Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV
Призрак Лилльской улицы

Серым ненастным днем, под давно забывшим, как выглядит солнце, небом портал особняка выглядел особенно мрачным между полинялыми, выщербленными стенами. Из всех щелей торчали пучки жухлой травы, семена которой были занесены ветром, а внизу, у входа, даже камни мостовой разошлись под напором буйной растительности.
Опираясь на руку Фортюнэ, с закрытым густой вуалью лицом, Марианна полными слез глазами разглядывала старый дом, где вспыхнул огонек ее жизни, откуда рука об руку ее отец и мать ушли на смерть. Она решила посетить его сама, до того как его захватят архитекторы, потому что ей казалось, что только она имеет право нарушить тишину, уже столько лет царившую в особняке д'Ассельна. Прежде чем он по мановению волшебной палочки обретет новую жизнь, Марианна хотела увидеть его в запустении и одиночестве, но оказалось, что это зрелище стало для нее мучительным. Оно о стольком говорило!..
Не будь Террора, вся ее юность прошла бы в этой старой обители, в чьих благородных пропорциях, в полуразбитых гербах на арке портала ощущалось великолепие времен Короля-Солнца, или в старом замке в Оверни, который она, возможно, никогда не увидит. Ее жизнь потечет по иному руслу, но будет ли она более счастлива? Кто может знать сейчас, что произойдет с Марианной д'Ассельна де Вилленев, если… Но таких «если» предстояло еще слишком много!
Позади себя Марианна услышала Аркадиуса де Жоливаля, дающего распоряжения кучеру. Она сделала несколько шагов к дому, не решаясь воспользоваться ключами, которые она обнаружила после пробуждения. Напротив безмолвного портала величественный, роскошный особняк отличался кипучей деятельностью, резко контрастирующей с запущенностью его соседа. Повсюду виднелись слуги, челядь подметала двор и тротуары, чистила посуду, выбивала ковры. По просторному двору, в глубине которого возвышалось внушительное строение в египетском стиле, взад-вперед сновали люди, особенно военные, пешие и конные. Когда Марианна, раздраженная непрерывным шумом, обернулась с нахмуренными бровями в ту сторону, Аркадиус заявил:
– Вам попались шумные соседи, по крайней мере, пока они в Париже. Этот особняк принадлежит Богарне. Принц Евгений, вице-король Италии, в данный момент находится здесь. Вчера, 29 января 1810 года, тут был прием и бал. У принца Евгения двери всегда широко открыты, и Император тоже был. А сегодня у прислуги есть работа! Отсюда и шум. Но когда он вернется в Милан, у вас будет спокойней. Император очень любит его! – добавил он, прекрасно зная, что это лучший способ успокоить его юную приятельницу.
И действительно, улыбка тронула ее губы.
– Бог с ним, раз Император так любит его. Однако войдем. Здесь холодно!
Она вынула из муфты большие ключи и протянула Жоливалю. Тот подошел к маленькой калитке недалеко от главного входа.
– Не так-то просто будет открыть ее, – сказал он. – Если эту дверь не открывали столько лет, набухшие створки и заржавевшие петли окажут серьезное сопротивление.
Вставив ключ, он напряг все силы, чтобы провернуть его, но он пошел как по маслу, замок щелкнул, и калитка легко и бесшумно отворилась.
– Похоже, что кто-то позаботился смазать замок, – заметил он удивленно. – Во всяком случае, дверь ходит так, словно ею пользовались каждый день… Кто мог ходить сюда?
– Не знаю! – заметно нервничая, ответила Марианна. – Войдем!
Парадный двор открылся во всем своем запустении. В глубине, окруженный замшелыми служебными постройками, высился классический фасад благородных форм с темными проемами выбитых окон, с позеленевшими камнями, хранящими кое-где следы пуль, и полуразрушенной лестницей. В траве валялись без голов охранявшие ее когда-то каменные львы. Всевозможные обломки устилали землю, а почерневшая с правой стороны часть стены с пилястрами безмолвно поведала о начинавшемся пожаре, безусловно, том, который учинил аббат де Шазей перед бегством. Запущенная растительность, предоставленная себе, постаралась по возможности укрыть нищету этого выпотрошенного дома. Робкий плющ оплел резную дубовую дверь, словно сама природа, даря это хрупкое украшение, пыталась утешить разрушенные камни. Вдруг из-за погнутой решетки выскочил черный кот, промчался по двору и исчез в зияющем проломе ворот бывшей конюшни.
Суеверная, как истинная креолка, Фортюнэ вздрогнула, крепче сжала руку Марианны и вздохнула:
– Персье и Фонтену будет над чем потрудиться! Какой разгром! Я начинаю думать, что Наполеон сделал вам довольно странный подарок!
– Никакой другой не мог бы доставить мне большей радости! – резко ответила Марианна. – Даже… изумруды – ничто перед этим старым особняком.
