого года, Рут объявила ей, что им предлагают работу, связанную с пристройкой оранжереи к дому на южном берегу в местечке под названием Лаймингтон. Это было в двух часах от Лондона на поезде. Обычно они не связывались с клиентами, если они жили вдали от Лондона. Но так как этой зимой с работой было плоховато, они решили там показаться и выяснить что и как на месте.
Этот Лаймингтон оказался затерянным в бесконечных изгибах многочисленных дорог в прибрежном районе Солент, вблизи острова Айл Уайт. Здесь имелась единственная торговая улица, упиравшаяся в существовавший и поныне рынок под открытым небом. Этот маленький городок излучал особый шарм.
– Он мне чем-то напоминает Филдинг, – сообщила она Рут, когда они, закончив переговоры с клиентом, сидели в кафе неподалеку от железнодорожной станции.
Рут наморщила нос.
– Терпеть не могу того, что связано с деревней. Такая уж я есть, ничего не поделаешь. Англичане – это люди, которые уже рождаются с любовью к деревне в каждой клеточке их. А я – выродок в этом смысле.
– Может, у меня это от них в крови? – призналась Лили. – Я имею в виду, что я все же хоть наполовину, но англичанка.
Рут с недавних пор прекратила свои диетические эксперименты по питанию натуральными продуктами. И теперь поглощала неимоверное количество жареного белого хлеба. Прожевав, она спросила:
– А сколько тебе было лет, когда погиб твой отец? Ты никогда об этом не говорила…
– Я еще вообще не появилась на свет. Он погиб в авиакатастрофе, когда моя мать была мною беременна.
Глаза Рут сузились.
– Лили, как это могло получиться, что тебе никто ни разу не рассказал о родственниках твоего отца? Ты с ними когда-нибудь встречалась?
– Однажды я попыталась предпринять что-то вроде поисков, но из этого ничего не вышло. Но я не думаю, что это был счастливый брак, потому что моя мать предпочла не рассказывать мне о Гарри Крамере.
– Это имя в общем-то довольно распространенное, но все же это не какой-нибудь Смит или Джонс. Не так уж сложно отыскать этого человека.
– Наверняка не очень. Но я прекратила эти пустые поиски. Сначала мне помогал Энди, потом… Лили запнулась.
– Да черт с ним, с твоим Энди, – решительно сказала Рут. – Крамеров везде хватает. Даже здесь в Лаймингтоне этом. Я сейчас тебе это докажу.
Она куда-то исчезла и вскоре вернулась с телефонным справочником в руках.
– Вот здесь, – сказала она. – Я поспорить могу, что…
Рут замолчала.
– Что такое? – спросила Лили.
– Да здесь только единственный Крамер.
– Ну и что? – не отставала Лили.
– И зовут его Гарри.
Рут предложила позвонить по этому номеру сейчас же, но Лили, выписав его, напомнила ей, что их поезд на Лондон должен через пятнадцать минут отправиться. Ничего, она сможет позвонить и из дома. Больше на эту тему они не говорили. Через несколько дней Рут в своей обычной суматохе позабыла об этом эпизоде. А Лили, разумеется, помнила.
– Может, он еще жив, – предположил тогда, много лет назад, Энди.
Может быть, эта идея и не была такой уж дурацкой, какой она показалась тогда Лили.
Раз десять Лили снимала трубку, но набрать номер так и не решалась. В этом разговоре с Рут случайном, невинном, но возымевшем такие странные результаты, было что-то магическое. Лили хотелось вернуться в этот Лаймингтон и снова пережить то, очень странное чувство, испытанное ею при виде этой фамилии и имени, напечатанных на странице телефонного справочника. А почему бы не отправиться туда? Она же может съездить туда и сама, без Рут. Не нужны ей были ни Рут Оуэнс, ни Энди Мендоза. Поездка была предпринята в воскресенье. Поездов в этот день было поменьше, и Лили потребовалось несколько часов, чтобы добраться. В Лаймингтон она прибыла лишь ближе к трем пополудни. На платформе не было никого, улицы были пусты. Некоторое время Лили постояла, вдыхая прохладный зимний воздух. Ей показалось, что вот-вот должен пойти снег. Может все это ни к чему? Может повернуться и уехать первым же поездом? Нет, какой смысл приезжать сюда и потратить столько времени на дорогу? Нет, дело следует довести до конца.
