Читать онлайн Ветер перемен, автора - Биддл Корделия, Раздел - ГЛАВА 21 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ветер перемен - Биддл Корделия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ветер перемен - Биддл Корделия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ветер перемен - Биддл Корделия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Биддл Корделия

Ветер перемен

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 21

Юджиния подумала о запахе глицинии, вернее, она вдыхала этот запах, глядя на увивающие стены и крышу бельведера в доме бабушки вьюны, вокруг которых гудит множество пчел и которые очень похожи на фиолетовый дикий виноград. Даже не развернувшиеся еще листики глицинии издают запах, а когда раскрываются, развертываясь вверх, то выбрасывают вам на голову не видные глазу, на ощупь похожие на воск капельки сока, от аромата которого захватывает дух. Молодые листики покрыты волосиками, как кошачьи лапки, и окрашены в такой бледно-зеленый цвет, что их можно было бы принять за тоненькие кристаллики льда на замерзшей луже.
Юджинии никак не удавалось стряхнуть с себя эти воспоминания. Кроме этой картины, она ничего больше не видела. Все ее окружение в эти послеобеденные часы исчезло. Исчезли ее палубное кресло и плетеный поднос, ее книги, письма и чернильница, соломенная циновка, на которой провалялись все время утренних уроков ее дети, исчезли даже белые поручни и безупречная линия, которую они обрисовывали на фоне беспорядочно вздымающихся волн.
«Я помню запах глицинии, – записала Юджиния в свой дневник, потом быстро приписала: – 20 октября 1903 года – где-то в Индийском океане, мой первый день на воздухе!»
«В саду дома моей бабушки в Филадельфии был маленький бельведер, построенный больше из глицинии, чем из дерева. Стебли глицинии были очень старые и сучковатые. Они торчали во все стороны, залезали внутрь и вылезали из окон наружу, обвивали здание со всех сторон. Когда глициния цвела, все там поглощали цветы.
Каких только там не было расцветок: белые цветы, лавандовые, бледно-лиловые и темные, как ночь, пурпурные. А сколько же там было пчел! Толстые, довольные пчелы так глубоко залезали в бутоны, что их можно было и не заметить, если только не посмотреть почти вплотную. Глициниевый мед – идея. Никогда не пробовала глициниевого меда. Возможно, он слишком сладок для людей. Это нектар для богов».


Юджиния отложила перо. Все не то. Она хотела написать совсем не это. Она с удовольствием вырвала бы страницу и начала бы сначала. Но она взяла себе за правило: то, что написано, должно остаться. Вот почему нужно быть осторожной, напомнила себе Юджиния. В ушах звучало первое правило тетушки Салли Ван Ренсело: «Нужно планировать заранее, моя дорогая. Никогда не пиши ничего, что будет потом стыдно прочитать».
– Или сделать, – тихо добавила Юджиния и прогнала прочь неотступную мысль. Положив дневник поудобнее на поднос для книг, взяла ручку и перевернула чистую страницу. «Или сделать». Эти слова сами по себе всплыли в памяти.


«20 октября 1903 года, продолжение. Линден-Лодж – загородный дом Турка. Не уверена в происхождении названия.
type="note" l:href="#n_45">[45]
Возможно, это из-за деревьев, которые растут по обе стороны главной подъездной аллеи, но скорее всего это взято из «Унтер-ден-Линден», так называется замок кайзера Вильгельма под Берлином. Мой свекр души не чает во всем немецком. Я его чувств не разделяю, но против названия дома ничего не имею».


Юджиния еще раз отложила перо. Начало получилось ничуть не лучше. Она перечитала его. «Подумай, Юджиния». Она слышала точно такое же предостережение тетушки Салли Ван и бабушки. «Прежде, чем прыгнуть, подумай». Юджиния вернулась к дневнику.


