Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава V в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава V
Такое короткое счастье

Большой Трианон, отделанный розовым мрамором и хрусталем, переливающийся всеми цветами радуги, как гигантский мыльный пузырь, спрятавшийся среди вековых деревьев; нереальный и великолепный, словно сказочный корабль, пришвартовавшийся на краю неба, укутался в последние ночные часы мягким снежным покрывалом. Для Марианны он был воплощением, больше, чем строгая роскошь Тюильри или очарование чуть легкомысленного Бютара, идеальной обители, прежде чем стать в дальнейшем символом утраченного рая.
Однако ей скоро пришлось узнать, каким странным образом Наполеон понимал то, что он назвал каникулами, ибо когда лучи холодного зимнего солнца озарили окна императорской спальни, выходившей на восток, как и другие помещения, занимаемые Императором во дворце, она заметила, что осталась одна в большой кровати, а Наполеона нигде не видно. В камине весело потрескивали дрова, кружева утреннего капота вспенились на спинке кресла, но никого не было.
Опасаясь появления Констана или другого слуги, Марианна поспешила снова надеть ночную рубашку, принадлежавшую сестре Императора, Полине Боргезе, которая часто жила в Малом Трианоне, совсем рядом, рубашку, впрочем, почти не потребовавшуюся накануне. Затем она набросила на себя капот, сунула ноги в розовые бархатные шлепанцы и, отбросив на спину тяжелую массу темных волос, с детской радостью подбежала к окну. В ее честь парк оделся в белоснежное великолепие, замкнувшее дворец в ларце безмолвия. Словно само небо захотело отделить Трианон от остального мира и задержать в золоченых решетках парка гигантскую машину Императора.
«Мне одной! – подумала она радостно. – Он будет принадлежать мне одной все восемь дней!»
Решив, что он, может быть, занят туалетом, она поспешила к ванной комнате. Как раз в этот момент оттуда вышел с привычной безмятежной улыбкой Констан и учтиво поклонился.
– Что желает мадемуазель?
– …Где Император? Он уже одевается?
Констан улыбнулся еще шире, вынул из жилетного кармана большие часы с эмалью и установил:
– Скоро девять часов, мадемуазель. Император работает уже больше часа.
– Работает? Но я думала…
– Что он здесь на отдыхе? Конечно, но мадемуазель еще не знает, как отдыхает Император. Попросту говоря, он работает немного меньше. Разве мадемуазель никогда не слышала от него любимое выражение: «Я рожден и создан для труда»?
– Нет, – в замешательстве сказала Марианна. – Но тогда чем должна заниматься я в это время?
– Завтрак будет сервирован в десять. У мадемуазель достаточно времени приготовиться. Наконец, Император имеет привычку оставлять некоторое время на то, что он называет «переменка». Тогда он обычно гуляет. Потом он снова запирается в своем кабинете до шести часов. После чего обед, и вечером бывают различные занятия.
– Боже мой! – промолвила пораженная Марианна. – Но это ужасно!
– Да, действительно, вынести это не легко. Но, может быть, ради мадемуазель Император внесет некоторые изменения в распорядок дня. Должен добавить, что обычно по вторникам и пятницам Его Величество председательствует в Государственном Совете, однако сегодня среда и мы, слава богу, в Трианоне!
– И выпал глубокий снег, а Париж далеко! – воскликнула Марианна с пылкостью, заставившей заблестеть глаза верного слуги. – Я надеюсь, что Государственный Совет потерпит до следующей пятницы.
– Будем надеяться! В любом случае пусть мадемуазель не волнуется. Император не допустит, чтобы она скучала во время пребывания здесь.
В самом деле, это было одновременно чудесно, мучительно, бессмысленно, душераздирающе и невероятно возбуждающе для существа, подобного Марианне, в которой бурлили все силы молодости. Для нее открывался Наполеон в его реальности, к тому же повседневная жизнь рядом с ним была достаточно необыкновенным приключением, даже когда протокол и этикет действовали в полную силу. Так, например, первая же трапеза вдвоем с ним стала для нее ошеломляющим откровением.
Она не совсем хорошо поняла, почему Констан, открывая перед нею дверь столовой, прошептал:
– Когда мадемуазель сядет за стол, пусть она не тратит время на созерцание Его Величества, особенно если она чувствует голод, в противном случае она рискует встать из-за стола, так ничего и не проглотив.
Но, когда они уселись друг против друга за большой стол красного дерева, сервированный синим севрским фарфором, граненым хрусталем и вермелем, и Наполеон с такой яростью, словно дело шло об английском редуте, атаковал еду, Марианна буквально оцепенела. Сначала набросился на превосходный сыр бри и моментально съел большой ломоть его, затем на любимую им запеканку по-милански, перешел на миндальный крем и закончил крылышком цыпленка а-ля Маренко. Все это, плюс два бокала шамбертена, заняло около десяти минут, причем сопровождалось летевшими во все стороны брызгами и объедками, что неизбежно при таком темпе. Но едва Марианна, которая была вне себя от ужаса, увидев, как он схватил цыпленка руками, полагая, что при французском Дворе принято, как в Китае, есть плотные кушанья в конце, на всякий случай попробовала миндальный крем, как Наполеон вытер губы, бросил салфетку на стол и воскликнул:
– Как? Ты еще не кончила? Какая же ты копуша! Ну-ка пойдем быстрей, сейчас подадут кофе.
Хотя у Марианны и подвело животик, она вынуждена была последовать за ним, в то время как Дюма, метрдотель, – привыкший за долгое время к императорской гастрономической акробатике, – постарался спрятать улыбку. Кофе, очень крепкий и горячий, огненным шаром прокатился по горлу Марианны, но этот героический поступок стоил сияющей улыбки Наполеона.
– Браво! Я тоже люблю очень горячий кофе! – сказал он, взяв за руку молодую женщину. – Теперь поищи пальто и выйдем. Нельзя не воспользоваться такой чудесной погодой.
В своей комнате она нашла Констана, который с невозмутимым видом подал ей подбитое белкой пальто, шапочку и муфту из такого же меха, заимствованные из гардероба княгини Боргезе, а также сапожки для снега. Помогая молодой женщине надеть душегрейку, Констан прошептал:
– Я же предупреждал мадемуазель. Но не переживайте. Когда Император вернется в рабочий кабинет, я подам вам сюда что-нибудь солидное, потому что за обедом будет то же, что и за завтраком, и мадемуазель вполне может умереть от голода.
– И это всегда так? – вздохнула Марианна, с невольным восхищением представив себе грациозную Жозефину, которая долгие годы вынуждена была терпеть подобную жизнь.
Затем, спрятав руки в муфту, она добавила, изменив тон:
– Кстати, Констан, что скажет сестра Императора, если узнает, что я ношу ее одежду?
– Да ничего. Ее светлость это ничуть не беспокоит. У нее столько платьев, пальто и всякой другой одежды, что она толком и не знает, что именно ей принадлежит. Император не без оснований прозвал ее Богоматерь Безделушек. Так что можете судить сами! А теперь поторопитесь. Император не любит ждать.
«Решительно, – подумала Марианна, спеша к Наполеону, – верный слуга – это благословение небес!» Она по достоинству оценила сдержанную дружескую помощь, оказанную ей императорским слугой. Один Бог знает, в какие нелепые ситуации она могла бы попасть без него!
Наполеон ждал ее под перистилем в широком плаще с брандербурами, делавшими его почти квадратным, так нервно расхаживая по цветным плиткам, что Марианна спросила себя, не будет ли их прогулка похожа на несколько энергичных военных маневров. Но при ее появлении он остановился и взял ее под руку.
– Идем, – сказал он тихо, – ты увидишь, как это прекрасно.
Поддерживая друг друга, они медленно пошли по покрытому снегом громадному парку, заселенному неподвижными печальными фигурами статуй. Они прошли мимо замерзших прудов, где когда-то каталась на коньках королева и где теперь бронзовые морские божества и тритоны в одиночестве забытых вещей постепенно покрывались зеленью, такие же заброшенные, как амур в саду особняка д'Ассельна. По мере удаления от Трианона появилось ощущение, что они проникли в зачарованное царство, где само время остановилось.
Марианна и Наполеон долго шли молча, просто наслаждаясь счастьем быть вместе, но мало-помалу мрачная неподвижность парка, где все было создано во славу и великолепие самого блестящего из королей Франции, похоже, подействовала на Наполеона. Он остановился у большого замерзшего бассейна, в центре которого упряжка Аполлона словно делала бесплодные усилия вырваться из ледового плена. В конце длинной, обсаженной могучими деревьями аллеи вырисовывались благородные очертания величественного строения. Марианна невольно сжала руку своего спутника.
– Что это? – спросила она совсем тихо, инстинктивно догадываясь, что там было владение смерти.
– Версаль, – ответил он кратко.
Марианна затаила дыхание. Солнце, словно отказываясь озарять своими лучами опустелую обитель того, кто взял его своей эмблемой, исчезло. В серости зимнего дня гигантский заброшенный дворец спал, окутанный туманом, тогда как природа постепенно вторгалась, заливая безжалостной волной разрушения его чистые линии, зеленые террасы и запущенные сады. Так трагичен был этот призрак королевского достоинства, что, когда Марианна повернула голову к Императору, глаза ее были полны слез. Но его лицо в этот момент показалось высеченным из того же камня, что и статуи.
– Я не могу ничего сделать с ним! – пробормотал он, грустно глядя на грандиозный униженный дворец. – Если я только попытаюсь восстановить его, народ может восстать. Требуется время… Французы не поймут…
– Как жаль!.. Он так подошел бы вам.
Он благодарно улыбнулся и крепко прижал ее руку к себе.
– Я иногда мечтаю об этом! Но придет время, и я тоже построю дворец, достойный моего могущества. И, без сомнения, на холме Шайо. Чертежи уже готовы. А с этим вот связано слишком много воспоминаний… воспоминаний, еще вызывающих ненависть народа.
Марианна промолчала. Она не посмела сказать, что близящееся прибытие племянницы королевы-мученицы будет, может быть, для французского народа более ощутительным напоминанием о гибели нескольких сотен рабочих в Версале. Впрочем, и ее воспоминания тянулись сюда. Там, в дворцовой капелле, не видной отсюда, ее мать вступила в брак, когда Версаль казался незыблемым на века. Но она даже не попыталась попросить его пройти туда и взглянуть на эту капеллу. Она слишком боялась вновь ощутить ту боль, которая пронзила ей сердце, когда она вошла в свой разоренный дом. Она удовольствовалась тем, что прижалась к Наполеону и предложила вернуться.
В глубоком молчании, погруженные в свои мысли, они дошли до Трианона, откуда конные курьеры отправлялись в разные стороны с утренними письмами. Как раз была смена караула, и вокруг дворца царило оживление.
Но вместо того, чтобы, как предсказал Констан, вернуться в свой кабинет, Наполеон увлек Марианну в ее комнату и запер изнутри дверь. Без единого слова он овладел ею с таким отчаянным пылом, как еще никогда не делал раньше. Казалось, он хотел позаимствовать у юного тела своей подруги всю свежую силу и энергию, которые оно таило в себе, чтобы легче было бороться со вторгшимися тенями прошлого. А может быть, чтобы отвратить невысказанную тревогу, томившую его при мысли об этой неизвестной венке, в жилах которой было несколько капель той же крови, что и Короля-Солнца.
Затем, без всяких объяснений, после долгого поцелуя и краткого «До скорого…», он исчез, оставив ее одну на этом островке тишины посреди дворца, жужжащего, как улей, от военных команд, топота копыт и беготни слуг. Однако, когда несколько минут спустя вошел Констан, торжественно неся уставленный блюдами поднос, Марианна уже оделась, причесалась и даже застелила постель, боясь того, что мог бы подумать достойный слуга. Она была еще далека от проявления непринужденного бесстыдства императорской фаворитки.
Это ничуть не помешало ей живо расправиться со всем, что принес Констан. Свежий воздух и любовные усилия обострили ее и без того хороший аппетит. Закончив, она с признательностью посмотрела на слугу.
– Благодарю, – сказала она. – Это восхитительно, но теперь я вряд ли смогу проглотить за обедом хоть кусочек.
– Пусть мадемуазель не будет так уверена в этом. Обычно обед сервируют на шесть часов, но если Императору придет фантазия продолжить свою работу, его могут перенести на три-четыре часа позже.
– Но тогда он будет несъедобным.
– Ничуть. Повара должны держать готовым, по меньшей мере, жареного цыпленка. Для этого они каждые четверть часа насаживают на вертел одного, чтобы всегда иметь готового, когда Император сядет за стол.
– И много приходится жарить таким образом?
– Однажды вечером мы достигли двадцати трех, мадемуазель, – сказал он гордо. – Таким образом, в любое время мы готовы. Я добавлю, что почти все сановники, которые имеют честь быть приглашенными к императорскому столу, заранее принимают некоторые предосторожности. Пройдет десять минут, и им уже больше нечего будет поесть. Тем более что Маленький Капрал, то есть Император, говорит без остановки, но не пропускает ни одного глотка.
Внезапно Марианна рассмеялась. Как это интересно, узнать о причудах и маленьких странностях Наполеона! Конечно, это удивило ее, но скорей позабавило, чем шокировало, так как она слишком любила его!
– О, это не имеет никакого значения, Констан, – сказала она. – О еде не думаешь, когда находишься с Императором. Это настолько восхитительно!
Широкое лицо камердинера вдруг стало серьезным. Он покачал головой.
– Мадемуазель говорит это, потому что она действительно любит Императора. Но не все думают так, как она.
– Неужели существуют люди, которые не любят его? Правда, я не могу этого понять.
– А как может быть иначе? Он так велик, так могуществен, настолько выше простых смертных! Но он родился не на ступенях трона. И есть люди, сто раз предпочитающие видеть под короной скорее какого-нибудь тупого королевского отпрыска, чем гения, который пугает их и подчеркивает их собственное ничтожество. Никогда не бывает приятно чувствовать себя ниже кого-то. Некоторые отвечают на это завистью, злобой, честолюбием. Он ни на кого не может рассчитывать: его маршалы завидуют ему и в большинстве своем думают, что были бы лучшими правителями, чем он, семья осаждает его постояными упреками, его друзья, или те, кто называет себя так, только и думают о том, как бы извлечь возможную пользу из его доброты… И только солдаты с их чистыми сердцами обожают его… Да еще несчастная очаровательная Императрица, которая ухаживает за ним, как за ребенком, но ребенка так и не смогла ему подарить.
Констан теперь говорил, больше не глядя на Марианну. Она поняла, что это, может быть, впервые за долгое время он дал выход своим чувствам. И он это сделал, потому что ощутил в Марианне настоящую любовь к почитаемому хозяину. Совсем тихо, почти шепотом, она промолвила:
– Я знаю все. Дюрок уже говорил мне об этом, и я познакомилась и беседовала с Императрицей. Но что вы думаете о той, что приедет?
Похоже было, что порыв откровенности прошел и Констан вернулся к действительности. Он покачал головой, взял поднос и сделал несколько шагов к выходу, словно боялся ответить, но перед дверью он обернулся к Марианне и печально улыбнулся:
– Что я думаю, мадемуазель? Кроме почтения, которое я должен к ней испытывать, то же самое, что болтают об этом служаки его Старой Гвардии, сидя у походного костра: «Тондю не должен был отказываться от своей старухи! Она принесла ему счастье… и нам тоже!» Они его так называют: «стригунок», а также Маленький Генерал. И Император в ответе перед ними за ту, кого они нарекли Фиалкой. Я уже говорил вам, что они обожают его. И они редко ошибаются, эти старые плуты, с кожей, продубленной в сотнях сражений! Боюсь, что и на этот раз они правы! Императрица с Дуная – это не то, что требуется.
Этой ночью, когда Марианна, чувствуя во всем теле блаженную усталость, начала засыпать, она с удивлением увидела Наполеона, вскочившего нагишом с постели так стремительно, словно его обожгло. Он проворно натянул халат, шелковый колпак, нашел шлепанцы и, схватив канделябр, направился большими шагами к кабинету. Она приподнялась на подушках и спросила, как заправская супруга:
– Ты куда?
– Работать! Спи!
– Снова работать! А который же час?
– Половина второго. Спи, говорю тебе.
– Только с тобой! Иди сюда.
Она протянула к нему руки, уверенная во власти своей красоты над его ненасытной чувствительностью. Но он нахмурил брови и сделал движение к выходу. Однако передумал, поставил канделябр и вернулся к кровати. Но вместо того, чтобы поцеловать подставленные полуоткрытые губы, он сильно потянул ее за ухо.
– Я уже говорил тебе, что ты умопомрачительная сирена, mio dolce amor, но не злоупотребляй этим! Мне надо написать важные депеши для графа Нарбона, которого я отправляю в Мюнхен послом к королю Баварии. Кроме того, какие-то бродяги распространили фальшивые деньги среди солдат одного из моих ирландских полков, расквартированного в Лиможе, и я забыл этим заняться.
– Политика, всегда политика! – пожаловалась Марианна со слезами на глазах, настолько он ее огорчил. – Ты так редко бываешь со мною и такое короткое время! Ты же обещал мне восемь дней.
– И ты их имеешь. Если бы ты была Императрицей, ты находилась бы со мною только несколько минут в день… или того меньше. Я образовал пустоту вокруг нас, чтобы любить тебя в свое удовольствие. Не говори больше об этом.