То кафе, где они с Рут дожидались поезда, было заперто. А какой-нибудь маленькой гостиницы, где был бы уютный холл, тоже нигде не было видно. Слишком холодно для того, чтобы отправиться на поиски какого-либо теплого местечка, да еще с телефоном. Единственной возможностью оставался телефон-автомат в будке на углу.
Дверь телефонной будки никак не хотела закрываться и Лили оставила попытки прикрыть ее. Дул холодный ветер, от которого не было спасения даже в этом крохотном сооружении и из глаз Лили текли слезы. Она сняла трубку.
Господи, а что ей сказать? Привет, может, это я ваша доченька? Нет, конечно, такого говорить не следовало. Может быть, сказать, что она, случайно увидев этот номер в телефонной книге, пришла к мысли, что они могут быть в родственных отношениях? А если он скажет: нет, мисс, этого не может быть, то просто повесить трубку. Что тут такого, что она в этом случае теряла? Лили достала монетку и одеревеневшими от холода пальцами стала набирать номер.
После третьего гудка ей ответил мужской голос. Лили сунула монетку в прорезь и дождалась, пока не стихнут гудки, которые информировали абонента, что ему звонят с общественного телефона.
– Могу я поговорить с мистером Крамером?
– Это я. – Голос у него был приятный, в то же время твердый.
– Мистер Крамер, мы с вами незнакомы, моя фамилия тоже Крамер. Меня зовут Лили Крамер.
И я пытаюсь разыскать своих родственников.
– Понимаю. Вы американка? Не так ли?
Ну, конечно, как всегда, это ее акцент. Он слегка поубавился за четыре года пребывания в Лондоне, но навсегда исчезнуть не мог.
– Да, американка, – призналась Лили. – Но отец мой был англичанином.
– Как интересно. Мне кажется, и у меня найдутся родственники в Америке. В каком же крохотном мире мы живем. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вам не кажется? Послушайте, вы что, из телефонной будки звоните?
– Да. Так получилось, что из телефонной будки. Я сейчас в Лаймингтоне, но очень ненадолго.
– Так зайдите ко мне, почему бы вам не зайти? Я бы с удовольствием предложил вам чаю. Можете сейчас придти?
Через пятнадцать минут Лили уже сидела в маленьком коттедже, окна которого выходили на гавань, пила вкуснейший чай и поедала свежее печенье со сливками по-девонширски. Гостиная была увешана поблекшими от времени ковриками, повсюду были уютные занавески, и ее наполнял дымок поленьев, пылавших в камине. Напротив Лили сидел небольшого роста субтильный человек с челкой белых волос. У него была палка, на которую он опирался даже сидя, глаза его закрывали темные очки. Гарри Крамер был слеп.
– Глаукома, – объяснил он ей. – Десять лет назад я лишился зрения. Не знаю, что бы я делал без моей Клод. Другой рукой он дотронулся до колена женщины, сидевшей рядом. Он без труда определял ее местонахождение, будто был связан с ней какими-то особыми флюидами, незаметными для остальных и неподвластными обычным чувствам.
– Хочу вам кое-что рассказать о моей жене. Клод – француженка. По-английски она не говорит. Она из тех людей, которые просто не в состоянии выучить никакой иностранный язык. В сорок шестом году мы встретились в Париже и оставались там до тех пор, пока несколько лет назад не приехали сюда. Мне очень не хотелось привозить ее сюда. Но мы были вынуждены переехать по причине моего зрения. Сложно, знаете, срываться с насиженного места двум старым увальням, таким как мы. Но я что-то совсем заболтался, а вы ведь по делу пришли. А теперь, мисс Крамер, расскажите мне о вашей семье, и я попытаюсь определить, есть ли между нами какая-нибудь связь. Всех Крамеров отличала незаурядная память.
Лила посмотрела на Гарри Крамера и его жену. Клод была из тех крупных полных женщин, которые заботливо по-матерински относятся к своим мужьям. На ней был кадет синий вязаный свитер и серая юбка. Волосы были собраны сзади в узел, а на коленях лежал клубок и спицы. На Лили она направила взгляд человека, не знавшего и не понимавшего, о чем речь, но желавшего узнать и понять. Она пробормотала несколько французских слов.
– Клод утверждает, что я вас смутил. Вы уж простите, моя слепота превратила меня просто в старого глупца. Вы не расскажете мне о своих бедах, дорогая?
– Да, нет никаких особых бед нет. Действительно, нет.
Не могла она в данной ситуации в присутствии его жены напрямую спросить – не было ли у него в пятидесятом году еще одной жены и дочери?
– Хорошо. А что вы можете рассказать мне о родственниках вашего отца?
Этот человек был сама доброта, да и жена его тоже. И это все усложняло.
– Я совершенно ничего не знаю о них, – с трудом выдавила Лили. – Вот поэтому я и пришла сюда. Как я уже сказала, он был англичанин. До замужества мою мать звали Ирэн Пэтуорт. Она из Филдинга, это в штате Массачусетс. Она рассказывала мне, что мой отец погиб в автомобильной катастрофе до того, как я родилась, и что его звали Гарри Крамер. Она никогда особенно не любила об этом говорить, и когда я случайно увидела ваше имя, то подумала, что она мне чего-то недорассказала, и…
– Вы подумали, что вам следует разузнать, тот ли я человек, – ласково сказал мужчина. – Я понимаю вас, и мне действительно очень жаль, поверьте. Но я никогда не был ни на ком женат, кроме как на моей Клод. Уже почти тридцать лет. И у нас нет детей.
Они поговорили еще немного, затем Лили, извинившись за свое вторжение, поблагодарила этих любезных милых людей и отправилась на поезд.
Клод Крамер, закрыв за Лили дверь и вернувшись в гостиную, вновь принялась за свое вязание. Какое-то время оба молчали. Первым заговорил Крамер.
– Вероятно, следовало бы сразу сказать, что это недоразумение, отправить ее подальше еще когда она звонила, но мне это показалось бессердечным. Но я, слово тебе даю, не мог так поступить. Разве я мог?! Жаль все-таки… Мне она показалась очень милой. И симпатичной. Ну, разве нет?
– Очень симпатичная, – согласилась с ним жена. – И ты прав, это было бы просто бессердечно. Но у тебя не было иного выхода.
– Нет, – пробормотал Гарри. – Думаю, не было.
Наклонившись к нему, Клод поцеловала его в щеку. В комнате становилось прохладнее, и она подбросила в камин еще пару поленьев, и подумала о том, как хорошо им здесь, как тихо и спокойно. Слава Богу, что Гарри не вздумалось ворошить давно забытое прошлое и заставлять греметь костями давно похороненные скелеты.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Огненные птицы - Бирн Биверли

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1234567891011

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

121314151617

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

18192021

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

2223242526ЭпилогПримечание автора

Ваши комментарии
к роману Огненные птицы - Бирн Биверли



Девчонки,читайте трилогию про Мендоза! Интересно! "Неугасимый огонь" и "Пламя возмездия" читала еще в 90-х, с удовольствием прочла здесь третий роман, хотя он не такой захватывающий, как первый, но автор пишет, что эта история основывается на реальных событиях. Читайте непременно!
Огненные птицы - Бирн БиверлиАлена
22.11.2012, 18.35








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1234567891011

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

121314151617

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

18192021

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

2223242526ЭпилогПримечание автора

Rambler's Top100