– Не будем преувеличивать, – успокаивающим тоном заметил Аркадиус. – Потребуется не так уж много стараний и труда, чтобы очень скоро привести все в порядок. Повреждения производят впечатление, но они не глубоки. Заглянем внутрь.
Он подал руку Марианне, чтобы помочь подняться по выщербленной лестнице, затем оказал такую же услугу следовавшей за нею м-м Гамелен.
Резная дверь открылась с такой же легкостью, как и калитка. Аркадиус нахмурил брови.
– Кто же мог ухаживать за замками, когда все в таком запустении? – пробормотал он.
Но Марианна не слышала его. С бьющимся сердцем она вошла в просторный пустынный вестибюль. Мебели не осталось никакой. Побитые плитки пола были усеяны осколками украшавшего стены цветного мрамора. Сорванные с петель драгоценные расписные двери позволяли взгляду проникнуть в глубины этого дома, где все носило следы слепого, бессмысленного вандализма.
В столовой с оборванными обоями строгие поставцы, высокие лари и другая громоздкая мебель, которую не смогли вынести, являли обозрению свои проломленные ударами прикладов, заплесневелые от сырости панели и филенки. Часть барельефа с профилем Людовика XVI виднелась над камином из красного мрамора, наполненным золой, в которой поблескивали кусочки позолоченной бронзы, – остатки мебели, очевидно сжигавшейся здесь.
С порога следующего зала открылся еще больший разгром. Все лежало вверх тормашками. Клавесин с его драгоценной лакировкой представлял собой бесформенную груду, из которой торчали сломанные ножки и несколько клавиш из слоновой кости, шелковая обивка превратилась в грязные лохмотья, прилипшие к сохранившим позолоту кусочкам дерева. Только побитые деревянные панели… но внезапно Марианна вздрогнула. Ее расширившиеся глаза замерли. Выше камина, великолепный и необычный в своем одиночестве, чудесный мужской портрет царил над этим разором. Со смуглой кожей под напудренными волосами, темными жгучими глазами и волевым лицом, с рукой на бедре, гордый и изящный в пышной форме полковника королевских войск на затянутом дымом фоне поля битвы, он убеждал в том, что моделью художнику мог быть только мужчина редкого обаяния, и Фортюнэ, следовавшая за Марианной, воскликнула:
– О, какой красавец!
– Это мой отец! – выдохнула Марианна севшим голосом.
Все трое замерли, с ногами в пыли, с глазами, прикованными к насмешливому, необыкновенно живому взгляду портрета. Для Марианны в этой встрече было что-то мучительное. До сих пор отец оставался в ее представлении только обрамленной жемчужинами потускневшей миниатюрой, изображавшей элегантного мужчину со скептической улыбкой, немного пресыщенного, очень изысканного, на которого она смотрела с затаенной нежностью, как на любимого героя романа. Но надменный воитель с портрета растрогал ее до самых сокровенных глубин души, потому что в его смелых чертах она узнавала свои. Как она походила на него выдающимися скулами, несколько вытянутым разрезом насмешливых глаз, в которых читался вызов, чувственным, несколько большим ртом с упрямо выдвинутым вперед подбородком! Как он стал внезапно близок ей, этот отец, которого она по-настоящему никогда не знала! Жоливаль нарушил очарование.
– Вы действительно его дочь, – сказал он задумчиво. – Он не мог быть намного старше вас, когда писался этот портрет. Я никогда не встречал такого красивого мужчину и к тому же такого мужественного! Но кто мог повесить портрет здесь? Смотрите… – И Жоливаль провел затянутым в серую замшу пальцем по позолоченной раме. – Ни грамма пыли! А между тем все здесь…
Он хотел закончить свою мысль круговым движением руки, демонстрирующим опустошение большого зала, но остановился на полпути. На верхнем этаже раздался треск паркета под чьими-то шагами.
– Но… там кто-то есть? – прошептала Марианна.
– Пойду посмотрю, – ответил Аркадиус.
Он подбежал к открывавшей свой широкий пролет лестнице и с легкостью танцора взлетел через две ступеньки наверх. Оставшиеся в зале женщины переглянулись, но нарушить тишину не решились. У Марианны было странное ощущение. Она чувствовала, что этот израненный опустелый дом, где властвовал только портрет, несмотря на все, продолжал жить жизнью непонятной, может быть, скрытной. Она разрывалась между двумя противоположными желаниями: усесться здесь, прямо на пыльном полу, чтобы ожидать бог знает чего, или же убежать, закрыть за собой легко открывшуюся дверь и никогда не возвращаться сюда. Мысль о том, что скоро рабочие своим шумом нарушат тишину этого своеобразного святилища, угнетала ее, как дурной поступок. Однако никто, кроме нее, не имел права пересечь этот порог, разбудить спящее эхо старого особняка. Этот дом, о котором она еще вчера даже не думала, вошел теперь в ее душу и плоть, и она хорошо понимала, что не сможет безболезненно расстаться с ним. Ее взгляд снова встретился со взглядом портрета, который, казалось, следил за нею с момента ее прихода, и она из глубины сердца направила ему немую молитву:
«Вы действительно хотите, скажите, вы действительно хотите, чтобы я вернулась сюда?.. Я уже так полюбила его! Я возвращу ему былое великолепие, вас снова будет окружать обстановка, достойная вас…»
Вдруг, словно дом захотел ответить ей, единственное целое в этом зале окно распахнулось под порывом ветра, Марианна подошла к нему, чтобы закрыть, и увидела, что оно выходит, как и другие, в небольшой сад, разбитый вокруг бассейна с позеленевшей стоячей водой, в центре которого задумался каменный амур с почерневшим носом, обнимавший большого дельфина, уже много лет не испускавшего воды. И вот, именно в этот момент, изливавшиеся дождем тучи разошлись и пропустили бледный, нежный луч солнца, который приласкал щеки амура, обнаружив его полную тайн улыбку.