– Я хотела бы помочь тебе. Я хочу сказать – быть тебе полезной в чем-нибудь. Ведь я для тебя только инструмент наслаждения, своего рода одалиска при нетерпеливом султане!
Он перестал улыбаться. Взяв в обе руки голову Марианны, он осторожно заставил ее опуститься на подушку, затем нагнулся к ней так близко, что видел только ее расширившиеся глаза, вокруг которых любовь оставила синие следы.
– Ты в самом деле так думаешь?
– От всего сердца. Разве ты не знаешь, что я принадлежу тебе и телом и душой?
Он страстно обнял ее и быстро зашептал:
– Однажды я напомню тебе эти слова! Когда я буду нуждаться в тебе, я скажу так же откровенно, как говорю сегодня, что люблю тебя! Но в данный момент мне нужны: твоя любовь, твое присутствие, твой восхитительный голос… и, наконец, тело, которым я никогда не смогу пресытиться! Спи теперь, но не очень крепко. Я скоро вернусь и разбужу тебя.
Впоследствии Марианна станет часто вспоминать эти дни в Трианоне, прерываемые ошеломляющими трапезами в выходящей на обнаженный зимой лес очаровательной столовой, долгими прогулками пешком и на лошадях, позволявшими установить, что Наполеон держится в седле хуже ее, задушевными беседами у камина и ненасытными желаниями любви, которые бросали их в объятия друг друга в самое непредвиденное время, оставляя затем обессиленными и трепещущими, словно потерпевших кораблекрушение, выброшенных волнами на берег.
В те часы, когда Наполеон отдавался своему изнуряющему тяжелому труду, Марианна тоже не сидела без дела. Уже на второй день Император увлек ее в музыкальный салон и напомнил ей, что она скоро предстанет перед парижской публикой. И она с новым пылом погрузилась в работу. Может быть, потому, что она чувствовала его здесь, совсем рядом, и иногда он неслышно появлялся, чтобы послушать ее несколько минут.
Безусловно, ей пришлось заниматься самой, но она открыла в своем возлюбленном искушенного знатока сокровеннейших тайн музыки. Этот удивительно разносторонний человек мог бы стать таким же известным маэстро, как Госсек, или знаменитым писателем, или необыкновенным актером. По мере того как шло время, восхищение, которое он внушал своей юной подруге, росло и делалось все более пылким. Ей безумно хотелось стать когда-нибудь достойной его, проникнуть в недоступные, загадочные сферы, где он царил над всем.
Чувствуя, возможно, сколько эта обворожительная Марианна ему дала, мало-помалу Наполеон все больше проникался доверием к ней. Он обсуждал с нею некоторые проблемы, может быть, и второстепенные, но это дало ей возможность прикоснуться к сложности и необъятности его дела.
Каждое утро она могла видеть Фуше собственной персоной, Фуше, ее бывшего мучителя, ставшего самым галантным и дружелюбным из ее поклонников. Ежедневно он доставлял Императору подробный рапорт о всех событиях, происшедших в огромной Империи. Будь то в Бордо или Анвере, Испании или Италии, самых глухих местечках Польши или Палатина, созданная герцогом Отрантским фантастическая полицейская машина, словно гигантская гидра, следила за всем недремлющим оком. Если какой-то гренадер был убит на дуэли, пленный англичанин бежал из тюрьмы Оксона, американский корабль прибыл в Марлэ с депешами или колониальными товарами, вышла в свет новая книга или бродяга покончил жизнь самоубийством, Наполеон узнавал об этом на следующий день.
Среди прочего Марианна узнала также, что шевалье де Брюслар все еще не пойман, что барону де Сен Юбер удалось добраться до острова Хеди, откуда он отплыл на английской шхуне, но, откровенно говоря, это ее уже особенно не интересовало. Единственную тему, на которую она хотела бы говорить, никто не решался затрагивать: будущая императрица. Все, что касалось эрц-герцогини, было под покровом молчания. Однако, по мере того как шло время, ее зловещая тень все ниже опускалась над счастьем Марианны. Дни становились словно короче и пробегали так стремительно! Но всякий раз, когда она пыталась перевести ручеек разговора в болезненно интересующее ее русло, Наполеон уклонялся с приводившей ее в отчаяние ловкостью. Она понимала, что он не хочет говорить о своей будущей супруге, и боялась увидеть в этом молчании интерес, который он не хотел показать. А часы убегали, упоительные часы, и невозможно было удержать их стремительный бег.
Но вот на пятый день Трианон преподнес Марианне малоприятный сюрприз, из-за которого конец ее пребывания в нем едва не был испорчен. Прогулка в тот день была непродолжительной. Марианна и Император собирались дойти до деревушки, где некогда Мария-Антуанетта забавлялась сельским хозяйством, но неожиданный сильный снегопад вынудил их повернуть назад с полдороги. За несколько минут густые плотные хлопья укрыли землю так, что ноги погружались в снег по щиколотку.
– Нет ничего опаснее для голоса, чем замерзшие ноги, – заявил Наполеон. – Ты посетишь деревушку королевы в другой раз. Но взамен, – добавил он с лукавым огоньком в голубых глазах, – я обещаю тебе завтра устроить чудесную баталию в снежки!
– В снежки?
– Только не говори, что ты никогда не увлекалась этим приятным занятием. Разве в Англии больше не бывает снега?
– Конечно, снег идет там! – ответила Марианна, смеясь. – Но если игра в снежки – подходящее времяпрепровождение для простого смертного, Императору…
– Я не всегда был Императором, carissima mia, и снежки стали моими первыми боеприпасами. Я расходовал их в невероятном количестве, когда учился в Бриенне. Ты увидишь, какой я меткий стрелок!
Он обнял за талию отставшую Марианну и увлек ее к розовому дворцу, где уже приветливо зажглись огни. Но поскольку предназначенное для «переменки» время еще не вышло, они нашли убежище в музыкальном салоне. Констан подал чай по-английски с гренками и вареньем, которыми они наслаждались, «как добропорядочные старые супруги», – подчеркнул Наполеон, после чего он попросил Марианну сесть за большую позолоченную арфу и сыграть что-нибудь.
Наполеон обожал музыку. Она была для него отдыхом и успокоением, и он любил, погружаясь в размышления, слушать ее звуки, питавшие его вдохновение. К тому же облик Марианны, сидящей за изящным инструментом, по которому порхали ее тонкие руки, казался ему каким-то волшебством. Сегодня, в муаровом платье того же цвета, что и ее глаза, игравшем отблесками при каждом движении ее стройного тела, с высоко поднятыми черными локонами, с грушевидными жемчужинами в ушах и большим кабошоном, окаймленным молочно-белыми жемчужинами на золотой цепочке, выделявшимися на округлостях груди, в ней было нечто неотразимое. И она прекрасно сознавала это, ибо, наигрывая незатейливую пьеску Керубини, она могла видеть, как является в глазах ее возлюбленного знакомое ей выражение. Сейчас, когда прозвучат последние ноты, он встанет и, не говоря ни слова, протянет к ней руки, чтобы увлечь в свою комнату. Сейчас… да, она снова познает те минуты ослепляющего счастья, которыми он умел так щедро одарять ее. А пока она уже млела в сладостном ожидании.
К несчастью для Марианны, она не смогла насладиться до конца. Она еще не кончила играть, как раздался робкий стук и дверь отворилась, пропуская щуплую фигурку пунцового от смущения пажа.
– Что случилось? – сухо бросил Наполеон. – Неужели нельзя ни на минуту оставить меня в покое? По-моему, я запретил входить в эту комнату?
– Я… я знаю, сир, – объяснил несчастный мальчик, которому для этого поступка потребовалось больше смелости, чем для штурма вражеского бастиона, – но прибыл курьер из Мадрида! Срочный курьер!
– Как и все курьеры из Мадрида! – ядовито заметил Наполеон. – Хорошо, пусть войдет!
Марианна, переставшая играть при первых же словах, быстро поднялась, готовая уйти, но Наполеон жестом дал ей знак остаться. Она повиновалась, догадываясь, что он раздражен этим неожиданным беспокойством, что ему так уютно было сидеть в своем углу у огня и он ничуть не собирается менять его на сквозняки большой галереи, ведущей в его кабинет.
Паж исчез с многозначительной быстротой, но тут же вернулся и придержал дверь открытой, чтобы пропустить солдата, настолько покрытого пылью и грязью, что невозможно было разобрать цвет его мундира. Сдвинув каблуки, с кивером под рукой, он замер посреди салона, вскинув голову. Пробивающаяся рыжеватая бородка окаймляла лицо, которое пораженная Марианна узнала с первого взгляда, еще до того, как он отчеканил по-уставному, глядя перед собой на обтянутую серым с золотом стену:
– Старший унтер-офицер Ледрю, чрезвычайный курьер его сиятельства монсеньора герцога Далмации, к Его Величеству Императору и Королю. К услугам Его Величества!
Это был действительно он, человек, сделавший ее женщиной, кому она обязана своим первым, таким невероятным любовным опытом. Несмотря на изможденное лицо, два прошедших месяца почти не изменили его, однако Марианну не покидало ощущение, что перед ней совсем другой человек. Каким образом за такое короткое время моряк Сюркуфа смог превратиться в подобного солдата с окаменевшим лицом, в облаченного доверием герцога гонца… С изумлением она заметила на его зеленом мундире совсем новый Крест Почетного Легиона, но с тех пор, как она попала во Францию, Марианна свыклась со своего рода волшебством, окружавшим Наполеона. То, что казалось бессмысленным, абсурдным или просто странным другим, было обычным для этой удивительной страны и исполина, стоявшего во главе ее. В ничтожно короткий срок оборванец моряк, только что бежавший из английской тюрьмы, преобразился в героя войны, скачущего, как кентавр, из одного конца Европы в другой.
В то время как Наполеон, заложив руки за спину, прохаживался и, не говоря ни слова, внимательно рассматривал мертвенно-бледного новоприбывшего, в котором гордость и почтение боролись с усталостью, заставляя оставаться неподвижным, Марианна невольно спросила себя, что произойдет, когда взгляд Ледрю упадет на нее. Она достаточно знала вспыльчивый характер бретонца, чтобы опасаться этого. Кто может знать, как он прореагирует, узнав ее? Не лучше ли будет уйти украдкой, предпочтя встретить позже недовольство Наполеона, недовольство, против которого она чувствовала себя достаточно вооруженной.
Она тихо встала, чтобы направиться к боковой двери. Как раз в этот момент Император остановился перед Ледрю и пальцем приподнял сверкавший на его груди крест.
– Судя по этому – ты храбрец. Где ты получил его?
Румянец гордости вспыхнул на изможденном лице солдата.
– Под Сьюдад-Родриго, сир! Из рук маршала Нея!
– И за что?
– За… за пустяки, сир!
Необычно радостная улыбка осветила лицо Императора. Подняв руку, он потрепал за ухо юношу, глаза которого тотчас наполнились слезами.
– Я люблю такие пустяки, – сказал он, – и я люблю скромность!.. Твое донесение, друг мой!
Невольно очарованная этой картиной, Марианна осталась на месте. Собственно, зачем бежать? Император не знает ничего о том, что с нею произошло. Даже если бы Ледрю посмел выступить против нее, он не сможет ничего доказать. И затем, непреодолимое любопытство толкало ее приглядеться получше к этому юноше, вызвавшему недавно в ней такой страх, но в чувствах к которому она не могла толком разобраться. Так же тихо она опустилась на свое место за арфой.
Дрожащей рукой Ледрю вытащил из-под мундира большой запечатанный пакет. Его румянец сменился бледностью, и у Марианны появилось ощущение, что он готов потерять сознание. Страдальческая гримаса на его лице в момент, когда он протянул письмо, подтвердила ее предположение. Она решилась заговорить, находя удовольствие пойти навстречу опасности.
– Сир, – сказала она спокойно, – этот человек едва держится на ногах. Ручаюсь, что он ранен.
При звуках ее голоса Ледрю повернул к ней голову. Ей доставило удовольствие видеть, как расширились глаза бывшего моряка.
– Похоже, что так… – начал Наполеон. – Разве ты…
Шум падающего тела оборвал его слова. Ледрю держался на ногах только невероятным усилием воли. Но внезапное появление Марианны подкосило его, и курьер из Мадрида потерял сознание буквально у ног Наполеона.
– Ну вот, теперь мои драгуны лишаются чувств, словно девушки!..
Но сам он уже опустился на колени и поспешил расстегнуть мундир, высокий тесный воротник которого затруднял дыхание. На сорочке, на высоте плеча, расплывалось кровавое пятно…
– Ты права, – сказал он Марианне, – этот человек ранен. Помоги мне.
Она взяла со столика хрустальный графин и полила водой свой носовой платок. Затем, в свою очередь опустившись на ковер, начала смачивать виски Ледрю, но это не принесло заметного результата.
– Надо какое-нибудь укрепляющее лекарство, – сказала она, – а также врача. Здесь найдется немного бренди?
– У нас «бренди» называется коньяк! – проворчал Наполеон. – Что касается врача…
Он подбежал к камину и дернул за шнур звонка. Появился испуганный паж и замер, увидев, что человек, которого он привел, лежит навзничь на ковре.
– Немедленно врача, – приказал Наполеон, – носилки и двух слуг, чтобы отнести его в людскую!
– Вынести потерявшего сознание раненого на такой холод? – запротестовала Марианна. – Ваше Величество не подумали об этом?
– Возможно, ты права, но, знаешь, у моих солдат кожа дубленая. Ну, все равно! Пусть ему приготовят комнату здесь. Как, вы еще тут? Бегите же, несчастный!
Беспамятство Ледрю было глубоким. Очевидно, он дошел до последней черты истощения. Он оставался без сознания и когда пришел придворный врач и слуги, чтобы перенести его в постель.
Пока медик производил поверхностный осмотр, Марианна наблюдала, как Наполеон разорвал конверт и торопливо пробежал письмо. Она с беспокойством отметила, как он нахмурил брови и сжал челюсти. Должно быть, новости были плохими… Действительно, кончив читать, Император нервно скомкал плотную бумагу.
– Бездарности! – пробормотал он сквозь зубы. – Одни бездарности! Неужели не найдется ни одного в моей семье, кто смог бы если не придумать дельный проект, то хотя бы точно осуществлять мои?
Марианна промолчала. Она поняла, что эти слова адресовались не ей. В эту минуту Наполеон забыл о ней, озабоченный новой проблемой, поставленной этим письмом. Он говорил сам с собой, и если бы она рискнула ответить, то непременно услышала бы грубый окрик. Тем временем врач поднялся.
– Можно перенести раненого в постель, сир, – сказал он. – Я окажу ему самый лучший уход.
– Хорошо! Но постарайтесь, чтобы он поскорее был в состоянии говорить и слышать. У меня есть к нему некоторые вопросы…
В то время как слуги под руководством врача осторожно укладывали Ледрю на носилки, Марианна подошла к Императору, который с письмом в руке, вероятнее всего, собирался идти в свой кабинет.
– Сир, – спросила она, – не разрешите ли вы мне сейчас пойти узнать новости об этом раненом?
– Ты боишься, что за ним будут плохо ухаживать? – сказал Наполеон полусердито-полушутливо. – Уверяю тебя, что моя медицинская служба действует безукоризненно…
– Дело не в этом. Меня беспокоит его состояние… потому что я знакома с ним.
– И с ним? Вот это да! Ты, видно, вроде Талейрана, который близко знаком со всей Европой? Может быть, ты скажешь мне, где познакомилась с этим мальчиком, только что прискакавшим из Испании, тогда как ты прибыла из Англии?
– Именно там: в Англии. Я познакомилась с ним в Плимутском заливе, бурной ночью на борту судна Никола Малерусса: он убежал с понтонов. Это был один из моряков Сюркуфа, и мы вместе попали в плен к береговым пиратам.
Наполеон поморщился. Видимо, в этой истории ему не все было ясно.
– Я вижу, – сыронизировал он, – вы старые товарищи по оружию! Но что я хотел бы знать, это как он оказался среди драгун, твой друг? На море бои идут непрестанно, и Сюркуф более чем когда-либо нуждается в людях. Добавлю также, что все моряки обожают его и предпочтут потерять руку, чем покинуть его. Тогда почему этот оказался на земле? У него морская болезнь?
Марианна уже пожалела, что заговорила. Язвительный тон Наполеона не предвещал ничего хорошего, и, кроме того, у нее появилось ощущение, что он совершенно не верит ей. Но теперь уже слишком поздно отступать. Надо идти до конца.
– Он обожал Сюркуфа, действительно, но он гораздо больше любил Императора, – начала она осторожно, спрашивая себя, может ли она рассказать, не поднимая бури, об эпизоде в «Золотом Компасе» и особенно об унизительном происшествии в риге…
Откровенно говоря, она не предполагала, что он обрушит на нее град вопросов, и, пытаясь придумать продолжение своему рассказу, умолкла, ожидая сухое: «Это недостаточное объяснение», или что-либо в этом роде. Однако, к ее величайшему удивлению, угрожающие складки на императорском лбу разгладились, и на губах Наполеона расцвела снисходительная улыбка.
– Они все такие! – сказал он с удовольствием. – Ладно, душенька, иди к своему товарищу по бегству, я разрешаю. Юный Сен-Жеран – дежурный паж – проводит тебя. Но не забудь об ужине! До скорого свидания.
Через несколько мгновений он, к великому облегчению Марианны, исчез. Молодая женщина услышала его быстрые удаляющиеся шаги по галерее. Она не могла удержать вздох удовлетворения. Волнение еще не улеглось, и, чтобы лучше собраться с мыслями, она присела и стала обмахиваться номером «Монитора», лежавшим на столике. К тому же она вовсе не торопилась к Ледрю. Прежде она хотела хорошо обдумать, что сказать ему.
В сущности, ничего не обязывало ее к посещению этого юноши, с которым не связывались никакие приятные воспоминания. Если она не пойдет к нему, он, может быть, подумает, придя в себя, что стал жертвой заблуждения и ему привиделось ее внезапное появление… Но, вспомнив о его характере, она отбросила эту мысль. Хотя он был суеверным, как истый бретонец, Ледрю не мог особенно верить в галлюцинации. По меньшей мере, он спросит у врача, была ли женщина в зеленом возле Императора видением или реальностью. И кто может утверждать, что, узнав правду, он не решится на какое-нибудь безумство, чтобы вновь увидеть ее? Безумство, из-за которого Марианне придется давать гораздо более подробные объяснения, чем только что… Нет, она правильно сделала, попросив разрешения проведать раненого. Таким образом, у нее были все шансы поладить с ним и покончить с этим недоразумением, не посвящая в него Императора.
Приняв такое решение, Марианна накинула на плечи кашемировую шаль и пошла попросить Сен-Жерана проводить ее к ложу раненого.
Паж, убивавший время на галерее, разглядывал часовых, которые прохаживались по снегу, надвинув до бровей медвежьи шапки, услужливо встретил Марианну.
– Вы знаете, куда отнесли раненого курьера? – спросила его молодая женщина. – Император желает, чтобы я узнала, как его здоровье. Проводите меня к нему.
– Это большая честь для меня, мадам! Его положили в одной из маленьких комнат второго этажа.
Он был явно в восторге от этого поручения, и Марианна удержала улыбку, перехватив восхищенный взгляд, которым он ее окинул. Ему могло быть лет четырнадцать-пятнадцать, но в этом возрасте уже умеют ценить красоту, и Анри де Сен-Жеран моментально посвятил себя в ее рыцари. С большим достоинством он проводил ее по лестнице, открыл дверь одной из комнат и, посторонившись, чтобы дать ей пройти, учтиво спросил, не желает ли она, чтобы он подождал ее.
– Нет, благодарю. И пусть никто мне не мешает.
– К вашим услугам, мадам!
Повелительным жестом он позвал служанку, которая дежурила у постели, и вышел с нею, закрыв за собой дверь. Марианна осталась одна с раненым, не решаясь подойти к нему, возможно, смущенная царившей в комнате глубокой тишиной.
Ночь уже наступила, персидские занавески в экзотических цветах были задернуты. Только ночник, горевший на столике у изголовья рядом с севрской чашкой, и огонь в камине едва освещали комнату.
С того места, где стояла кровать, раненый не мог видеть входящего, и Марианна пошла на цыпочках, думая, что он спит. В этом не было ничего удивительного, учитывая долгую дорогу верхом, которую он одолел, будучи к тому же раненым, и успокаивающее, безусловно, полученное от врача. Но донесшиеся звуки вывели ее из заблуждения: она услышала частые всхлипывания, какие издает плачущий. Не колеблясь больше, она подошла к кровати и в свете ночника увидела, что моряк Сюркуфа и солдат Наполеона… плакал, как ребенок.
Однако, обнаружив перед собой Марианну, Жан Ледрю немедленно прекратил плач, а в его глазах вместо изумления вспыхнула ненависть.
– Чего вам надо? – грубо спросил он.
– Узнать, как вы себя чувствуете… и, может быть, узнать, как обстоят дела между нами. Не кажется ли вам, что пришла пора признаться, что вы были введены в заблуждение относительно меня… и что мы оба служили одному делу, только вы сознательно, а я – не отдавая себе в этом отчета?
Она говорила очень ласково. Прежде всего потому, что имела дело с раненым, человеком изнуренным, а также потому, что искренне хотела устранить печальное недоразумение, порожденное вероломной выдумкой Гвен, мстительной любовницы Морвана.
Но явная подозрительность, читаемая Марианной в глазах Жана, не исчезла. Даже ее мелодичный голос не подействовал на юношу, видевшего в ней только врага. Он горько усмехнулся.
– Одному делу? Когда знаешь, откуда вы взялись?
Марианна пожала плечами и плотнее укуталась в шаль.
– Когда вы наконец сможете понять? Или вы действительно настолько тупы, что не можете разобрать, где правда? Когда мы встретились, я бежала от английской полиции, а вы – с понтонов. Мы были в равных условиях. У меня не было ничего, кроме моей жизни, и я постаралась ее сохранить.
– И вам это, как мне кажется, удалось великолепно. Когда я спросил, кто та женщина в зеленом платье, которую я видел рядом с Императором, никто не смог назвать ваше имя… но мне сказали, что вы его последняя любовь, что здесь, во дворце, вы живете с ним… и если я плакал сейчас, то только от ярости и бессилия сделать что-нибудь, чтобы спасти его от вас!
Марианне уже приходилось слышать, что бретонцы отличаются особым упрямством, но она не могла и предположить, что до такой степени. С тяжелым вздохом она присела на кровать.
– Побеседуем, если хотите… если вы в состоянии.
– По меньшей мере, сейчас сознание я терять не собираюсь.
– Тогда постарайтесь не терять его подольше. Продолжим с того, на чем мы остановились: когда по вашему доносу меня бросили в тюрьму, вы были убеждены, если память мне не изменяет, что я английская шпионка, специально посланная, чтобы погубить корсара Робера Сюркуфа? Правда или нет?
– Правда, – с недовольной миной признал Ледрю.
– Итак, меня бросили в тюрьму, а вышла я оттуда при посредничестве того же самого Сюркуфа, который должным образом оценил ваше участие в этой истории.
– Он выгнал меня!.. – прорычал бретонец. – Выгнал, как злоумышленника, меня, одного из лучших его моряков, меня, любившего его больше всего на свете, за исключением Императора, конечно!
– И я понимаю, что вам несколько затруднительно простить мне это. А у меня сразу появилась возможность сделать с Сюркуфом все, что я захочу. Вы были изгнаны, я же могла совершенно спокойно приступить к выполнению своей, как вы считали, миссии?..
– Действительно!
– Теперь скажите, случилась ли какая-нибудь неприятность с человеком, которым вы так восхищаетесь? Я больше не видела барона Сюркуфа, но знаю, что в настоящее время он находится в Сен-Мало и, кроме моря, ему никакая другая опасность не угрожает… Что же, по-вашему, произошло? Я изменила хозяевам и отказалась от своей миссии? Или вы признаете наконец, что я была английской шпионкой только в вашем воображении?
– Ваше присутствие рядом с Императором – лучший ответ: по сравнению с ним Сюркуф – мелкая добыча! С вашей стороны было бы ошибкой преследовать второго, когда можно заполучить первого.
Она издала гневное восклицание, охваченная внезапным желанием разбить в кровь это упрямое лицо с окаменевшими чертами, но усилием воли ей удалось сдержаться и заговорить спокойно и отчетливо, словно ничего не произошло:
– И какую, по-вашему, роль я должна сыграть перед ним? Убедить его бросить Империю и подданных, чтобы последовать за мною в Англию и там заняться любовью, дав мне возможность выдать его британскому правительству и Его милостивому Величеству королю Людовику XVIII? Или темной ночью открыть двери замка перед шайкой заговорщиков? Если я, по меньшей мере, прячу под платьем кинжал, ожидая случая им воспользоваться…
По всей видимости, ирония была недоступна Жану Ледрю. Это был чистокровный бретонец, упрямый и совершенно лишенный фантазии. Он ответил злобно:
– Не знаю. Но я считаю вас способной и на то, и на другое…
– …просто потому, что я не ответила взаимностью на ваше чувство, – спокойно закончила Марианна. – Видно, вам и в голову не могло прийти, что я тоже смогу полюбить Императора, причем так, как вы никогда не сможете, что я буду принадлежать ему не только телом, но и душой?
Ни слова в ответ. Жан Ледрю закрыл глаза, и Марианна могла бы поклясться, что из-под его ресниц выкатилась слеза.
– Но если, однако, так случилось? – настаивала кротко она. – Не считаете же вы, который служит ему с таким слепым доверием, что у него недостаточно привлекательности и обаяния, чтобы свести любую женщину с ума? Это и произошло со мною. Верьте мне или не верьте, Жан Ледрю, но я люблю Наполеона, как никто, кроме, может быть, Императрицы Жозефины, его не любил. Добавлю еще, что, если вы считаете меня на вершине счастья, вы заблуждаетесь, ибо мое теперешнее счастье отравлено. Проводимые здесь мною дни не сулят мне ничего в будущем, так как это будущее принадлежит той, что явится сюда, чтобы сочетаться с ним браком, неизвестной австриячке, которая украдет у меня, да и у вас тоже, часть его сердца! И вы не можете знать, как я страдаю от этого!
Словно ему бесконечно трудно говорить, Ледрю медленно цедил слова. Чувствовалось, что он застигнут врасплох.
– Вы любите его… до такой степени? – Затем, словно обращаясь к самому себе, он продолжал: – Конечно! Иначе быть не может! Даже если бы вы были последней из последних, вы не смогли бы избежать этого! Я знаю, что он околдовывает женщин почти так же, как подчиняет себе мужчин. Ни одной женщине до сих пор еще не удалось изменить ему. Почему вы должны были стать первой? Его нельзя не любить.
– Однако есть люди, в которых он вызывает отвращение и даже ненависть. Правда, это мужчины…
Марианна замолчала, давая возможность бретонцу разобраться в своих мыслях. Тонкая женская интуиция подсказывала ей, что она продвинулась вперед, что предубеждение мало-помалу рассеивается. Выждав немного, она коснулась горячей от лихорадки руки бретонца.
– Раз мы любим… раз мы служим одному повелителю, возможно, мы станем друзьями, Жан Ледрю?
– Друзьями? Вы и я? – сказал он медленно, словно выдавливая слова. Затем с внезапным гневом он бросил: – Нет! Это невозможно!
– Но почему?
После небольшой заминки последовал взрыв:
– Потому что вы – это вы… и между нами остается то, чего я не могу забыть! Бог свидетель, однако, что я делал все возможное для этого! Когда я поступил на военную службу, я знал, что меня пошлют в Испанию, но я был счастлив уехать туда, потому что это было далеко и я надеялся больше не думать о вас в подобной стране. Но вы не оставили меня в покое… несмотря на все пройденные дороги и битвы, несмотря на солнце и снег, на кровь и все ужасы, что мне пришлось увидеть! Вы даже не можете представить себе, что такое обледенелая сьерра, где, кажется, отсутствует всякая жизнь, где страдают от холода и голода, но где, однако, за каждой скалой, в каждой расселине скрывается смерть… и какая смерть!
Видя перед глазами недавние ужасы, Жан Ледрю забыл о присутствии Марианны. Молодая женщина затаила дыхание, затем очень тихо, чтобы резко не прервать его трагичные переживания, спросила:
– Это было… так ужасно?
– Хуже некуда!.. Туземцы – настоящие дикари! Больше, чем дикари, ибо дикарей я видел, плавая по морям; у них никогда не было такого искаженного ненавистью облика и отвратительной жестокости. Но они… эти демоны с оливковым оттенком, подвергавшие наших бедняг бесконечным мучениям, прежде чем казнить их!.. Они хуже зверей! И горе мелким отрядам, одиночкам, отставшим! Гримасничающие бандиты, зачастую возглавляемые потрясающим распятием священником, отводят их в глухие места, где подвергают чудовищным пыткам. Даже раненым нет пощады, а мертвым покоя, ибо демоны оскверняют трупы самым гнусным образом. Мы часто встречали у дороги этих растерзанных несчастных: одних – полуобгоревших, других – четвертованных, третьих – прибитых гвоздями к деревьям или подвешенных за ноги с вырванными глазами и ногтями…
Повергнутая в ужас, Марианна закрыла лицо руками.
– Ради бога… замолчите! – закричала она. – Не говорите о таких вещах.
Ее крик заставил его вздрогнуть. Он повернул голову и посмотрел на нее с большим удивлением.
– Почему? В салонах как будто рассказывают, что мы варвары, что мы сжигаем деревни, расстреливаем испанских гверильясов… но как, если ты мужчина, можно удерживать свой гнев после подобных зрелищ? Единственное желание, это хоть немного отомстить им за подобные дела, заставить их расплатиться… вот и все. – Неожиданно изменив тон, он спокойно добавил: – Бывали моменты, когда я чувствовал, что схожу с ума в этом аду… Однако мне так и не удалось забыть вас. Я даже думаю, что… да, что я был согласен со всем ради вас.
– Да, словно это была цена, которую надлежало заплатить.
Он вдруг взглянул на Марианну, и в его голубых глазах было такое простодушие, что она невольно почувствовала волнение.
– Я хорошо знаю, что мы далеки друг от друга по рождению, что вы аристократка, но на службе Императора это не имеет особого значения, потому что имеются возможности сокращать подобные дистанции. Можно встретить детей трактирщика или кузнеца, завоевавших чины, награды, титулы и женившихся на герцогинях. Тогда, отправляясь туда, я сказал себе, что забуду вас… Но на самом деле я надеялся стать кем-нибудь… кто сможет обращаться к вам на равных. Но теперь крышка… Всему крышка! Не стану же я выступать против Императора! Я даже не имею права ревновать к нему…
Словно обиженный ребенок, он отвернулся в сторону и спрятал лицо в ладонях. Расстроенная Марианна могла теперь видеть только обтянутое полотном рубашки тощее плечо и растрепанные светлые волосы.
Некоторое время она размышляла. Наивное и горестное признание бедного юноши, который пытался возненавидеть ее и только еще сильней полюбил и ради этой любви перенес столько мучений, невольно заставило болезненно сжиматься ее сердце. Она вдруг ощутила непреодолимое желание раз и навсегда покончить со всеми их недоразумениями и вновь ощутить то теплое товарищество, возникшее между ними на борту барка Блэка Фиша, когда они оба были простыми беглецами. Это и в самом деле было открытием, какое значение имели для нее те часы и что этот неотесанный, странный и простодушный юноша был для нее более дорог, чем она могла думать.
Нагнувшись к нему, она услышала бормотание:
– Я не могу бороться против моего Императора, нет!.. Единственное, что я могу сделать, это вернуться туда, когда поправлюсь. И, надеюсь, на этот раз меня прихлопнут!
Тогда, со слезами на глазах, она положила руку на его жесткие волосы и нежно погладила их.
– Жан, – прошептала она, – прошу вас, не плачьте! Я не хочу быть для вас причиной такого горя! Я не хочу видеть вас несчастным.
– Да, – сказал он из-под ее руки, – но вы ничем не можете помочь! Это не ваша вина, что я помешался на вас… а вы любите Императора… Я сам виноват, что такой невезучий.
Внезапно он открыл лицо и устремил на Марианну взгляд мокрых от слез глаз.
– По крайней мере, это правда, что вы любите его? Это не очередная ложь?
– Это действительно правда, клянусь памятью моей матери, и также правда, что мы с вами почти одинаково несчастны, так что вы будете не правы, если позавидуете мне. Я боюсь, что скоро потеряю право любить его. Поэтому я хочу, чтобы отныне мы стали друзьями: вы и я.
Поднявшись на постели, Жан сел и, взяв за руки Марианну, заставил ее придвинуться к нему. Он грустно улыбнулся, и от его гнева не осталось и следа.
– Друзьями? Вы меня жалеете, не так ли?
– Нет. Это не жалость. Это другое чувство, более глубокое и более теплое. С тех пор как мы расстались, я встречала много людей, но никто не вызывал у меня желания добиться его дружбы. Вы – да!.. Я… я думаю, что привязалась к вам.
– Несмотря на… все, что произошло между нами?
Марианна не успела ответить. Резкий голос, исходивший, казалось, из-за занавесей, буквально оглушил ее:
– Я хотел бы знать, что же произошло между вами?
Увидев появившегося Наполеона, Жан Ледрю вскрикнул от ужаса, но, странное дело, Марианна не проявила ни малейшего волнения. Быстро встав, она поправила на груди шаль и скрестила руки.
– Сир, – отважно заявила она, – я уже по горькому опыту неоднократно убеждалась, что никогда не бывает хорошо, если перехватишь чей-нибудь разговор, ибо отдельные фразы искажают подлинный смысл.
– Черт возьми, мадам, – загремел Император, – вы обвиняете меня в подслушивании под дверью?
Она улыбнулась и сделала реверанс. Собственно, дело обстояло именно так, но надо было его успокоить, чтобы предотвратить взрыв, от которого мог пострадать раненый.
– Никоим образом, сир. Я только хотела дать понять, Ваше Величество, что, если Ваше Величество пожелает узнать более подробно о моих прошлых взаимоотношениях с Жаном Ледрю, я буду счастлива изложить все сама… немного позже. Было бы жестоко допрашивать человека, так преданного своему Императору, прошедшего через такие испытания. Я не могу поверить, что Император пришел сюда сам только ради этого.
– Конечно, нет! Просто мне надо задать этому человеку несколько вопросов…
Тон его был недовольный и не оставил сомнений в его намерении.
Марианна почтительно склонилась в глубоком реверансе, затем подарила улыбку Жану Ледрю, сопроводив ее дружеским «До скорого свидания», и покинула комнату.
Вернувшись к себе, она не имела много времени, чтобы приготовиться к защите от предстоящего нападения. На этот раз ей не избежать строгого допроса. Придется рассказать все, кроме, конечно, происшествия в риге, в котором никакая человеческая сила не заставит ее признаться. Не из страха за себя – сама она достаточно страдала от ревности, чтобы поддаться искушению честно сказать Наполеону, что Жан Ледрю был ее первым любовником. Но если она пробудит императорскую ревность, недовольство обрушится не только на нее, и бедный Ледрю ощутит на себе все последствия этого. Ничего, впрочем, не обязывало ее упоминать о чувствительном эпизоде, о котором ей так хотелось забыть. Достаточно будет… но уже вошел Император, и размышления Марианны были прерваны.
С подозрением поглядывая на нее, Наполеон стал нервно вышагивать по комнате, заложив руки за спину. Стараясь сохранить спокойствие, Марианна присела на кушетку у камина и стала ждать, разглаживая складки на платье. Главное – не проявить беспокойства! Не показать, что ее охватывает противный страх и то ощущение дурноты, которое всегда вызывал в ней его гнев!.. Вот он остановился и сейчас строго задаст первый вопрос.
У Марианны едва хватило времени собраться с мыслями, когда Наполеон повелительным тоном заявил:
– Я думаю, что теперь вы готовы объясниться?
Официальное «вы» кольнуло в сердце Марианну. На обращенном к ней мраморном лице не было и следа любви… как, впрочем, и гнева, что больше всего тревожило. Но ей все же удалось нежно улыбнуться.
– По-моему, я уже говорила Императору, при каких обстоятельствах я встретилась с Жаном Ледрю?
– Верно, но ваши сообщения не проливают свет на события более захватывающие, которые… имели место между вами. Так вот, именно это меня интересует.
– Право, это не стоит времени, потраченного на рассказ. Грустная история, история юноши, при обстоятельствах трагических и чрезвычайных полюбившего девушку, не ответившую ему взаимностью. С досады, без сомнения, он поверил клевете, представлявшей ту, кого он любил, непримиримым врагом его родины и всего, что было ему дорого. Озлобление его дошло до такой степени, что однажды вечером он донес на нее в полицию, как на агента принцев, пробравшуюся тайком эмигрантку… Вот более-менее все, что произошло между Жаном Ледрю и мною.
– Я не люблю более-менее! Что было еще?
– Ничего, если не считать того, что он сменил любовь на ненависть, потому что Сюркуф, человек, восхищавший его больше всех после вас, выгнал его из-за этого доноса. И тогда он вступил в армию, уехал в Испанию и… дальнейшее Ваше Величество знает.
Наполеон хохотнул и машинально продолжил свою прогулку, но уже в более спокойном темпе.
– История, в которую трудно поверить, если судить по тому, что я видел! Если бы я не вошел, клянусь, он обнял бы вас. Интересно, какую бы басню вы тогда сочинили для меня.
Оскорбленная пренебрежением, сопровождавшим слово «басня», Марианна побледнела и встала. В ее устремленном на Императора изумрудном взгляде загорелся безотчетный вызов.
– Ваше Величество недосмотрели! – бросила она заносчиво. – Это не Жан Ледрю хотел обнять меня, а я его!
Маска слоновой кости стала такой бледной, что Марианна ощутила злобную радость от сознания того, что и она может причинить ему боль. Она даже не обратила внимания на угрожающий жест, который он сделал, направляясь к ней. Императорский взгляд стал непереносимым, и, однако, Марианна не попятилась ни на пядь и не шелохнулась, когда Наполеон железными пальцами схватил ее за запястья.
– Рег Вассо! – прогремел он. – Ты смеешь?
– А почему нет? Вы хотели знать правду, сир, я вам ее говорю. Я действительно собралась обнять его, как обнимают нуждающихся в утешении, как мать свое дитя.
– Комедия!.. В чем ты могла его утешить?
– В ужасном горе. Горе человека, встретившего ту, кого он безнадежно любил, только для того, чтобы узнать, как она любит другого… и еще хуже: единственного человека, которого он не может возненавидеть, ибо тот является для него божеством! Осмелится утверждать Ваше Величество, что это не заслуживает некоторого утешения?
– Он делал тебе только зло, а ты испытываешь к нему только сочувствие?
– Он причинил мне зло, да… но я знаю, что сделал он это по недоразумению! Я не хочу помнить о зле, а только о наших совместных страданиях и особенно о том, что Жан Ледрю спас мне жизнь, даже больше, чем жизнь, когда я оказалась на берегу в руках полуголых грабителей.
Наступила тишина. Прямо перед собой Марианна видела раздраженное лицо Наполеона. Он с такой силой сжимал ее запястья, что у нее выступили слезы на глазах. Его учащенное дыхание доносило до нее легкий запах ириса.
– Поклянись мне, – прогремел он, – поклянись, что Ледрю не был твоим любовником!..
Вот и настала трудная минута, настолько трудная, что Марианна почувствовала слабость. Она не умела лгать, а сейчас необходимо солгать тому, кого она любила превыше всего. Если она откажется дать требуемую клятву, он безжалостно отвергнет ее. Через несколько минут она покинет Трианон, изгнанная, как наскучившая невольница, ибо она знала, что в нем не будет места для снисхождения… Он уже терял терпение и грубо встряхивал ее.
– Давай! Клянись!.. Клянись или убирайся!
Нет, с этим она не могла согласиться. Нельзя же требовать от нее, чтобы она сама вырвала свое сердце. Мысленно попросив прощения у Бога, она закрыла глаза и простонала:
– Клянусь! Никогда он не был моим любовником.
– Этого недостаточно. Поклянись той великой любовью, которую ты якобы ко мне питаешь!
Сильная боль в запястьях вырвала у нее стон.
– Помилосердствуйте! Вы делаете мне больно!
– Тем лучше! Я хочу знать правду…
– Клянусь, что между нами никогда ничего не было. Я клянусь в этом любовью к вам!
– Берегись! Если ты лжешь, наша любовь умрет…
– Я не лгу! – закричала она в смятении. – Я люблю только вас… и никогда не любила этого юношу… У меня к нему только сострадание… и немного привязанности.
Наконец-то ужасные пальцы разжались, освобождая их жертву.
– Это хорошо! – только и сказал Император, глубоко вздохнув. – Помни, что ты поклялась!
На суеверной Корсике клятвам придают огромное значение и боятся мщения судьбы клятвопреступникам. Но испытание оказалось слишком сильным для Марианны. Лишившись поддержки жестоких рук, она беспомощно опустилась на пол, сотрясаясь от конвульсивных рыданий. Она была совершенно разбита и от пережитого страха, и от стыда за ложную клятву. Но она должна была так поступить как ради Наполеона, так и из-за бедного Ледрю…
С минуту Император оставался неподвижным, словно в оцепенении, возможно, прислушиваясь, как успокаивается беспорядочное биение его собственного сердца. Рука, которой он провел по лбу, слегка дрожала. Но внезапно до его сознания, очевидно, дошли раздававшиеся в комнате отчаянные рыдания. Опустив глаза, он увидел молодую женщину, почти распростершуюся у его ног, плакавшую так безнадежно, так жалобно, что овладевший им демон ревности вынужден был уступить. Он живо нагнулся, обнял ее, приподнял голову и принялся покрывать поцелуями залитое слезами лицо.
– Прости меня… Я грубиян, но я не могу вынести даже мысли, что кто-то другой касался тебя!.. Не плачь больше, mio dolce amor!.. С этим покончено! Я верю тебе…
– Это правда? – промолвила она. – О! Мне надо верить… иначе я умру от горя! Я не смогу вынести…
Внезапно прозвучал его смех, такой юный, такой радостный, какой иногда следовал за приступами гнева.
– Ты имеешь право умереть только от любви. Пойдем… Надо загладить все это.
Он помог ей подняться, затем, крепко прижав к себе, тихонько увлек к кровати. Марианна почти бессознательно подчинилась. Он был, впрочем, прав: только в любви они вновь станут такими, какими были до прибытия курьера из Мадрида. Глубоко вздохнув, она закрыла глаза, когда спина ее коснулась шелка стеганого одеяла.
Позже, выплыв из блаженного оцепенения, Марианна увидела, что Наполеон, опершись на локоть, внимательно рассматривал широкий синяк, окружавший ее запястье. Догадавшись, о чем он думает, она хотела убрать руку, но он удержал ее и прижался губами к пострадавшему месту. Она ожидала услышать слова сожаления, но он удовольствовался тем, что прошептал:
– Обещай мне, что ты никогда больше не будешь пытаться увидеть этого юношу!
– Как! Вы еще опасаетесь…
– Нисколько! Но я не хочу, чтобы ты его видела… Есть вещи более могущественные, чем самая глубокая любовь.
Она печально улыбнулась. Какой он ужасный человек и как трудно по-настоящему понять его!.. В то время как он сам готовится к новой женитьбе, он требует от своей возлюбленной, чтобы она порвала все связи с мужчиной, виновным только в том, что любит ее. Она уже готова была примириться с этой мыслью, как вдруг у нее возникла одна идея. Ничто даром не дается! На этот раз она согласится, только пойдя на сделку.
– Я обещаю, – сказала она очень ласково, – но при одном условии…
Мгновенно насторожившись, он слегка отодвинулся.
– Условии? Каком?
– Чтобы вы исправили зло, которое я невольно причинила. Воспрепятствуйте его возвращению в эту ужасную Испанию, где он будет убит ни за что на земле, которую он не знает и не может понять. Пошлите его к барону Сюркуфу. С одним словом, написанным вашей рукой, корсару не составит никакого труда простить его и принять. Он вновь обретет море, любимую жизнь, человека, которому он служил с такой радостью, и гораздо скорее забудет меня!
Наступила тишина, затем Наполеон улыбнулся. Медленно и нежно он потянул Марианну за ухо.
– Бывают моменты, когда мне стыдно за себя, carissima mia, и когда я говорю себе, что не достоин тебя. Конечно, я обещаю! Он не вернется в Испанию.
Садясь двумя часами позже ужинать, Марианна обнаружила около своего прибора зеленый кожаный футляр с императорским гербом, в котором лежали два широких браслета чеканного золота, украшенных тонкой сеткой мелких жемчужин, но на другой день, когда она осторожно попыталась получить какие-нибудь новости о Жане Ледрю, она узнала, что он на рассвете покинул дворец в закрытой карете и в неизвестном направлении.
Она почувствовала легкую грусть, но ведь она связана обещанием, да и, в сущности, это было в ее интересах: единственное облачко, угрожавшее омрачить считаные дни счастья, растаяло. Она могла спокойно смаковать последние восхитительные часы. А их осталось так мало!
Прощальным вечером убитой горем Марианне ценой невероятных усилий удавалось улыбаться. К обеду, который они в последний раз проведут вдвоем, она одевалась с особой тщательностью, стараясь как никогда подчеркнуть свою красоту. Бледно-розовое шелковое платье сидело как влитое. Грудь и плечи, подобно роскошному букету, возвышались над расшитым серебром корсажем. Ни одно украшение не портило чистой линии шеи, над которой высокий шиньон удерживался серебряной лентой. Но под ее потемневшими веками сверкали с трудом удерживаемые слезы.
В первый раз еда продолжалась дольше обычного. Наполеону, похоже, самому хотелось растянуть уходящие мгновения близости. Когда наконец они поднялись из-за стола, он взял руку Марианны и нежно поцеловал.
– Ты споешь для меня? Только для меня одного?
Она взглядом выразила согласие и, опираясь о его руку, направилась к музыкальному салону. Там он заботливо усадил ее перед золоченым клавесином, но вместо того, чтобы расположиться в кресле, остался позади нее, положив руки на плечи молодой женщине.
– Пой! – приказал он тихо.
Почему же в эту мучительную минуту Марианна выбрала печальный романс, которым Мария-Антуанетта в этом же самом Трианоне выражала свое томление по тайно любимому красавцу-шведу?
Верните друга мне, прошу лишь об одном.Его любовь во мне, а вера моя в нем…
Передаваемые ее теплым голосом слова сожаления и любви наполнялись такой пронизывающей болью, что на последней ноте мелодия оборвалась… Марианна опустила голову. Но руки на ее плечах сделались твердыми, властными.
– Не плачь! – скомандовал Наполеон. – Я запрещаю тебе плакать!
– Я… не могу удержаться! Это сильнее меня.
– Ты не имеешь права! Я тебе уже говорил об этом: мне нужна женщина, которая народит мне детей!.. Будь она прекрасна или безобразна, не имеет значения, лишь бы она подарила мне упитанного мальчишку! Я дам ей то, что полагается и подобает ее званию, но ты… ты останешься моим убежищем. Нет, не оборачивайся! Не пытайся посмотреть на меня! Я хочу, чтобы ты верила мне, как я верю тебе!.. Она никогда не получит того, что я дал тебе и дам еще. Ты будешь моими глазами, моими ушами… моей звездой, наконец!
Взволнованная Марианна закрыла глаза и прижалась к Наполеону.
Его руки на ее плечах оживились. Они стали нежно ласкать обнаженную кожу, спускаясь к груди… Глубокая тишина, прерываемая только взволнованным дыханием Марианны, окутала хорошо натопленный уютный салон.
– Пойдем, – севшим голосом проговорил Наполеон. – Нам осталась одна ночь!
На другой день ранним утром закрытая карета покинула Трианон, галопом отвозя Марианну в Париж. На сей раз молодая женщина ехала одна, но во избежание риска повторения недавнего приключения у Сен-Клу взвод драгун сопровождал ее до заставы Пасси.
Никогда еще у Марианны не было так тяжело на сердце. Плотно укутавшись в свое просторное манто, она отсутствующим взглядом провожала проплывавший мимо зимний пейзаж. Утро было таким холодным, таким серым! Казалось, что из мира исчезла всякая радость.
Она прекрасно понимала, что между Наполеоном и ею не все кончено, наоборот, он поклялся, что связывающие их узы стали отныне слишком крепкими, чтобы что-то могло их разорвать, даже вынужденный брак, в который он должен вступить. Однако Марианна не могла избавиться от мысли, что больше никогда не придется провести время, как в эти несколько дней. Их любовь, разгоревшаяся на свободе ярким пламенем, должна будет уйти в подполье. Ибо как бы ни сильна была страсть, соединившая их с Наполеоном, отныне над ними нависли еще неясные очертания женщины, которая официально получит все права на Императора. И Марианна, охваченная страхом и ревностью, невольно дрожала при мысли о том, как пойдут дела, если у Марии-Луизы окажется хотя бы часть неотразимого очарования несчастной Марии-Антуанетты. Что, если она похожа на красавицу-тетку, высокомерную и обворожительную, из-за которой столько мужчин готовы были принять смерть? Если он полюбит ее? Он так чувствителен к женскому очарованию. Марианна раздраженно вытерла слезы, сами собой катившиеся по лицу. Теперь ей захотелось поскорее увидеть Фортюнэ Гамелен и своего друга Жоливаля. В данный момент они были для нее единственной реальностью. И сейчас она как никогда чувствовала потребность в тепле и участии. Вызвав в памяти уютный светлый салон Фортюнэ, где скоро для нее задымится ароматный утренний кофе, умело приготовленный Жонасом, Марианна почувствовала, что у нее немного отлегло от сердца.
Карета спустилась с холма Сен-Клу в направлении моста. За ртутной лентой Сены, за деревьями леса молодая женщина увидела возникающие из тумана синие крыши Парижа, над которыми вздымались султаны беловатого дыма. Впервые ее поразила необъятность великого города. Париж распростерся у ее ног, как большое послушное животное. И внезапно ее охватило непреодолимое желание покорить это молчаливое чудовище, заставить его кричать от восторга сильней, чем оно будет кричать при появлении на его улицах ее соперницы.
Победить Париж, пленить Париж, а после него и всю Францию и гигантскую Империю, разве это не вдохновляющая перспектива, способная заглушать самое жестокое горе? Через несколько недель Марианна даст свой первый бой восприимчивому и ожесточенному городу, в котором она ощущала кипение жизни, как крови в собственных жилах. Она не может терять ни минуты времени, так необходимого для подготовки к этой битве.
Охваченная внезапной торопливостью, она нагнулась и постучала в маленькое окошко, позволявшее общаться с кучером.
– Быстрей! – бросила она ему. – Я спешу!
На мосту Сен-Клу лошадь перешла в галоп, а за заставой Пасси, когда драгуны исчезли в утреннем тумане, карета с императорским гербом во весь опор понеслась к Парижу, словно дело шло о начале штурма.
Этим же вечером на всех стенах столицы было расклеено объявление:
«Состоится бракосочетание Его Величества Императора Наполеона, короля Италии, протектора Рейнской и Швейцарской Конфедераций, с Ее Императорским и Королевским Высочеством госпожой эрцгерцогиней Марией-Луизой, дочерью Его Величества императора Франца, короля Богемии и Венгрии».
Не было больше возврата к прошлому. Судьба вступила в действие, и, в то время как Марианна в компании с Госсеком бесконечно репетировала арию из «Нина, или Безумная от любви», те, кто должны были отправиться в Вену, чтобы сопровождать невесту: сестра Наполеона, Каролина Мюрат, королева Неаполя, великая герцогиня Берг и маршал Бертье, уже готовили чемоданы в дорогу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100