«В «Лодже» есть глициниевая аллея – длинная, крытая дорожка, с которой можно обозреть все поместье Турка: искусственные пруды, переливающиеся один в другой, клумбы рододендронов и сгруппированные в кучки азалии около высоких датских вязов.
Я говорю о растениях, которые распускаются весной, исключительно потому, что в аллею глициний ходят только, когда они в цвету. Когда они отцветают, аллея предоставляется в распоряжение садовников, а мы, члены семьи Экстельмов, предпочитаем розовый сад и самшитовые дорожки, лабиринтом извивающиеся вокруг декоративного рыбного пруда.
Мои дети очень любят бегать по этим дорожкам. По крайней мере, любили в прошлом году. Думаю, Поль будет по-прежнему в восторге от них. Лиззи – нет (она слишком важная теперь и старается походить на настоящую леди), а Джинкс и хочет, и тоже начинает важничать».


Юджиния захлопнула дневник. С таким же успехом можно было бы писать трактат о флоре Восточной Пенсильвании. Что это за описание жизни человека. Никаких эмоций. Глядя на волны, Юджиния поводила пальцами по подносу с покрывавшей его льняной салфеткой, но и руки ее, и глаза были совсем не здесь. Она была опять в гостиной у бабушки, ей восемнадцать лет, она готовится выйти замуж. Она слышала, как часы в зале на первом этаже пробили пять длинных ударов, ожидая очередной импровизированной бабушкиной лекции.
«Ах, эти трудные столкновения между супругами» – было темой лекции в тот день, вспомнила Юджиния.
Подразумевалось, что бабушка сделает введение в проблемы сексуальных чувств. Если только это можно было назвать «чувствами».
– Самое лучшее, как я убедилась, Юджиния… то есть, как я предпочитала… – Здесь бабушка сделала странное ударение на новом слове. – …Во время трудных супружеских столкновений мысленно приниматься за составление меню на неделю. – Бабушка помолчала, чтобы этой паузой показать: сказанного достаточно. Потом с явным облегчением быстро переменила тему, сказав: – Я бы посоветовала тебе усвоить такую же привычку, запоминание очень успокаивает. К тому же, как тебе известно, я никогда не любила праздности.
На этом урок закончился.
«После этого мы обратились к куда более важной проблеме, начав продумывать дамский ленч в мою честь, – вспомнила Юджиния. – Как сказала бабушка, она не любила праздности. Интересно, не путала ли старая леди слово «праздность» со «сластолюбием»? Не скрывалось ли за всем укладом ее жизни, неуемной активностью, помешанностью на соблюдении правил и условностей стремление подавить в себе желание? «Активный ум, Джини, – любила предостерегать она, – не давай своим мыслям залеживаться. Тут-то тебя и хватает дьявол».
– Боже мой, – громко произнесла Юджиния. Плетеный поднос, сдвинувшись с места, зашуршал, и она снова услышала Африку: коричневато-желтые поля, как и повсюду на земле, простирающиеся во все, сколько хватает глаз, стороны незапаханные и неосвоенные саванна и холмы. Юджиния ощутила аромат высокой дикой травы и густой маслянистый запах кожаных ботинок. Она протянула руку. Ее приняла большая, твердая и теплая рука.
«Бабушка, неверное, ужаснулась бы», – сказала себе Юджиния. Эта мысль заставила ее улыбнуться. И немножко опечалила. Юджиния задумалась, а что было бы, если бы они, две взрослые женщины, были вместе?
Смогли бы они приносить друг другу радость и облегчение?
«Чему меня учили? – вспоминала Юджиния. Как отличить настоящий хрусталь, хорошие кружева, какой уголок визитки загибать, как перевести разговор на другую тему. Меня воспитывали, готовя к роли жены и хозяйки дома, как других людей обучают для работы в дипломатическом корпусе. Меня учили французскому, обрывкам классического искусства и умению узнавать отдельные музыкальные произведения. Все очень поверхностно. Чувства – эти отвратительные стороны жизни – должны оставаться в стороне».
Но в запахе бабушкиных глициний было нечто такое, что возвращалось к ней, что-то непреодолимое и трагичное, как привидение. Юджиния ясно видела себя: она в белом переднике и высоких на пуговицах черных ботинках, которые носят почти взрослые девочки. Сидит в бельведере, делая вид, что читает «Лорну Доон», а сердце ее витает среди свисающих кистями цветов, которые полностью закрывали узловатые стебли и решетчатые стены и низвергались вниз с самой крыши. Бельведер напоминал ей рисунок, который она где-то видела. Это была японская акварель, изображавшая женщину с лунообразным лицом. Женщина расстилала на полу красиво расшитые одежды и ждала своего далекого любовника.
– Ты где, Юджиния?
– М-м-м-м? – не задумываясь, ответила Юджиния. Она узнала голос Джеймса, но никак не могла сообразить, что он делает в бабушкином саду.
– Ты, наверное, сейчас за сотни миль отсюда.
Вот Браун говорит негромко. Он наклонился к ней, и Юджиния неожиданно испугалась, что этот жест заметят и неверно истолкуют. «Я все же ученица своей бабушки», – подумала Юджиния, выпрямляясь в кресле и прикладывая руку к полям шляпы, чтобы посмотреть на солнце. Здесь сидела респектабельная филадельфийка.
– Я не так уж больна, – проговорила она. – Нет нужды ко мне наклоняться. Хватит меня баловать, я уже могу без этого обходиться.
Сказав это, Юджиния рассмеялась. Получилось очень вежливо. Она дала понять: мы только знакомые, двое людей, которые встретились случайно.
– Ты в первый раз поднялась на палубу после того, как мы вышли в море.
«И в первый раз я вижу тебя одну», – этой фразы Браун не добавил. Он понимал, что это было бы неосторожно. Кетито, казалось, осталось за тридевять земель и тысячу лет назад. Браун принял пристойную светскую позу, подняв подбородок и вытянув руки по бокам.
«Я вспоминала запах глициний, – хотелось ответить Юджинии. – Я была в бабушкином саду, держала в руке книгу, но не читала, а так, грезила. Знаешь, как бывает с подростками-девочками, и меня обуревали желания».
Но за этими сбивчивыми словами потянулись другие воспоминания: медные жалюзи на окнах в кетито и первые лучи солнца, скользнувшие по их пыльным планкам. «К этому времени я всегда была уже в одиночестве, – вспомнилось Юджинии. – Я проводила рукой по пустым простыням в тщетной надежде, что Джеймс еще там. В эту игру я играла, смотря на зеленые с коричневым жалюзи и наблюдая, как становятся ярче проникающие сквозь них солнечные лучи. Солнце напоминало армию на марше: от него невозможно было отвести глаза».
– Африка, кажется, была так давно, – вместо этого произнесла Юджиния. – Как будто мы там вовсе и не останавливались, – очень тихо добавила она. – Как будто мы на Средиземном море или в Атлантике. Океаны начинают походить один на другой, правда?
Юджиния перевела глаза на воду – волны, как толпа людей в базарный день, собравшихся хорошо провести время: там ущипнешь, тут сорвешь поцелуй, побарахтаешься в сене, посмеешься.
– Волны выглядят так, будто им очень весело, – наконец прошептала Юджиния.
Браун прижимал руки к бокам, но это стоило ему больших усилий. Подушка, баюкающая голову Юджинии, выбившаяся из-под шляпы прядь ее волос, подставленное солнцу плечико, свободно сложенные на коленях пальцы – все это манило к себе, как золото. Решительным движением Браун сложил руки за спиной.
Заметив этот жест, Юджиния от всего сердца рассмеялась и позволила посмотреть ему в глаза. Вернее, не то, чтобы позволила. Решение и импульс возникли одновременно, и она не знала, что было раньше.
«Я скучала по тебе, – хотелось сказать Юджинии. – Я хочу, чтобы ты был со мной».
По счастливой случайности она не произнесла этих слов, потому что в этот момент к ним подошел Джордж. Он уже некоторое время наблюдал за женой и молодым лейтенантом, и хотя не находил в поведении Брауна ничего предосудительного, все равно это ему решительно не нравилось. «Околачивается, понимаете, – так сказал бы Джордж сейчас о Брауне. – Назойливый тип. Не дает Юджинии ни минуты покоя. Не его собачье дело, как она себя чувствует. Я признателен ему и все такое за его своевременную помощь в Африке, но сколько можно. Нужно дать Джини возможность самой прийти в себя».
– Я вижу, ты захватила с собой на палубу мой маленький презент. Надеюсь, он тебе нравится.
Джордж потрогал книжку, лежавшую рядом с ее дневником. Он старался держаться самоуверенно и браво, но рядом с Брауном выглядел каким-то фигляром.
– Ах, Джордж! А я тебя и не видела! – притворно засмеялась Юджиния, чтобы не показать своего смущения. – Да, да. Мне нравится.
Она солгала. «Рассказ об африканской ферме» вызывал у нее отвращение, как и девица Линал, и Уальдо с его религиозным горением, и проклятые немцы, и то, как они издевались над своими детьми. По правде говоря, Юджиния не смогла бы сказать о книге ничего положительного. «Мы ведем свою борьбу в одиночку – ты свою, я свою». Эта строчка из книги запомнилась. Не очень-то удачная цитата для завязывания разговора.
– Ну что же, посмотрим, что мы тут имеем. Джордж взял в руки синий с золотом томик.
– Должен признаться, я еще не смотрел ее. Удалось отыскать этот экземпляр только перед самым отходом из Момбасы.
Джордж довольно хохотнул. Он был доволен собой, погодой, женой, такой нежной, как весенний ягненок.
– Обегали всю Момбасу, чтобы найти автора, авторшу, если быть точным. Не в обиду слабому полу будет сказано.
Джорджу очень хотелось, чтобы Браун понял намек и скрылся. Какая наглость торчать здесь совсем рядом! Должны же муж с женой иметь право на уединение. Дни сафари, когда все было просто и никаких условностей, давно позади. Пора вернуться к благовоспитанности цивилизованного общества. Браун пусть отправляется к себе подобным.
– Так, посмотрим…
Джордж откашлялся и начал листать книжку. У Юджинии появилось опасение, что он вознамерится прочитать всю ее вслух. Он повернул страницы к свету, как будто вчитывался в строки, потом отвел ее в сторону, словно ожидая вдохновения. Казалось, от гордости он того и гляди лопнет.
– Значит так, возьмем этот кусочек: «…Я не очень-то тороплюсь класть голову под сапог первого попавшегося мужика и совершенно не в восторге от детского ора…»
Джордж остановился на полуслове. Воцарилась такая тишина, что можно было подумать, будто корабль потерял скорость.
– Да, понимаю… – наконец произнес Джордж, затем очень осторожно закрыл книгу и продолжал держать в руках, не зная, как поступить со своим подарком. – Да… несколько того, – продолжил Джордж с явной неловкостью в голосе, – …тяжеловато. Ты не находишь, Джини? Я хочу сказать, что вся… вся она… – Джордж попытался изобразить непринужденный смех. – Ну, знаешь, я бы не стал покупать тебе эту книжку, если бы знал, что она такая… разлагающая… И, конечно же… конечно же, – Джордж запутался в словах. Он старался не смотреть на жену. Я имею в виду, что… ну, орущие дети и все такое, Юджиния… Я подразумеваю… У меня и в мыслях не было ставить под сомнение тебя как мать…
Это уже был удар против правил, и Юджиния от возмущения чуть было не задохнулась. Можно быть замужем, можно думать о муже, что он болван и грубая дубина, поняла она. Можно быть к нему такой же равнодушной и жить с ним, как с совершенно чужим человеком и разговаривать на разных языках. Но факт останется фактом, вы состоите в браке. И знаете друг друга, как свои пять пальцев.
«Нужно говорить, – сказала себе Юджиния, – нужно произнести какую-нибудь нейтральную, ничего не значащую фразу»… Но не могла выдавить из себя ни единого слова.
– Сэр, сколько нам еще идти до Сейшелов? – Браун решил, что пора разрядить обстановку. В общем, книжка есть книжка, что тут особенного. Если у Джорджа дурное настроение, так ему и надо. И Юджиния тут ни при чем.
– Что, что? Сейшелы? – не понял Джордж, совершенно забывший, что здесь стоит Браун.
– Наш переход через Индийский океан, сэр? До следующего захода в порт. Сколько это займет времени?
«Джордж – настоящая медуза, – сказал себе Браун, – а Бекман – дубина. Единственный разумный человек находится за десять тысяч миль отсюда».
– Сколько? – повторил Джордж. Ему хотелось, чтобы Браун немедленно отошел от кресла жены и дал ему наконец перевести дух. Он чувствовал, что его изучают, ждут каких-то действий или что-то в равной степени неприятное. – Шесть-семь дней, полагаю. Так сказал мне капитан Косби. Между Африкой и островами большой участок океана.
«Что дает этому щенку право расспрашивать меня? – разозлился Джордж. – Ему положено чистить медь или… ну, там… чем-нибудь заниматься. – Джордж не мог придумать ничего другого. – Черт бы его побрал», – закончил он свою мысль. И от этого несколько приободрился.
– У вас есть причины задавать этот вопрос, лейтенант?
Юджиния уловила перемену в тоне мужа. От любезности не осталось и следа.
– Никаких, сэр. Абсолютно никаких. Просто поинтересовался, когда будем подходить к Борнео.
Браун не пошевелился и не сдвинулся с места у кресла Юджинии. Скорее, даже стал ближе. И он, и Джордж не сдали позиций.
«Так вот оно в чем дело, теперь ясно! – все внутри у Джорджа перевернулось. – Борнео! Когда мы доберемся до этого проклятого Борнео? Да, Бекман заодно с Брауном. А ну-ка, старина Джордж, покажи ему, этому педику с мозгами обезьяны на веревочке».
– Не думаю, чтобы Борнео уплыл без нас, – ответил Джордж. За шутливым тоном слышалась угрожающая нотка.
– Ну, что вы никак не можете разобраться с этим Борнео? – спросила Юджиния. Она произнесла эти слова ясным жизнерадостным голосом, но ей вдруг захотелось, чтобы оба они, и Джордж и Джеймс, ушли и оставили ее в покое. Борнео, бизнес, течения, пройденные мили и следование расписанию – все это детские игры. Они кричат, как дети: «Это ты! А я больше! Я быстрее! Я выиграю! А ты проиграешь! Ты умер!». Какая это, в сущности, бессмысленная суета.
– Я устала, – сказала, не дожидаясь ответа мужа, Юджиния. – Пойду к себе в каюту. Мое падение в Африке, должно быть, отняло у меня больше сил, чем я думала. А может быть, я уже отвыкла от яркого солнца.
Ни тот, ни другой не разобрали в ее словах иронии.
Юджиния быстро поднялась. Не стала ждать, что муж или Браун предложат ей руку. Она двинулась в ту сторону, где стоял Джеймс, но только потому, что так было ближе к двери. Другого мотива у нее не было.
Браун протянул руку, чтобы поддержать ее, но Юджиния его оттолкнула. Ей не хотелось чувствовать на запястье его пальцы, его руку на локте – ничего теплого. Ей хотелось прохладных простынь, свежих подушек, а потом чего-нибудь непритязательного, вроде воспоминаний.
– Я закажу обед в каюту, – проговорила она, не оборачиваясь. Зная, что за ней пойдут, добавила – Я чувствую себя хорошо. Провожать меня не нужно. Я сама позабочусь о себе. И не посылайте за доктором Дюплесси.
Юджинию душил гнев. Подобно голоду, он глодал внутренности, отбивал разум и чувство благопристойности. «Я ненавижу себя, – сразу подумала Юджиния. – Я ненавижу себя и ненавижу их обоих. Я допустила, чтобы произошла жуткая вещь».


Юджиния проснулась в полной темноте. «Женщина, несмотря на самое себя», – подумала она. Слова эти не были частью сна, но звучали в голове, словно их упорно нашептывал кто-то, прячущийся совсем рядом.
– Женщина, несмотря на самое себя, – громко произнесла Юджиния. Слова начали терять таящуюся в них силу. Юджиния не могла вспомнить, почему вынесла их в свой бодрствующий мир.
Остальная часть сна не содержала сказанных вслух слов. Он состоял из похожих на змей вьющихся растений, которые, извиваясь кольцами поднимались вверх, и звонких стеклянных украшений, развешанных между ними, как миниатюрные птичьи клетки в цветочном магазине. Стеклянные висюльки стукались одна о другую, своим треньканьем напоминая неестественный смех, и отбрасывали разноцветные призмы света, раскидывавшие вокруг яркие радостные блики. Во сне Юджиния без всякого на то повода вскочила во весь рост и с треском пробила головой стеклянную крышу и устилавший ее ковер зелени.
Юджиния проснулась, но в ушах все еще стоял возмущенный звон, а щеки ощущали прикосновение скользящих по ним осколков, как будто все это переселилось из сна в ее подушку. Это чувство завораживало, порождало неосознанные желания, холодило. Юджиния не могла заставить себя повернуть голову.
Она лежала на спине, обратив глаза к потолку, и ждала, пока они привыкнут к отсутствию света. «Как хорошо было бы услышать смех, – подумала она. – Это могли бы смеяться дети, играя в коридоре». От одной этой мысли на душе стало теплее и спокойнее. Это была жизнь, обыденная, повседневная, без страхов, привидений, воспоминаний.
Юджиния включила лампу и посмотрела на часы. Почти час ночи, она поняла, дети крепко спят. Эта мысль потянула за собой другую: «Я не помолилась с ними, не подоткнула им одеял. Они легли спать под присмотром Прю, а я в это время лежала у себя в каюте и не существовала для остального мира. – От осознания этого пришло разочарование от абсолютной бесполезности, как будто она исчезла из собственной жизни. – Я совершенно пуста, как миска без воды, как поле после захода солнца».
Почему-то эти слова не опечалили ее, наоборот, развеселили; она почувствовала себя легкой, как воздух. Юджиния опустила ноги на пол и выпрыгнула из постели. «Я могу делать, что захочу», – решила она. В детстве ей хотелось сделаться невидимкой, полететь, видимой или невидимой, и стремительно проноситься над землей. Но это новое чувство не было связано с детскими воспоминаниями, детским желанием оторваться от земли.
Оно означало желание идти по земле, открыто и у всех на глазах, оно означало желание быть свободной в своем выборе, и, если стоять на месте, то только потому, что она сама решила так поступить.
Юджиния оглядела комнату и других ламп зажигать не стала. В ней заговорил бунтарь – и не без некоторой толики злорадства. «Если бы мы оказались сейчас в Филадельфии, я бы оделась, выскользнула из двери, наняла красивый экипаж и каталась до утра. Или исчезла из дома на один-два дня. Или пошла бы пешком, одна, совершенно одна по середине Честнат-стрит, и моя тень выросла бы больше афишных тумб, фонарных столбов. Когда я подойду к углу улицы, моя тень опередит меня, и встречный прохожий в испуге отпрянет назад. На голове у меня будет капюшон, сама я закутаюсь в пелерину, но я подниму руки, и одеяние мое спадет, и руки мои дотянутся до конца квартала, на всю длину вымощенной булыжником улицы. Я смогу обнять каждое спрятавшееся за ставнями окно».




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ветер перемен - Биддл Корделия


Комментарии к роману "Ветер перемен - Биддл Корделия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100