И не зная, собственно, почему, Марианна почувствовала себя умиротворенной и ободренной. К тому же и Аркадиус вернулся.
– Никого нет, – сказал он. – Без сомнения, это крыса.
– Или треснула деревянная панель, – поправила его Фортюнэ, дрожавшая от холода под своими мехами. – Здесь так сыро! Вы уверены, что хотите тут жить, Марианна?
– Конечно, – радостно воскликнула молодая женщина, – и чем скорее, тем лучше. Я попрошу архитектора сделать все по возможности быстрее. Они должны скоро прийти, я думаю.
В первый раз она возвысила голос, словно официально утверждая свое право нарушить тишину. Его теплый звон торжествующе разнесся по анфиладе пустых комнат. Она улыбнулась Фортюнэ.
– Возвратимся, – предложила она, – вы до смерти замерзли. Ветер гуляет здесь, как на улице…
– А остальные этажи вы не будете смотреть? – спросил Жоливаль. – Должен сказать, что там полнейшая пустота. За исключением стен, которые не могли уворовать, и золы в каминах, не осталось абсолютно ничего!
– Тогда я предпочитаю не смотреть. Это слишком печально. Я хочу, чтобы этот дом вновь обрел свою душу.
Взглянув на портрет, она замолчала, чувствуя, что сказала глупость. Душа дома была здесь, перед нею, горделиво улыбаясь на фоне апокалиптического разгрома. Надо было только залечить его тело, воссоздать прошлое.
Снаружи доносился стук копыт лошадей, нетерпеливо приплясывавших на мостовой. Крик разносчика, в свою очередь, разбудил эхо прежней улицы Бурбон. Это был зов самой жизни и настоящего, сулившего Марианне столько радости. Под защитой любви Наполеона она будет жить здесь единственной хозяйкой, свободной поступать по своему усмотрению. Свободной! Прекрасное слово!
Тогда как в это же самое время она могла быть похороненной деспотичным мужем в глуши английской деревни, имея единственными подругами скуку и сожаление! Впервые у нее мелькнула мысль, что ей, пожалуй, повезло.
Она нежно взяла под руку Фортюнэ и увлекла ее к выходу, не забыв бросить ласковый прощальный взгляд портрету.
– Пойдемте, – сказала она с оживлением. – Выпьем по большой чашке горячего чая. Это единственное, чего я в данный момент хочу. Вы хорошо запрете, мой друг, не так ли?
– Будьте спокойны, – смеясь, ответил «греческий князь». – Было бы очень жаль, если бы у вас украли хоть один порыв ветра!
В хорошем настроении они покинули особняк и сели в карету, чтобы возвращаться к м-м Гамелен.
Шарль Персье и Леонар Фонтен, которых можно было назвать близнецами императорского декорирования, долгие годы демонстрировали такой прочный союз, что по сравнению с ними Кастро и Поллукс или Орест и Пилад показались бы смертельными врагами. Они познакомились в мастерской их общего учителя, Пейра, но после того, как Шарль Персье получил в 1785 году Гран-при в Риме, а Леонар Фонтен Вторую премию в 1786-м, они встретились под приморскими соснами виллы Медичи и с тех пор не разлучались. Это именно они вдвоем затеяли реконструкцию Парижа по вкусу Наполеона и, как не было ни одного ордера Персье без грифа Фонтена, так не было и ни одного акта Фонтена без печати Персье. И поскольку, не считая двухлетней разницы, они были ровесниками, хотя один родился в Париже, а другой увидел свет в Понтуазе, они в повседневной жизни прекрасно играли роль неразлучных братьев.
И вот этот в высшей степени представительный тандем французского искусства времен Империи появился вскоре после полудня в дверях салона Фортюнэ, салона, никогда не бывавшего таким пустынным. Наполеон хотел этого, любезная хозяйка сочла должным не протестовать. Кроме Госсека, никто в этот день не переступил ее порог.
Оба архитектора приветствовали дам с изысканной вежливостью и сообщили Марианне, что они были сегодня на Лилльской улице, чтобы посмотреть, как обстоят дела.
– Его Величество Император, – добавил Шарль Персье, – поставил нас в известность, что работы должны быть произведены таким образом, чтобы вы, мадемуазель, могли войти во владение домом в кратчайший срок. Так что нам нельзя терять времени. Тем более что особняку нанесен большой ущерб.
– Мы также, – взял слово Персье, – позволили себе уже сейчас принести вас несколько проектов планировки, которые мы подготовили на всякий случай, просто ради удовольствия запечатлеть некоторые идеи, на наш взгляд, отлично подходящие этому старому дому.
Глаза Марианны во время выступления этого хорошо спевшегося дуэта перебегали с одного на другого, с малыша Персье на великана Фонтена, пока не остановились на свитке бумаг, одна из которых уже была развернута на столе. Она мельком увидела мебель в римском стиле, помпейской фризы, алебастр, позолоченных орлов и победные эмблемы.
– Господа, – начала она мягко, стараясь подчеркнуть легкий иностранный акцент, который мог бы подтвердить ее венецианское происхождение, – можете ли вы ответить на один вопрос?
– Какой?
– Существуют ли какие-нибудь документы, устанавливающие, каким был особняк д'Ассельна перед Революцией?
Оба архитектора переглянулись с плохо скрытым беспокойством.
Они знали, что должны будут работать для одной итальянской певицы, пока еще неизвестной, но ожидающей самого высокого признания, певицы, которая могла быть только последним любовным капризом Императора. И они ждали встречи с особой капризной, может быть, взбалмошной, которую нелегко будет удовлетворить. Начало беседы, похоже, подтверждало их опасения. Персье покашлял, чтобы прочистить горло.
– Для внешнего оформления мы, безусловно, найдем документы, а вот для внутреннего… Но почему, мадемуазель, вас так интересуют эти документы?
Марианна прекрасно поняла, что кроется за этими словами: чего ради первозданное состояние старого французского особняка может интересовать эту дочь Италии? Она поощряюще улыбнулась им.
– Потому что я хочу, чтобы мой дом был по возможности таким, как до беспорядков. Все, что вы мне тут показываете, очень красиво и соблазнительно, но это не то, чего я желаю. Пусть особняк обретет свой прежний вид, и больше ничего!
Персье и Фонтен дружно воздели руки горе, как танцоры в тщательно отделанной фигуре балета.
– Восстановить стиль Людовика XIV или XV? Но, мадемуазель, позвольте заметить, что это вышло из моды, – сказал Фонтен укоризненным тоном. – Такого больше не делают, это старье в обществе не ценится. Его Величество Император считает необходимым…
– Его Величество прежде всего считает необходимым удовлетворять мои желания, – мягко прервала его Марианна. – Я прекрасно понимаю, что восстановить внутреннее убранство в первозданном виде невозможно, так как мы не знаем, как оно выглядело, но я думаю, что вам достаточно сделать все в соответствии со стилем дома и особенно, особенно в духе висящего в зале портрета.
Наступило молчание, такое глубокое, что Фортюнэ зашевелилась в своем кресле.
– Портрет? – спросил Фонтен. – Какой портрет?
– Да как же, портрет мо…
Мариана спохватилась. Она чуть не сказала «портрет моего отца», а певица Мария-Стэлла не могла иметь ничего общего с семьей д'Ассельна. Она глубоко вздохнула и быстро заговорила:
– Великолепный портрет мужчины, который мы видели сегодня утром – мои друзья и я – над камином в зале. Мужчина – в костюме королевского офицера.
– Мадемуазель, – хором ответили оба архитектора – уверяем вас, что мы не видели никакого портрета.
– Но ведь я еще не потеряла рассудок! – теряя терпение, вскричала Марианна.
Она не понимала, почему эти люди не хотели говорить о портрете. В волнении она обернулась к м-м Гамелен.
– Подтвердите, дорогая, что вы тоже его видели.
– Действительно, я его видела, – встревоженно сказала Фортюнэ. – И вы утверждаете, господа, что в том зале не было никакого портрета? Я ясно вижу его перед собой: удивительно красивый и благородный мужчина в форме королевского полковника.
– Клянемся честью, сударыня, – заверил Персье, – мы не видели его, поверьте, если бы мы там что-нибудь увидели, мы обязательно сказали бы вам. Все это достойно удивления. Подумать только: портрет один в опустошенном доме.
– Однако он был там, – упрямо настаивала Марианна.
– Да, он был там, – раздался позади нее голос Жоливаля, – но теперь его нет!
Аркадиус, исчезнувший сразу после полудня, вошел в салон. Персье и Фонтен уже спрашивали себя, не попали ли они к помешанным, облегченно вздохнули и с признательностью обернулись к этой неожиданной поддержке. Тем временем Аркадиус, как всегда любезный, поцеловал руки хозяйке дома и Марианне.
– Очевидно, кто-то унес его, – беззаботно воскликнул он. – Господа, вы уже договорились с… синьориной Марией-Стэллой?
– То есть… гм… Еще нет! Эта история с портретом…
– Не принимайте ее во внимание, – печально сказала Марианна.
Она поняла, что Жоливаль желал бы поговорить без посторонних свидетелей. И ей хотелось только одного: увидеть, как уходят эти двое, впрочем, очень симпатичные, и остаться одной с друзьями. Она заставила себя улыбнуться и сказать беззаботным тоном.
– Учтите одно: мое желание увидеть особняк в его прежнем облике неизменно.
– В стиле прошлого века? – пробормотал Фонтен с притворным ужасом. – Вы действительно настаиваете?
– Да, я настаиваю безоговорочно. Я не хочу ничего другого. Постарайтесь вернуть особняку д'Ассельна его первоначальный вид, и я буду вам бесконечно признательна.
К этому нечего было добавить. Оба архитектора попрощались, заверив, что они сделают все возможное. Едва они исчезли за дверью, как Марианна бросилась к Аркадиусу.
– Что вы узнали о портрете моего отца?
– Что его больше нет на том месте, где мы его видели, бедное дитя. Ничего не сказав вам, я вернулся на Лилльскую улицу, где поджидал, пока не уехали архитекторы. Я хотел осмотреть дом снизу доверху, потому что кое-что показалось мне странным, в частности, эти легко открывавшиеся замки. И вот тогда я заметил, что портрет исчез.
– Но, в конце концов, что с ним могло случиться? Это же бессмысленно!.. Невероятно!
Горькое сожаление охватило Марианну. У нее появилось ощущение, что она действительно потеряла в эту минуту отца, которого раньше не знала и которого с такой радостью обрела сегодня утром… Оно было таким ужасным, это внезапное исчезновение.
– Я должна была сразу же забрать его, а не оставлять там, раз уж так неслыханно повезло. Но мне и в голову не приходило, что кто-то может прийти и забрать его! Ибо именно это и произошло, не так ли? Его украли!
Ломая руки, она металась по салону. С виду невозмутимый, Аркадиус не сводил с нее глаз.
– Украли?.. Может быть…
– Как это «может быть»?
– Не сердитесь. Я думаю, что особа, поместившая его в зале, просто забрала его назад. Видите ли, вместо того чтобы искать похитителя, надо, по-моему, попытаться найти того, кто повесил портрет среди подобного разгрома. Потому что, когда мы узнаем это, мы узнаем также, кто хранил его все эти годы.
Марианна ничего не ответила. Жоливаль сказал правду. Забыв огорчение, она размышляла. Ей вспомнился блеск полотна и рамы, их абсолютная чистота, резко выделявшаяся среди окружающей грязи… Да, в этом была какая-то тайна.
– Хотите, я поставлю в известность министра полиции? – предложила Фортюнэ. – Он проведет расследование и, ручаюсь, очень скоро вернет вам этот портрет.
– Нет… благодарю, я не нуждаюсь в этом.
В чем она особенно не нуждалась, так это во вмешательстве слишком дотошного Фуше в близко касающееся ее дело. Ей представилось, как его ищейки бросаются на портрет отца и грязными ногтями калечат прекрасное изображение. Она повторила:
– Нет… действительно, я не нуждаюсь в этом. – Затем добавила: – Я предпочитаю вести розыски в одиночку.
Внезапно она приняла решение.
– Дорогой Жоливаль, – сказала она спокойно, – этой ночью мы вернемся на Лилльскую улицу… по возможности тайно.
– Ночью на Лилльскую улицу, – запротестовала Фортюнэ, – что за выдумки? Что вы хотите там делать?
– Можно подумать, что в этом старом особняке завелось привидение. А привидения предпочитают появляться ночью.
– Вы думаете, кто-нибудь придет в дом?
– Или прячется в нем!
Пока она говорила, у нее промелькнула интересная мысль. Скорее воспоминание, очень смутное, но с каждым мгновением обретавшее четкость. Несколько фраз, услышанных тогда, в детстве. Тетка Эллис неоднократно рассказывала одиссею, пережитую совсем маленькой Марианной с аббатом де Шазеем после того, как он нашел ее брошенной в особняке, где секционеры арестовали ее родителей. Аббат тогда жил на Лилльской улице в одном из тайных убежищ, которые принято было устраивать во многих особняках и замках аристократов, чтобы укрывать там непокорных священников.
– Это так! – закончила она вслух свои размышления. – Кто-то должен скрываться в доме!
– Да не может быть! – возразил Жоливаль. – Я все осмотрел, как уже говорил вам, от подвала до крыши.
Однако он очень внимательно выслушал историю аббата де Шазея.
К несчастью, Марианна не знала, где именно находится тайник, о котором шла речь. Был ли он в подвале, или на чердаке, или просто в одной из стен? Аббат никогда, то ли по рассеянности, то ли сознательно, не уточнял этого.
– Раз так, нам, возможно, придется долго искать… Некоторые из таких убежищ, бывшие на волосок от разоблачения, так и остались ненайденными. Надо будет простучать стены и потолки.
– В любом случае никто не мог бы долго жить в таком тайнике, не получая помощи извне. Ведь надо же есть, дышать, удовлетворять все требования повседневной жизни, – сказала Марианна.
Фортюнэ со вздохом вытянулась на покрытом муаром шезлонге и, позевывая, стала расправлять свое красное кашемировое платье.
– А у вас нет ощущения, что вы сочиняете роман, вы оба? – с легкой иронией сказала она. – Я думаю, что из-за долгого запустения особняк мог стать убежищем какого-нибудь горемыки, нашедшего приют в его стенах, и наше вторжение, а затем архитекторов, спугнуло его, вот и все!
– А портрет? – по-прежнему серьезно спросила Марианна.
– Возможно, он нашел его на чердаке, где-нибудь в углу, что объясняет, почему он избежал уничтожения. Поскольку это была единственная сохранившаяся красивая вещь, он делил с ним свое одиночество, и, когда сегодня его владения оказались под угрозой, он попросту убрался, захватив то, что он привык считать своей собственностью. Я искренне верю, Марианна, что единственно правильный путь, если вы хотите вернуть вашу картину, – уведомить Фуше. Нельзя незамеченным разгуливать по Парижу с картиной таких размеров под мышкой. Так я обращусь к нему? Мы с ним добрые друзья.
Можно было бы поинтересоваться, а кто не имел чести быть другом очаровательной Фортюнэ, но Марианне было не до этого. Она и теперь отказалась от помощи Фуше. Внутренний голос убеждал ее, против всякой очевидности, что дело здесь в другом, что такое простое и разумное объяснение подруги в данном случае не подходит. В особняке она чувствовала чье-то присутствие, которое она прежде связывала с магнетической силой портрета, а теперь убедилась в противном. Она вспомнила услышанные на верхнем этаже шаги. Аркадиус пришел к выводу, что там была крыса. Но крыса ли?.. Она не могла избавиться от мысли, что жилище ее отца таит в себе тайну. И эту тайну она должна раскрыть только сама. Или, в крайнем случае, с помощью Аркадиуса. И она снова повернулась к нему:
– Я повторяю: хотите вы пойти со мной этой ночью понаблюдать, что там происходит?
– Что за вопрос? – пожал плечами Жоливаль. – Я не только не позволю ни за что в мире идти вам одной в этот склеп, но и сам заинтригован этой необычной историей. Если вам угодно, мы отправимся в десять часов.
– На здоровье! – вздохнула Фортюнэ. – Мне кажется, дорогое дитя, вы обладаете неумеренной склонностью к авантюрам. Что касается меня, я, с вашего позволения, преспокойно останусь здесь. Во-первых, потому, что у меня нет никакого желания замерзать в пустом доме, во-вторых, кто-то должен же уведомить Императора, если вы попадете в одну из тех ловушек, к которым у вас, мне кажется, особое пристрастие… И я даже боюсь представить себе ту сцену, которую он мне закатит, если с вами когда-нибудь что-нибудь случится! – закончила она с притворным ужасом.
Конец вечера прошел сначала за ужином, затем в приготовлениях к ночной экспедиции. Марианна подумала было о той таинственной опасности, относительно которой предупреждал Язон Бофор, но сейчас же отвергла эту мысль. Ведь никто не мог предугадать, что Наполеон вернет ей жилище ее родителей. Нет, ничто, касающееся особняка, не может быть связано с опасениями американца… Но, видно, уж свыше было начертано, что Марианна не пойдет вечером с Аркадиусом искать приключений. Пробило три четверти десятого, и она встала с кресла, чтобы пойти переодеться в более подходящую для их предприятия одежду, когда Жонас, черный лакей Фортюнэ, появился и торжественно возгласил, что «монсеньер герцог Фриульский» просит принять его. Увлеченные разговором, ни Фортюнэ, ни Марианна, ни Аркадиус не услышали, как подъехала карета. Все трое растерянно переглянулись, но Фортюнэ тотчас спохватилась.
– Проси, – сказала она Жонасу, – милейший герцог расскажет нам новости из Тюильри.
Но главный церемониймейстер сделал больше того. Едва войдя в салон, он поцеловал руку Фортюнэ и радостно объявил Марианне:
– Я прибыл за вами, мадемуазель. Император требует вас.
– Неужели? О, я иду, я сейчас буду готова.
Она так обрадовалась возможности увидеть его сегодня вечером, – хотя никаких надежд на это не было, – что совершенно забыла об истории с исчезнувшим портретом. Торопясь поскорей увидеться с Наполеоном, она поспешила надеть красивое вышитое серебром платье из синего бархата, с глубоким декольте и отделанными кружевами короткими рукавами, натянула длинные белые перчатки и набросила сверху отороченный голубым песцом плащ с капюшоном. Она любила этот ансамбль и, посмотрев в зеркало, послала воздушный поцелуй своему сияющему от радости отражению. Затем она вприпрыжку побежала в салон, где Дюрок мирно пил кофе вместе с Фортюнэ и Аркадиусом. Он как раз говорил, и, поскольку речь шла об Императоре, Марианна приостановилась на пороге, чтобы услышать конец фразы.
– …после того как он побыл у Вандомской колонны, которую уже закончили, Император осмотрел Уркский канал. Он не останавливается ни на минуту.
– И он доволен? – спросила м-м Гамелен.
– Этими работами – да, но война в Испании остается его главной заботой. Дела там идут плохо. Солдаты терпят мучения, король Жозеф – брат Императора – беспомощен, маршалы устали и занимаются склоками между собой, в то время как гверильясы тревожат войска непрестанными стычками с помощью жестокого, враждебного населения… и англичан Веллингтона, которые прочно обосновались в стране.
– А много там наших войск? – нахмурившись, спросил Аркадиус.
– Около восьмидесяти тысяч. Сульт заменил Журдана на посту генерал-квартирмейстера. Себастьяни, Виктор и Мортье находятся в распоряжении короля Жозефа, тогда как Сюше и Жюно в настоящий момент вновь соединяются с армией Нея и Монбрена, которая готова вступить в Португалию…
Приход Марианны положил конец военному докладу Дюрока. Он улыбнулся молодой женщине и оставил чашку.
– Едем, раз вы готовы! Если я позволю втянуть себя в разговор, касающийся моей профессии, мы просидим до завтра.
– Я бы с удовольствием послушала дальше! Это очень интересно.
– Для таких очаровательных женщин – вряд ли. К тому же Император не любит ждать.
Марианна почувствовала себя немного неловко, поймав взгляд Жоливаля и вспомнив об их намеченной экспедиции. Впрочем, нельзя сказать, что дело так уж не терпит отлагательства.
– В другой раз, – с улыбкой сказала она ему. – Мы можем ехать, господин герцог.
Жоливаль криво усмехнулся, не переставая сосредоточенно помешивать ложечкой в голубой севрской чашке.
– Само собой разумеется, – ответил он. – Спешить некуда.


Когда невозмутимый Рустан отворил перед Марианной дверь кабинета Императора, Наполеон работал, сидя за большим письменным столом, и не поднял голову, даже когда дверь закрылась. Озадаченная молодая женщина смотрела на него, не зная, что ей делать. Ее порыв сразу угас. Она пришла с радостным нетерпением, увлеченная желанием, загоревшимся в ней при одном упоминании о возлюбленном. Она думала найти его в своей комнате, с таким же нетерпением ожидающим ее. Она готовилась броситься в объятия. Одним словом, она была готова к встрече с любимым человеком, а нашла… Императора!
Пытаясь скрыть свое разочарование, она присела в глубоком реверансе и ждала с опущенной головой.
– Поднимитесь, мадемуазель. Сейчас я буду к вашим услугам!
О, этот безликий, отрывистый и холодный голос! Сердце у Марианны болезненно сжалось, и она робко присела на канапе справа от камина, где она впервые увидела Фортюнэ. Там она и оставалась неподвижной, не смея шелохнуться, даже затаив дыхание. Тишина была такой глубокой, что скрип стремительного императорского пера по бумаге, казалось ей, создавал необычайный шум. Наполеон писал среди хаотического нагромождения раскрытых и закрытых папок. Вся комната была завалена бумагами. Свернутые карты лежали грудой в углу. Первый раз Марианна увидела его в форме. Первый раз ее пронзила мысль о тех громадных армиях, которыми он командовал.
На нем был короткий зеленовато-оливковый мундир полковника Стрелков Гвардии, которых он очень любил, но высокие форменные сапоги заменяли белые шелковые чулки и комнатные туфли с серебряными пряжками. Как всегда, его панталоны из белого кашемира носили чернильные пятна и следы от пера. Алая лента Почетного Легиона пересекала белый жилет, но особое внимание Марианны привлекли короткие пряди волос, прилипшие к влажному лбу, – свидетельство напряженного труда, и, несмотря на беспокойство, ее залила волна нежности к нему. Ее внезапно пронзило такое острое чувство любви, что она с трудом подавила желание обнять его за шею. Но, решительно, император не такой человек, как другие. Необходимо по его усмотрению сдерживать порывы, которые были бы такими естественными и приятными с простым смертным… «Нет, нелегко любить гиганта Истории!» – с ребяческим сожалением подумала Марианна.
Внезапно «гигант» бросил перо и поднял голову. Его ледяной взгляд впился в растерянные глаза молодой женщины.
– Итак, мадемуазель, – сказал он сухо, – похоже, что вам не нравится стиль моей эпохи? Вы желаете, судя по тому, что мне передали, воскресить роскошь века Людовика XIV?
Она ожидала чего угодно, кроме этого, и на мгновение потеряла способность говорить. Но гнев быстро вернул ей речь. Случайно, не собирается ли Наполеон диктовать ей не только поступки, но и вкусы? Однако, прекрасно понимая, как опасно вступать с ним в открытую борьбу, она сдержалась и даже улыбнулась. Это смешно, в конце концов: она приходит к нему, вся трепещущая от любви, а он говорит об архитектурном оформлении… Словно его раздражало главным образом то, что она не пылала восторгом перед введенным им стилем!
– Я никогда не говорила, что мне не нравится ваш стиль, сир, – сказала она тихо. – Я просто выразила пожелание, чтобы особняк д'Ассельна принял свой прежний вид.
– Кто вас надоумил, что, отдавая его вам, я имел в виду подобное воскрешение? Это должен быть дом знаменитой итальянской певицы, всецело преданной существующему строю. И речи не было о том, чтобы сделать из него храм ваших предков, мадемуазель. Вы забыли, что вы больше не Марианна д'Ассельна?
О, этот резкий, безжалостный тон! Почему в этом человеке уживаются два таких противоречивых существа? Почему Марианна полюбила его так страстно? Вся дрожа, с побелевшими губами, она поднялась.
– Какое бы имя Вашему Величеству ни угодно было мне дать, оно не заставит меня забыть, кто я. Я убила человека, защищая честь своего имени, сир. И вы не можете запретить мне сохранить любовь и уважение к родителям. Но, если я принадлежу вам телом и душой и вы не сомневаетесь в этом, это касается меня одной, – мои близкие принадлежат только мне!
– И мне тоже, представьте себе! Все французы в прошлом, настоящем и будущем принадлежат мне. Я имею в виду, что они все мои подданные. А вы слишком часто забываете о том, что я Император!
– Как забыть мне это? – с горечью сказала Марианна. – Ваше Величество не дает такой возможности! Что касается моих родителей…
– Я никоим образом не собираюсь мешать вам сдержанно оплакивать их, но вы должны понять, что у меня нет никакого снисхождения к подобным фанатикам королевского режима. Я испытываю большое желание отобрать у вас этот дом и дать взамен другой.
– Я не хочу никакого другого, сир. Пусть Ваше Величество отзовет архитекторов, если они считают себя оскорбленными такой старорежимной реставрацией, но оставьте этот дом мне. Особняк д'Ассельна, какой он есть: жалкий, разоренный, изуродованный, нравится мне больше самого роскошного жилища в Париже! Что же касается подданных короля, его дворянства… по-моему, Ваше Величество принадлежали к ним!
– Не дерзите, это не принесет вам никакой пользы, наоборот. Мне кажется, вы слишком переполнены кастовой гордыней, чтобы быть верной подданной! Я надеялся найти в вас больше почтительности и послушания. Знайте, что прежде всего я ценю в женщине кротость. Качество, которого вам так недостает.
– Моя прежняя жизнь не приучила меня к кротости, сир! Я глубоко сожалею, что могу этим разочаровать Ваше Величество, но я такая, какая есть. Я не могу переделать свою натуру.
– Даже для того, чтобы понравиться мне?
Он повысил голос. Какую игру играет Наполеон, откуда этот сарказм, почти враждебное отношение? Неужели он был до того деспотичен, что ему требовалась такая покорность, которая сделает ее слепой, глухой и немой? Ведь то, чего он хотел, было рабской покорностью наложницы из гарема! К несчастью, Марианна перед этим слишком много боролась за свое чисто женское достоинство. Она не покорится! Даже если придется разбить сердце, она не уступит. Не опуская глаза под пронзительным взглядом, она сказала с бесконечной нежностью:
– Даже ради этого, сир! Бог мне свидетель, однако, что я ничего больше не желаю так пламенно, как нравиться Вашему Величеству!
– Вы явно выбрали не ту дорогу, – усмехнулся он.
– Но только не ценой собственного достоинства! Если бы вы соблаговолили, сир, сказать мне, что вы желаете найти во мне покорное существо, простую рабыню, всегда согласную со всем, всегда трепещущую перед Вашим Величеством, я молила бы вас позволить мне покинуть Францию, как это намечалось. Ибо для меня подобная любовь – уже не любовь.
Он сделал два шага к ней и резким движением распустил бархатные завязки, удерживающие ее плащ. Тяжелая ткань соскользнула на пол. С минуту он созерцал ее, замершую перед ним. В мягком свете свечей ее прекрасные плечи и полуприкрытые груди золотились, как зрелые плоды в белокружевной корзине. Лицо ее под тяжелой копной темных волос было бледно, а расширившиеся зеленые глаза сверкали от мужественно удерживаемых слез. Ему достаточно было сделать одно движение, чтобы взять ее в свои объятия и избавить от мучений, ибо она была так прекрасна, что дух захватывало. