Читать онлайн Ветер перемен, автора - Биддл Корделия, Раздел - ГЛАВА 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ветер перемен - Биддл Корделия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ветер перемен - Биддл Корделия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ветер перемен - Биддл Корделия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Биддл Корделия

Ветер перемен

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 2

Юджиния стояла в своей каюте. Их первый ленч на борту позади, а впереди полностью в ее распоряжении все время до ужина. Она оглядела каюту, похожую на комнату, потянулась, подавила зевок, потом скинула туфли и принялась распускать пояс на талии, одновременно расхаживая по ковру. Куда бы она ни поворачивалась, за ней всюду следовал свет. Он был желтым и голубовато-белым отсветом от волн внизу, так торопливо скачущим по ковру, будто спешил передать какое-то известие. Юджиния проследовала за солнечным лучиком и протянула руку, чтобы поймать его. Но лучик был слишком быстрым. Он промчался мимо нее, вскочил на туалетный столик, скользнул по щетке с золотой ручкой, эмалевой коробочке для пуговиц и выстроившимся в ряд хрустальным флаконам духов и потом перепрыгнул вверх, на потолок. Там, среди гипсовых листиков с цветочками, солнечный луч рассыпался на множество светлых пятнышек – десятки и десятки алмазиков-узоров разбежались по комнате, покачиваясь с волнами в ритме самого корабля. Юджиния улыбнулась, рассмеялась, затем закрыла глаза, раскинула руки и закружилась в танце. Она двигалась, повинуясь словам вспомнившейся ей мелодии, и весь корабль вокруг нее подхватил эту прелестную песенку.
«Я готов ко всему», – пел корабль, устремляясь вперед через океан, смело рассекая носом волны, набегавшие на него, непрерывной чередой от берегов Испании, Ирландии или Португалии, а может быть, от темного и таинственного континента Африка. Судно взлетало, опускалось, кидалось в сторону, его водило в создаваемых им самим водяных струях, и вместе с ним кренились стюарды, убиравшие посуду после ленча, кондитеры, замешивавшие тесто к ужину, повара, сушившие свои медные котелки, прачки у каландров, команда кочегаров, поддерживавшая огонь в топках.
– Та-ра-ра – рамп-та-ра… – напевала Юджиния. В ее голове чистым колокольчиком отдавались звуки вальса. – Та-ра… ра-ра… – «До чего же приятно кружиться по комнате!» Она посматривала на свое отражение в зеркале после каждого оборота. Белая юбка вскользь задевала за персикового цвета легкое кресло, касалась столбиков кровати и витых ножек письменного стола.
– Та-ра, та-ра… – Юджиния кружила мимо гардероба, двери в ванную, мимо сундуков, поставленных один на другой, вокруг стола и кресла, а отсвет моря продолжал впрыгивать в окна, набрасываться на ее серьги, ожерелье, браслеты, заставляя их искриться множеством серебристо-золотых точечек.
Неожиданно Юджиния подумала о том, что делает, и остановилась, оглянувшись вокруг, словно ее захватили за неподобающим занятием.
– Боже! – рассмеялась она, чтобы скрыть смущение. – Больше это не повторится!
Сделавшись вновь серьезной дамой, Юджиния расстегнула остальные пуговицы, перешагнула через спустившееся на пол платье, бросила его на кресло, потом подошла к письменному столу, из тайничка вытащила дневник и взяла ручку и чернильницу. «Буду обязательной, как ребенок, – решила она. – Буду осмотрительной и смиренной». Оставшись в сорочке и чулках, Юджиния начала писать.


25 июля 1903 года, где-то у берегов Новой Англии.


Мы вышли в море! Наконец-то, наконец-то вышли в море! Больше никаких канатов. Никаких свай. Никаких фарватеров. Никаких гаваней и сам знаешь кого!
Когда мы двинулись, в голове у меня мелькало столько мыслей! Я наклонилась над морем и представила себе свою комнату на Честнат-стрит, птичек, которых слышала каждое утро, людей, которых видела, когда они приходили на работу: возчика, привозившего овощи, его старую собаку, лошадку, судомойку из соседнего дома, ребенка с парализованными ногами.
Я представила себя маленькой девочкой, стоящей у полукруглого окна под крышей в доме бабушки в Мэне и вглядывающейся в голубые зовущие дали. Потом я вспоминала день, когда старая миссис Ривз заметила меня и сказала бабушке, что я похожа на думающего о побеге арестанта.
Но я все равно продолжала, прячась, проводить там время в мечтаниях. Интересно, знала ли об этом бабушка?.. Если и знала, она ни разу меня не остановила.
На сегодня хватит. Нужно бежать посмотреть на Поля. Бедняжка пропустил наш выход в море. Прю с ложечки напоила его теплым молоком и уложила вздремнуть. (Могу себе представить, как раскудахтались бы по этому поводу немецкие фрейлины!) Прю – чудесная девушка. Она обладает мужеством. Тем, чего не хватает нам! Мне в том числе!
Прежде чем закрыть дневник, один стишок – многие годы я не вспоминала его! Но он вспомнился мне на палубе.
Будь птицей, что в небесной синиЗамедлив лет,Зрит лик зияющей пустыни,Но все ж, крылатая, пост.
В. Гюго
и Ю.


Юджиния не упоминала о Джордже, ни словом не обмолвилась о празднике, Бекмане или Турке. Не столько из стремления спрятаться от правды, сколько из страха посмотреть ей в лицо. Как посоветовала бы бабушка: «Есть вещи, Юджиния, о которых лучше помолчать».
Пряча дневник на место, Юджиния вдруг вспомнила с екнувшим сердцем: «Олив! Я совсем забыла про Олив! Она ведь могла бы начать распаковываться, пока я хожу к Полю».
Юджиния нажала на звонок у двери, и почти тут же появилась Олив, постучав в дверь, когда хозяйка не успела даже накинуть пеньюар. «Где они прячутся? – удивилась Юджиния. – Это какая-то магия. Все эти слуги: целая сотня, включая машинную команду, но я никого из них не вижу, пока не позвоню».
Распорядилась она быстро, это было просто – Юджиния была хозяйкой дома с восемнадцатилетнего возраста:
– Олив, начни-ка распаковывать мои чемоданы… Те, которые только что принесли. Вечерние платья могут подождать, я думаю… Кроме того, которое я надену сегодня вечером.
Но вот дневные платья и соломенные шляпы будут нужны мне все. Однако шелковые капоры не трогай, пусть лежат в коробках. Они не понадобятся до нашей первой остановки. И, конечно, все шерстяное нужно спрятать в кипарисовый шкаф.
Преданная Олив наклонила голову.
– Я уже взяла на себя смелость, мадам, – прошептала она. Олив не сказала, что шкаф в каюте меньше, чем в доме хозяйки на Честнат-стрит, и что часть нарядов ей пришлось спрятать у себя в крошечной каютке. Олив с гордостью считала себя самой лучшей горничной своей леди. Могут говорить что угодно о нынешней моде на француженок, но всем своим расчетливым шотландским сердцем Олив знала, что может утереть нос любой глупой девчонке-иностранке, когда дело доходит до шитья, глаженья или необходимости услужить хозяйке.
– Да, вот еще что, Олив, – Юджиния нерешительно помедлила, еще раз подумав, что она хочет сказать. – Для сегодняшнего вечера шелковое лиловое. Посмотрим, выглядит ли оно особенно хорошо. Мне хочется, чтобы мой муж…
«Боже, – подумала Юджиния, – что я говорю? Да еще прислуге! Это все океан, – улыбнулась она. – И вся эта безумная компания».
– …И на этом все. – Юджиния вновь заговорила привычным тоном гранд-дамы и вышла из комнаты.
Направляясь быстрым шагом к детским комнатам, Юджиния мысленно сочиняла такое продолжение записей в своем дневнике:


«…Оркестр заиграл «Далеко, далеко», и я стояла у перил, пока Ньюпорт и все побережье не стали одной, едва различимой черточкой, исчезнувшей, подобно клубам дыма. Потом сопровождавшие нас суда поменьше стали отставать, и мы остались одни, и уже ничего не могло сказать, откуда мы идем или куда направляемся.
Мы здесь в таком же одиночестве, как я была все свои дни после рождения на свет, и я чувствую себя счастливее, чем видела себя в самых смелых мечтах!»


Закрывшись в кабинете, Джордж решил налить себе чуточку бренди, прежде чем они приступили к работе с Бекманом. «Черт бы его побрал, – подумал Джордж, – почему бы не подождать со всем этим до завтра? Зачем портить наш первый день в море? И вообще, с какой стати с нами Бекман? Это был пренеприятнейший сюрприз. Положиться на отца и ждать, пока в последнюю минуту он сделает тебе такой подарочек. Из-за этого мы, к тому же, поссорились с Джини. Чуть было не испортили отплытие».
Джордж повторил разговор с отцом, подражая отцовскому голосу, как ребенок, которого отправили спать без ужина.
– Думаю, лучше будет, если с тобой рядом окажется Огден, Джордж, – проговорил Турок. – Слишком большое значение имеет это дело с раджой и Махометом Сехом. Ну и, конечно, Огден знаком с этим новым человеком.
– Каким новым человеком, отец? – «Абсолютно резонный вопрос, – раздраженно подумал Джордж. В конце-то концов, разве я не должен знать имена своих «гостей», но отцу совершенно на это наплевать. Он даже вздохнул так, будто бы это совершенно несущественная деталь, которую уже обсуждали и приняли».
– Как, ты сказал, его зовут, Огден? Браун, да?.. Турок в результате уступил, но недвусмысленно дал понять, что это последний для Джорджа шанс.
«Он никогда не относился ко мне иначе, как к отсталому мальчишке, – мелькнуло в голове Джорджа. – Это при том, что я для него делаю. После всего, что я обещал ему».
– Так, теперь я хочу, чтобы этот… как его… Браун докладывал непосредственно Огдену. Для тебя он только военно-морской атташе и не больше. У тебя не должно быть особенного личного контакта с ним, если не считать обычных светских отношений. Ужин, короткая прогулка по палубе. Относись к нему как к своего рода гостю второго сорта. Возможно, то, что ему поручено, и не потребует этого, но нам необходимо соблюдать условности – молодой человек из хорошей семьи. Так мы представляем это дело. Огден уверяет меня, что Браун знает, как вести себя… Что касается тебя, то лейтенант – просто любезность, оказываемая нашим добрым другом секретарем по делам военно-морского флота.
Короткий, жесткий смешок – все, разговор окончен. И не такой уж был дурак Джордж, чтобы не понять этого.
– А теперь, как насчет небольшого ленча? Огден, ты, конечно, присоединишься?
Турок снова принялся мило болтать, как обычно делалось для публики. И они перекусили втроем: отец с Бекманом углубились в обсуждение какого-то чертова гибрида лилий, выведенного садовником в Лодже. Оба отдались обсуждению со страстностью, достойной праздных джентльменов.
Внезапно Джордж почувствовал прилив гнева. Все это выглядит совершенно абсурдно! Офицер военно-морского флота на борту частной гражданской яхты. Любому станет ясно, что дело тут нечисто. Но никто не сказал ни слова. Даже Юджиния восприняла присутствие их нового гостя как должное. Возможно, решила: чудесно, вот и друг для моего кузена Уитни, если она вообще что-нибудь подумала.
«Что за простаки, – подумал Джордж, – все они. Доверчивые и бессловесные, как обезьяны, простаки. – Ему хотелось расхохотаться, но ничего не получилось. Он потянулся к графину с бренди. – Еще маленький глоточек, – уверил он себя, – и будет покончено с этим проклятым разговором».
На миг ему пришло в голову рассказать все Юджинии. Он представил себе, как они с облегчением вздохнут, засмеются, пошутят над старым Турком с его хитростями.
Джини скажет: «А, ничего, Джордж… Ты правильно сделал… Все идет к лучшему…»
Разве не шепнет она это? Разве не будет радоваться его доверию?
Ну, а если она этого не сделает? Что, если она расстроится или рассердится? Или, еще хуже, заплачет? Что ему тогда делать?
Джордж плеснул себе еще немного бренди (в последний раз, еще раз заверил он себя) и тяжело плюхнулся в кресло. В его воображении замелькали образы дерзких и смелых поступков, которые он мог бы совершить. Вот он титан промышленности, средневековый князь, ученый, вот он любящий родитель, рискующий жизнью ради спасения семьи в какой-то Богом забытой пустыне. Вот его высаживают на необитаемый остров…
Джордж поглубже уселся в кресле, будучи не в силах оторвать взгляда от янтарной жидкости, плескавшейся в его стакане.


В это время Бекман находился в трюме, осматривая ящики, принадлежавшие «Экстельму и компании». Пригнувшись, чтобы не ударяться о бимсы и балки, вытянув перед собой руку с керосиновым фонарем, он всматривался в ящики, тщательно маркируя каждый из них. Он проверял, прочно ли они закреплены и нет ли следов повреждений. Ящики испускали стоны и вздыхали, их свежее дерево скрипело под давлением веревок, но привязаны они были намертво. Совершенно намертво.
Он правильно поступил, проявив несговорчивость и настояв на своем, решил Бекман. Особые подставки поднимали каждый ящик на несколько дюймов над уровнем пола. Невзирая на неоднократные заверения капитана Косби, что трюмы «Альсадо» абсолютно сухие, Бекман стоял на своем:
– Нам нужно сделать деревянные подставки, капитан. Уверяю вас, мистер Экстельм не потерпит, чтобы это оборудование получило повреждения. Соленая вода для него губительна.
– Мистер Джордж предложил просто хороший, добротный… – запротестовал было капитан.
– Я имею в виду не мистера Джорджа, капитан! – прорычал Бекман. – Я говорю о мистере Экстельме-старшем.
Это все решило. Бекман перевел луч фонаря в дальний угол, чтобы в последний раз осмотреть помещение.
За его спиной, прислонившись к изогнутой стене, сложив на груди руки и поворачиваясь лицом за лучом фонаря, стоял Браун, наблюдавший за осмотром, но пальцем не пошевеливший, чтобы помочь.
– Вам следует проводить здесь как можно больше времени, столько, сколько это возможно, не вызывая подозрений. – Бекман не посчитал нужным повернуться к Брауну. – Я заказал гамак. Придумайте какую-нибудь причину. Вы не хотите расставаться с привычками, выработанными на военной службе… Богатая каюта противоречит вашим спартанским идеалам… Гражданские постели слишком мягкие… Мне все равно. Помните только одно: ни одна живая душа не должна дотрагиваться до этих ящиков. Вас наняли на эту работу, и я хотел бы видеть, что деньги потрачены не зря.
– Вы это уже говорили.
Бекман остановился, медленно выпрямился и посмотрел на Брауна. Что-то в тоне Брауна ему не понравилось.
– Я это говорил, лейтенант. – Бекман с издевкой нажал на слово лейтенант.
«Наш» «офицер» ведет себя слишком нахально, – решил Бекман, – но я найду способ поставить его на место». Он повернулся на каблуках, поднялся по трапу и направился на встречу с Джорджем.


Юджиния закончила одеваться к ужину. Ей никак не удавалось заставить Олив оставить ее одну. Та все время хотела еще что-то поправить, подтянуть, разгладить; наконец после многочисленных книксенов она ушла, и Юджиния на несколько восхитительных мгновений оказалась предоставленной самой себе. Она неторопливо вытащила из бархатного футляра ожерелье и покачала его перед шеей. Алые рубины и звездные сапфиры очень шли к ее новому лиловому платью. Юджиния посмотрелась в зеркало. Пробежав пальцами по прохладным круглым камням и защелкнув золотой замочек, она подумала: «Да, это главное для сегодняшнего наряда. Переливчатый шелк очень хорошо сочетается с розовым, фиолетовым и темно-синим цветами камней».
Юджиния отступила на шаг от зеркала и бросила на себя последний оценивающий взгляд. «Тридцать два года, – сказала она себе, – трое детей, но я все еще красивая женщина. Я выгляжу почти так же, как в девятнадцать. Нет, лучше, – поправила она себя, – эти платья намного элегантнее и гораздо больше к лицу, чем все, что у меня было в молодости».
Юджиния вспомнила гранатовое ожерелье тетушки Салли Ван Ренсело. Какое удовольствие доставляло ей одалживать эту нитку камней в филигранной оправе! А мамина камея! Ее преподнес Юджинии гордый отец накануне их с Джорджем свадьбы!
«Бедная мама, – подумала Юджиния, – бедная тетушка Салли Ван, бедная бабуля». В горле встал комок, и Юджиния почувствовала себя ненужной и жалкой, неспособной помочь людям, которые в свое время любили ее. «Их всех уже нет», – подумала она, но больше всего она грустила о матери.
– Я никогда ничего ей не давала, – вслух произнесла Юджиния. И потом напомнила себе: «Не копаться!» Так всегда говорила старая Катерина.
«Слезами горю не поможешь, – бывало произносила она, стоя у плиты, в которой потрескивали поленья. – Пора бы это понять».
В то время эти слова казались не такими важными, как необыкновенно вкусно приготовленный заварной крем. Катерина старалась не ударить лицом в грязь и, поглощенная этим важным делом, даже не поворачивалась к своей подопечной, непрерывным потоком изливая свою ирландскую мудрость.
Юджинии вспомнилось, каким милым местом была кухня в отцовском доме – просыпанной тут и там мукой, паром над чайником, шипеньем, бульканьем и позвякиванием чугунных кастрюлек и сковородок. Это было место, где негромкое тиканье часов на стене действовало как самое сильное успокоительное, а запахи мускатного ореха, имбиря и жарящегося масла заставляли забыть про все на свете.
– Не копаться, – повторила Юджиния. – Прошлое есть прошлое.
«Как бы там ни было, у меня есть все, что хочется, – напомнила она себе. – Это то, о чем я всегда мечтала. Я помню школьные дни и то, как тратились деньги, которых вечно не хватало. Время от времени принадлежность к семье, в жилах которой течет голубая кровь, подводила, ведь так? Новых перчаток не купишь на заверение, что прадедушка в былые времена был важной личностью».
Юджиния посмотрела на свой ларец с драгоценностями, где вперемешку лежало все, что только можно вообразить: бриллиантовое колье, броши, нитки жемчуга – все, чтобы украсить любое платье. «И я счастлива, – сказал она себе. – Очень счастлива и очень удачлива. И сегодняшний вечер удастся на славу».
Юджиния попробовала соблазнительно улыбнуться в зеркало, но отражение устыдило ее. Она испытывала неловкость и чувствовала себя необыкновенно глупой. «Я даже не… – подумала она, – ведь я ровным счетом ничего не знаю… потому что мы с Джорджем… и мы никогда… Ну и что, – сказала она себе. – Ну и что. Мне уже пора быть опытной женщиной, и я буду».
Неожиданно в комнату ворвались Джинкс и Лиззи, за ними вошла улыбающаяся Прю.
– Мама, – заявила Джинкс, – я сказала Прю, что ты расчешешь мне волосы. Ты расчешешь? Ну пожалуйста!
– А почему, мадам, вам не может расчесать волосы Прю? – Поддразнивая дочь, Юджиния протерла руки одеколоном и побрызгала им на запястья – проще было поддержать игру, чем продолжать бороться со своими сомнениями.
– Ой, да она совсем не умеет, – Джинкс задорно улыбнулась Прю. – У нее на голове природные завитушки, и она представления не имеет, как по-настоящему расчесывать волосы.
– Ладно, ладно, мисс Джинкс, – притворилась рассерженной Прю.
Лиззи не обращала внимания ни на сестру, ни на няню.
– Послушай, мама, – начала она, подходя к туалетному столику. – Можно мне взять у тебя пудры?
– Неужто пудры? – сказала Юджиния, от прилива гордости она готова была уступить. – Да ты у меня прямо на глазах становишься леди.
– Как будто ты сама раньше не видела, – возразила Лиззи.
– Да еще такой кокетливой, – ответила счастливая мать.
Перед уходом из комнаты Юджиния дописала в дневник торопливый постскриптум:
«И вот теперь пудра для Лиззи! Что на очереди?»
Потом большими печатными буквами написала: «Долой грусть» и подчеркнула эти слова.
* * *
Ожидая прихода родителей, Поль забрался на диванчик у окна в главном салоне и смотрел на сияющий ночной корабль. Он видел освещенную луной палубу и на мгновение подумал, что там лежит снег. Потом он перевел взгляд на воду и увидел на ней отражение своего освещенного окна. Оно отбрасывало на волны прыгающие оранжевые искры, другие освещенные каюты еще добавляли сверкающие пятна. Поль задернул у себя за спиной портьеры, чтобы остаться в темноте и смотреть, как по волнам перескакивает лунная дорожка.
«До чего же удивительная штука корабль, – подумал Поль, – он совсем такой же живой, как кит или дельфин, стремительно несущийся по волнам». Он вдруг вспомнил Иону и попытался представить себе, как бы это выглядело – провести год в животе у кита. Ведь об этом говорил отец Спаркман! Еще в Филадельфии. Когда они ходили в церковь. Когда они красиво одевались и каждое воскресенье шли туда через Риттен-хаус-сквер.
«А тут нет церкви, – сообразил Поль, припомнив, чем кончилась страшная история Ионы. – Корабль – такое же домашнее животное, это наша собственная морская змея. Он спасет нас от всех этих скал, бурь и врагов, про которых мы много раз пели. А еще от землетрясений».
– Джинкс! – позвал Поль из своего убежища. – Джинкс, иди сюда, посмотри, как мы светимся.
Джинкс нашла брата, а потом их обоих обнаружила Лиззи, и вся троица, затаив дыхание, любовалась этим чудом, а в это время у них за спиной, за двумя рядами портьер из сукна и бархата, не пропускавших громкие звуки, взрослые увлеченно разговаривали. Доносился только ровный покойный гомон, как на задах сада дедушки Э, где стояли пчелиные ульи: голос кузена Уитни смешался с голосом доктора Дюплесси, иногда прорывалось хриплое мычание миссис Д, похожее на голос осленка, которого они видели у садовника.
Они слышали и маму, шелест ее платья, когда она проходила, задевая за стулья, и клинк-клинк ее браслетов, звуки, которые они не спутают ни с какими другими. И еще они ощущали восхитительные запахи, не похожие на те, к которым привыкли дома. Пахло вкусными блюдами, приготовленными шеф-поваром специально для этого ужина, и еще остро пахло скипидаром, которым пахнут все новые суда, а также непонятным запахом, который Лиззи определила, как запах новых вещей: диванчиков с кистями, столиков красного дерева, китайских ваз и этажерок с мраморными полками, кресел со смешным названием «Людовик XV», которое, если произносить его быстро-быстро, звучало совсем как «Люди запинаются».
Лиззи знала все эти названия, потому что им научил ее папа, он сказал, что все эти вещи – ценные и некоторые привезены из замков во Франции.
«Обюссонские ковры, – сказал папа. – Очень ценные. Трудно достать. Когда-нибудь эти вещи станут вашими, твоими и твоих сестры и брата… В Англии и Европе одно поколение передает свое имущество следующему, и только подумай, Лиззи, вот эти картины и эти вещи принадлежали одной и той же семье в течение сотен лет. Одной и то же семье!»
Лиззи знала, что на папу это производило огромное впечатление. Он гордился своими братьями и своим отцом, и она догадывалась, что для него Линден-Лодж, загородный дом их дедушки, был чем-то вроде замка, который останется в их семье на века.
– Фонтенбло, – прошептала Лиззи, но так, чтобы Джинкс и Поль не услышали. Они дети, им нет дела до королей и чудесных мест, где они жили.
– Версаль, – произнесла она. – Мария-Антуанетта. Лиззи как всегда была права: Джинкс и Поль этим не интересовались. Они не могли оторвать глаз от пробегавших внизу волн и прислушивались к нарастающему шуму за столом, зная, что сейчас для них самые лучшие времена. Самые счастливые дни, какие только будут во всей их долгой жизни.
* * *
– Уитни, не смей больше рассказывать этой ужасной истории! – подначивала Юджиния. – Что подумает наш новый гость?!
Юджиния была решительно настроена втянуть лейтенанта Брауна в разговор. За изысканным столом он чувствовал себя не в своей тарелке. Его смущали все эти вилки, ложки, бокалы для вина, бокалы для шампанского и это изобилие тарелок: сменная тарелка, закусочная тарелка, суповая тарелка, тарелка для второго блюда, тарелка для масла и севрские подставки для карточек, которые Юджиния поставила перед каждым гостем.
«Джейн» – значилось на одной. «Густав» – для сидевшего напротив. «Уитни» – с рисунком трех книг, на обложке каждой из которых стояла буква «Р», «Лизабет» – с нарисованной на карточке леди, пудрящей носик и смотрящей в зеркальце.
Но Юджиния не знала имени лейтенанта, и ей не хотелось спрашивать Джорджа. Присутствие молодого человека было как-то связано с бизнесом, а в эту сферу вход ей был заказан. Но сейчас Юджиния пожалела, что не задала вопроса мужу. Не осталось ничего другого, как написать «Лейтенант» или «Наш гость».
– Уитни, ты не можешь рассказывать истории про то, как я была маленькой девочкой. Что подумают дети?
Юджиния жестом дала понять, что отказывается от второй порции супа «Леди Керзон», и посмотрела на дверь. «Интересно, почему задерживается Джордж». Она тянула с первым блюдом, сколько позволяло приличие, но вот Хиггинс обносит гостей супницей во второй раз, а никаких признаков мужа и Бекмана нет.
– И вообще, Уит, – добавила она, заставив мысли вернуться к гостям. – Ты на одиннадцать лет моложе меня и знаешь обо мне только понаслышке.
– Нет, он может рассказывать истории, мама! – выкрикнул Поль, перевозбудившийся от сидения за столом вместе со взрослыми и переполненный собой, как это может быть с пятилетним малышом. Он откусил большой кусок уже от второй булочки и после этого совершил святотатство, заговорив с полным ртом. – Кузен Уит по-смешному рассказывает их!
– Кузен Уитни смешно рассказывает истории, – машинально поправила сына Юджиния. – И Поль, ты что, забыл, что нельзя разговаривать с полным ртом? Ты ешь слишком много хлеба. Испортишь аппетит.
Слова вылетали сами по себе.
Затем Юджиния обратилась к Хиггинсу, старшему дворецкому:
– Мы немножко повременим с рыбой, Хиггинс. Мистер Экстельм пожалеет, что пропустил ее.
Пока дворецкий передавал это приказание другим слугам, Юджиния осмотрела стол, приняла светское выражение лица и сказала себе, что дело – прежде всего и что хорошая жена радуется всему, что делает муж.
– Ну, знаешь, Поль, кузен Уит никогда не рассказывает эту историю правильно. – Юджиния попыталась рассмеяться. – Во всяком случае, я не совсем свалилась в воду. Видишь, Уитни, чего ты наговорил.
Ее глаза снова метнулись к двери. «Это наш праздничный первый вечер вне Филадельфии, – подумала она. – И вот, мы уже закончили первое, а Джорджа все нет и нет».
– Поль, – Юджиния произнесла это более резко, чем хотела, – оставь место для ужина.
Но Поль уже разошелся вовсю.
– Расскажи про каноэ, кузен Уит, и как мама свалилась в тину, и все на пристани…
– Вы ведь сказали, мой муж обещал спуститься через несколько минут, не так ли лейтенант? – прервала его Юджиния, тут же улыбнувшись, как она считала, с самым беззаботным видом. «Ах, эти забывчивые мужчины! – должно было сказать ее лицо. – Вот с чем нам, женам приходится смиряться!»
Но ее притягивали голубые глаза лейтенанта Брауна, они видели ее насквозь. Можно было подумать, будто он видел все: и дни рождения с поникшими свечками на праздничном пироге, прогулки в зоопарк, которые так и не состоялись, походы для запуска воздушного змея, которые все откладывались и откладывались, потому что папа закрылся в своем кабинете со спущенными шторами, слишком «усталый», чтобы слышать детский шум и видеть, как они прыгают от радости. Юджиния почувствовала, как краснеет, и опустила глаза. «Нет, это не потому, что он чужой человек, – сказала она себе. – Дело совершенно в другом».
– Да, мэм. Мистер Бекман сказал, что они идут, – ответил Браун. И тоже отвел глаза.
– Расскажи про зонтик, кузен Уит, – не унимался Поль, – и как мама гонялась за мистером Харрисом и хотела треснуть его по голове за то, что он смеялся, и как ты…
– Поль, все, хватит! – еще резче, чем до этого, прикрикнула на него Юджиния. Лиззи и Джинкс обменялись через стол только им одним понятными знаками. Миссис Дюплесси погрузилась в изучение деталей канделябра в виде виноградной лозы, а ее муж пробормотал что-то вроде «Суп «Леди Керзон» – отменный суп»… Один только Поль, казалось, не замечал перемены в настроении матери.
«Конечно же, это Бекман виноват, – со злостью решила Юджиния. – Пора бы мне знать. Если бы не этот противный человек, Джордж был бы на месте вовремя». Она подняла глаза, встретилась с глазами Брауна и быстро посмотрела в другую сторону.
Ну, конечно, мистер Бекман! – воскликнула она, чтобы прогнать свои мысли. – Легче отнять у кошки мышку, чем уговорить мистера Бекмана на минутку забыть о бизнесе.
Она повернулась к доктору Дюплесси, своему партнеру по обеденному столу слева. Ее спасет бабушкино средство.
«Если ничего не помогает, Юджиния, – бессчетное количество раз повторяла бабушка, – перемени обстановку, переменись. Неприятности можно скрыть, пожав плечами». Но бабушка говорила также, что «для того чтобы пережить трудную супружескую ночь, нужно вспомнить про себя все, что подавалось на стол за неделю».
«Кстати, почему это я вспомнила об этом?» – удивилась Юджиния. Потом она выбросила эту мысль из головы.
– Мне кажется, нам нужно просветить нашего нового гостя относительно Огдена Бекмана, как вы думаете, доктор? – засмеялась Юджиния. – Во-первых, он самый решительный человек на земле.
– Не больше, чем мой Густав, – вставила миссис Дюплесси.
Казалось, покой был восстановлен. «Теперь, по крайней мере, можно будет продолжить ужин», – подумала она. Ей чертовски хотелось есть.
Джинкс прочитала мысли миссис Дюплесси. Аппетит леди давно уже веселил детей, и Джинкс попыталась под столом толкнуть ногой Лиззи, чтобы обратить внимание сестры на постоянный источник шуток, однако толчок пришелся прямо по толстой щиколотке миссис Дюплесси. Лиззи испуганно посмотрела на нее, а миссис Дюплесси ответила ей уничтожающим взглядом.
«И совершенно правильно, – подумала она, – что их отец зовет детей хулиганами! Он дает жене слишком много воли, он чересчур добр и к тому же слишком порядочен на свою же голову».
– Так вот, мне вспоминается очень интересная история… – вставил доктор Дюплесси на своем очень правильном английском. Он очень хорошо знал отношение своей жены к экстельмовским детям и сейчас же почувствовал, что обстановка накаляется. Знал он и то, что его жена могла сделать вид, будто ничего не происходит. Если только захочет того, она будет оправдывать отсутствие Джорджа любыми причинами, закрывая при этом глаза на истину.
Доктор Дюплесси подумал, что ему следует взять все в свои руки. Неторопливым, доброжелательным движением, показывая себя со стороны, с которой его редко видели, он растопырил на скатерти свои пальцы-коротышки, словно готовясь показать фокус.
– Ну, так вот, я открою вам маленький секрет, – начал он, кивнув головой каждому гостю в отдельности. – Это профессиональная тайна, и за пределами этой комнаты никто не должен ее знать.
Дети были заинтригованы. Юджиния несказанно благодарна. «Никогда больше не буду смеяться над этим добрым человеком, – обещала она себе. – Он самая-самая добрая душа на свете и к тому же человек на редкость проницательный».
– И маленький секрет заключается в том, что… Поль и Джинкс, как могли, широко раскрыли глаза.
Они не проронили ни звука.
– …что я излечиваю своих пациентов угрозой, что приду к ним еще раз…
– И еще длинными-предлинными историями! – радостно завопила Джинкс, чуть не подавившись от смеха.
Миссис Дюплесси пришла в ярость. «Подумать только, такая малявка и позволяет себе смеяться над ее мужем!» Ей хотелось рявкнуть: «Ах ты, неблагодарная негодница!» и оттаскать девчонку за уши, но она ограничилась более дипломатическими словами:
– Ты не должен так говорить о своих анекдотах, Густав. Я, например, всегда нахожу, что они очень веселые и поучительные. Возможно, детский ум не…
– Ум есть ум, моя дорогая. – Доктор Дюплесси поставил точку в развернувшейся было лекции, о чем он сразу догадался. Сделал он это мягко, деликатно, так, что даже его жена не заметила.
Но в этот момент в дверях появился Джордж. Он качнулся вперед, шагнул нетвердой ногой, будто пытаясь рассчитать расстояние и количество шагов, которые необходимо сделать, чтобы сесть на свой стул.
– Прошу проштить… простить, – поправился Джордж, с трудом подбирая слова, словно это был пароль на иностранном языке.
– Прости, ма дорогая… Срочное дело… Старый Бек… – Джордж отклонился назад, надеясь увидеть там своего союзника. – Мы с Бекманом… Срочное… Я… – Джордж еще раз попробовал преодолеть невероятные согласные. – …Боюсь. Сроч… Где старина Бек? Ты здесь, Бек?.. – Джордж пристально оглядел комнату, решительно поморгав, чтобы его семейство попало в фокус.
– Присаживайся, Джордж, присоединяйся к нам. – Юджиния хотела казаться приветливой, но знала, что голос у нее напряженный и жестокий. «Проклятый Бекман! – подумала она. – Черт бы побрал их обоих!»
– Прекрашное… прекрасное предложение, Джини. Не воззажаю. Мне буит легче. Старине… будет легче…
Джордж, пошатываясь, двинулся к столу. К нему тут же подскочил Хиггинс.
«Боже мой! – подумала Юджиния. – Это хуже всего. За что, Джордж? – спрашивала она. – Почему ты так поступаешь со мной?» Ее охватил гнев, в лицо бросилась краска, перехватило дыхание, в какой-то момент она подумала, что расплачется.
– Что такое? Старина Хиггинс? Появляешься неизвестно откуда придержать креслице для мастера Джорджа? Думаешь, он не сумеет забраться в креслице сам?
– Джордж, – Юджиния попробовала отвлечь внимание мужа. «Позор, что все это слышат слуги», – подумала она. Она жестом показала слугам, что они могут быть свободны. Когда стюарды вышли один за другим в буфетную, она заговорила снова:
– Дорогой, ты пропустил такой вкусный суп! «Леди Керзон», твой любимый…
– Суп? Суп? – Джордж уставился на нее непонимающими глазами. Он взялся за спинку стула, но не рассчитал расстояние до стола и неожиданно вместе со стулом рухнул вперед. Но Джордж не упал, удержавшись на ногах и раскачиваясь из стороны в сторону. Он удивленно разглядывал стул, как будто тот нарочно выскочил из-под него.
С оскорбленным достоинством обманутого человека, он набросился на коварный стул, схватившись за кружевную скатерть с такой силой, что золотые блюда с апельсинами, персиками и виноградом застучали друг о друга, и лиловые, зеленые и оранжевые плоды разлетелись по белому полю.
Джордж плюхнулся на стул.
– Прости, прости… моя дорогая, – повторял он. – И за опоздание, и за все. Не мог, никак не мог… – Джордж, запинаясь, промямлил приготовленную речь. – Огден? Ты здесь?
Ему нужна была поддержка лучшего друга. В этот момент материализовался Бекман, он вошел в комнату, холодно и по-деловому улыбаясь.
– Сразу же за тобой, Джордж, – беззаботно произнес он.
– Должен объяснить… – Джордж повернулся и замигал, глядя на Юджинию, криво улыбаясь, словно никак не мог сообразить, что за новое и такое красивое лицо он увидел перед собой. Потом совершенно неожиданно все его внимание переключилось на Поля. Малыш оцепенел, но пытался казаться довольным и сидел с застывшей на лице улыбкой.
– Поль… сынок! – Улыбка на лице Джорджа сменилась печальным выражением. – Чудесно, Джини, я совсем позабыл… дети… здесь…
На миг показалось, что он сейчас разразится слезами. Он тяжело обмяк на стуле и уставился на свои руки и смятую скатерть. Вдруг голова его упала вперед, и Юджиния не могла понять, то ли его начнет рвать, то ли он разразится упреками. Но не было ни того, ни другого. Он просто вскочил на ноги.
– Ладно, черт побери, можно подумать, что мы на похоронах. Давайте выпьем шампанского. Хиггинс! Еще шампанского, черт побери! Налей всем!
Спокойно, сохраняя достоинство, Хиггинс взялся за это, не прибегая к помощи других слуг. Он не позволил им вернуться в салон. Он не раз видел своего хозяина в таких ситуациях и знал, так и ведут себя настоящие джентльмены. На них плохо действует алкоголь. Достаточно маленького глоточка, и у них перестают слушаться ноги. Да дома, на Честнат-стрит, это случалось уже не один раз… Но Хиггинс не стал раздумывать об этом. Он подумал о грязной компании на кухнях. «Уж очень много они знают, – ругнулся он про себя. – Будут теперь смеяться, или я не я. Еще бы, им ведь не отличить джентльмена от деревянного индейца у табачной лавки, даже если он подойдет и расквасит им нос. Нужно, не откладывая, заняться этим вопросом. Я этим займусь-таки».
Джордж наблюдал за Хиггинсом, как зачарованный. Точность движений этого человека – какое-то чудо. «Готов поспорить, он в жизни не прольет ни капли, – подумал Джордж. – Спорю, он весь день сидит у себя на кухне и тренируется. Тошнит даже при одной мысли об этом!» Здесь Джордж покачнулся так сильно и так неожиданно, что Юджиния подумала: «Ну вот, так я и знала! Хорошо бы ему шмякнуться на пол на глазах у своих дорогих гостей, пьяному, грязному, с бессмысленными глазами». Но при этом она не перестала улыбаться.
Поль не мог больше смотреть на отца. Он занялся ножиком, тремя вилками и двумя ложками и с жалким видом прошептал:
– По-моему, папа снова устал. Знаешь, как бывало дома.
Эти слова Поль сказал Джинкс, но не посмотрел на нее. Он знал, что выражение ее лица ему не понравится. Она посмотрит на него, как на самого последнего дурака.
Поль решил действовать самостоятельно. «Папе нужно хорошенько поспать, – решил Поль. – Я скажу об этом всем, и тогда он сможет пойти к себе и лечь».
– Папа устал, – громко, так, чтобы слышали все, объявил мальчуган. – Ему нужно отдохнуть.
– Ш-ш-ш, – прошептала Лиззи. Ее голос прозвучал, как шипение змеи, и Поль умолк, а Джинкс укоризненно уставилась в стоявшую перед ней тарелку. Нарисованные на ней флаги яхты, казалось, плавали в озере воды, но потом она поняла, что это не флаги двигаются, а текут слезы. Джинкс закрыла глаза и почувствовала, как по щекам сбегают слезинки.
– Знаешь, Джордж, мы все тут гадали, куда ты… – Юджиния попыталась еще раз ввести вечер в нормальное русло, но понимала, что натянутая улыбка и вежливая унылая болтовня никого не обманут. «И почему это так важно обмануть их? – подумала она. – Почему бы им не узнать правду?» Но она не могла себе это позволить, и никогда не позволяла. Никогда. Она ни разу не отступала от привычной роли: хорошая жена, хорошая мать, хорошая женщина. Безупречная. Прекрасная.
Она чувствовала страшную усталость, словно поднимается вверх по безжизненному, сухому холму, спотыкаясь о камни и обходя валуны, изнемогая от невероятного зноя.
– Ну что же, приступим, – упрямо стояла на своем Юджиния. – Давайте… По-моему, шеф… жареная ягнятина…
Но в этот момент бедняга Поль то ли случайно, то ли намеренно уронил ложку с вилкой. Они вели между собой молчаливое сражение – ложка, ножик и вилка, они были рыцарями в серебряных доспехах. Но когда победил нож, остальные упали на пол. Поль смотрел на поверженных солдат, лежавших на полу. Он понимал, что дело серьезное – мама строго следит за хорошими манерами.
– Поль! – повернулась к сыну Юджиния. У нее был такой пронзительный голос, что он сразу вспомнил про молнию, треском возвещающую о грозе. – Ножами и вилками не играют! Этого не случилось бы, если бы ты сидел на месте спокойно и не ерзал.
От гнева Юджиния потеряла голову. На секунду ей представилось, что во всем виноват Поль. Испорченный вечер, невнимание мужа, это он во всем виноват. «Если бы мы провели этот романтический вечер одни, ничего бы такого не произошло», – сказала она себе. Но слова эти не успели сложиться во фразу, а она уже понимала, что они всего только грустное заблуждение.
– Наверное, тебе нужно было поужинать раньше, с Прю, – не отступала Юджиния, не в силах забыть про то, что так рассердило ее. Но грубые слова ранили ее так же, как причиняли боль ее ребенку. «Как я могу быть такой злой, – подумала Юджиния. – Он же такой маленький, и это не его вина». Но отступать она не могла. Она посмотрела на Поля. Мальчик сидел с поникшей головой, костлявые плечики напряглись, как натянутая струна. Ее сердце наполнилось жалостью, но снисходительности она не могла себе позволить.
– Джини… Джини… – пытался успокоить ее Джордж, – парнишка только… – Но голос его прозвучал так, словно он разговаривает во сне и повторяет избитую фразу, которую подслушал когда-то давным-давно. Джордж оглядел разгромленный стол. «И к чему только вся эта суета, – подумал он. – Обед, ужин, хорошие манеры за столом… бедный малыш… Джини вечно бранит детишек… Вы должны быть… должны быть…»– но Джордж никак не мог вспомнить, как это говорится с детьми.
Он представил себе своего отца, но в памяти всплыли Бекман, и Борнео, и весь этот чертов бизнес, которого лучше бы и не было вовсе. Раджа Айвард, Махомет Сех, Браун, все это стяжательство, все эти планы получить все больше и больше денег.
Джордж неуверенно поднялся на ноги.
– «Я господин своей судьбы, – перевирая стихи, он обвел глазами комнату и скользнул взглядом по повернутым к нему лицам. – Средь зла и слез стою, окровавленный, но головы не преклонил». Инстинкт – вот это был поэт!
Но продолжать не стал, а ни с того ни с сего буркнул:
– Шторм… моя дорогая…
В комнате запахло бедой. У Джорджа посинели губы, он сжал их что было сил.
– Шторм… нужно… нужно поговорить с капитаном…
Выпалив эти слова, он выскочил из комнаты.
Мгновение после ухода мужа Юджиния сидела, согнувшись, разглядывая салфетку на коленях. Она изучила край кружевной вязки, произведенной неизвестной, но искуснейшей мастерицей, всунула палец в самую большую пустоту в узоре и разорвала оборку салфетки пополам. Нитки порвались, как мокрая бумага, и смялись во влажный комок.
Потом Юджиния заставила себя посмотреть на гостей: на жирную, изумленную физиономию миссис Дюплесси, на доктора, на Уитни, даже набралась смелости взглянуть на лейтенанта Брауна и при этом сохранить свою лучшую парадную улыбку.
– Ну что же, надеюсь, у нас не пропал аппетит. Шеф обещал угостить нас сегодня на славу.


Когда она, наконец, добралась до своей каюты и весь этот жуткий ужин и вежливые «спокойной ночи» и «хорошего сна» были позади, Юджиния прошла через всю комнату. Она не стала зажигать ни одной лампы. Темнота действовала на нее успокаивающе, как и общество любивших ее людей. Прижавшись к стене, она стояла так тихо, словно сама стала частью стены. Потом прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора. Море было черным, и она смотрела, как корабль двигается вперед сквозь холодную атлантическую ночь. Ей хотелось плакать; она думала, что расплачется, но слезы не шли.
«Нужно было выйти на палубу, – подумала она, – но я боюсь. Боюсь, – что там может быть лейтенант Браун. Или еще кто-нибудь. Не обязательно лейтенант Браун. Все равно, кто-нибудь, кто мог видеть меня в таком состоянии. Просто он незнакомый человек, – рассуждала Юджиния, – вот почему я так стесняюсь. Я его не знаю.
Но я не унываю, – строго приказала она себе, – что угодно, только не унываю. Просто мне хотелось выйти на палубу, только и всего. Я хотела почувствовать, как ветер обдувает ноги. Я бы повернулась лицом прямо к шторму и открыла рот, и ни один человек ни за что не услышал бы меня. Ни Дюплесси, ни Уитни. Ни Бекман или кто-нибудь другой. Мои трудности с Джорджи – это мои трудности».
Юджиния подошла к письменному столику и вынула дневник, но слов, чтобы описать свои чувства, она не находила.


«Нам подали суп «Леди Керзон», чудное бланманже, глазированный лук в винном соусе… Джордж, бедняга, немного задержался, опять заработался допоздна, но его приход и поспешное ретирование не испортили праздника…»


На большее Юджинию не хватало. Думать о происшедшем она больше не будет. Вместо этого в памяти всплыли лакированные колеса фаэтона Джорджа. День ее свадьбы, 10 мая 1889 года. Черные колеса и лоснящиеся бока нового моргановского жеребца. Именно они внезапно вспомнились ей. Они, а не вальсы, раздававшиеся из-под тента, не племянница Джорджа, Сара, протягивающая ей украденную красную розу, не выходки мальчишек, не крики фотографов, не закрывавшая ее лицо вуаль, когда она кружилась, кружилась, кружилась.
Она видела именно колесо, черное колесо на подстриженной лужайке между тенями, отбрасываемыми сотнями облаченных в брюки ног. Там что-то было с тормозами экипажа, с которыми не разобрался Джордж. Поэтому они сидели и ждали, только-только поженившись, стесняясь и неуверенно поглядывая по сторонам, осыпаемые рисом и забрасываемые серпантином, пока, наконец, под громкий рев мужчин тормоза не были приведены в порядок. И сделал это Филип, неожиданно осознала Юджиния. «Филип, мой первый ухажер. Единственный парень, с которым я целовалась».
Юджиния подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Сверкающее колесо на майской зеленой траве, каким удивительным оно казалось в тот весенний день четырнадцать лет тому назад, но было в этом что-то такое, что, казалось, напоминало о себе из прошлого, что-то исключительно важное, как будто кто-то шепчет: «Это. Ты никогда не должна забывать этот момент».
– Я чувствую что-то, – громко произнесла Юджиния, – но не позволю себе унывать.
Судно затихло, и Бекман, расположившись в кабинете Джорджа, сочинял сообщение Турку. Рядом навытяжку стоял стюард.
– Отнеси это в рубку, – проговорил Бекман, не глядя на стюарда. – Это должно быть получено в Нью-порте как можно раньше.
– Слушаюсь, сэр.
Когда стюард ушел, Бекман не вышел из-за стола. Все его внимание сосредоточилось на лежавшей перед ним бумаге. Вынув ручку, Бекман принялся писать более подробный отчет хозяину. Он был внимательный наблюдатель, от него не ускользнуло ничего из происшедшего на корабле. «Ну, и неплохой день выдался, – отметил про себя Бекман. – Совсем неплохой». Он помахал пером над чистым листом бумаги. Ему было приказано посылать доклады с каждой остановки, а также вести свой собственный судовой журнал. Турок любил быть в курсе дела. «Джордж за обедом напился», – начал писать Бекман.


«Начал пить до встречи со мной. Юджиния справилась с этим неплохо. Возможно, она окажется гораздо более ценной, чем считалось раньше. Проверял Брауна. Дал дальнейшие инструкции. Груз следует нормально».


Относительно наглого поведения Брауна упоминать не следует, решил Бекман. Это такая же проблема, как и всякая другая, и является всего лишь препятствием, которое необходимо устранить.
«Итак, наступает наша первая ночь, – подумал Бекман. – Наша счастливая компания. Путешествие будет приятным. Очень, очень приятным. – Он вытащил сигару, понюхал ее и срезал кончик. – Мне эти сигары нравятся, – решил он и улыбнулся, – и пусть Турок говорит что угодно. Это еще одна вещь, в которой мы с Джорджем сходимся».


«Альседо» шел сквозь ночь. Его машины вращали винты, огонь в топках поддерживал пар, а уголь питал огонь, и этот неумолимый ритм не ослабевал ни на минуту. Корабль шел и шел, и в полночь, и в час, и в два, и в четыре. Стюарды спали на своих койках, пассажиры покачивались в своих мягких постелях, и корабль нес их в сонное царство. Его лестницы вздыхали, шкафы стонали и охали, а гардеробы и двери всю ночь скулили и подвывали. «Альседо» ничего не слушал, он делал свое дело. Каким бы ни был этот корабль, утлым или надежным, никчемным или гордостью морей, он был единственным домом пассажиров. Их пристанищем, их кровом, их спасением. Защитой от скал и бурь, огня и супостата, средоточием власти, источником материнской заботы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ветер перемен - Биддл Корделия


Комментарии к роману "Ветер перемен - Биддл Корделия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100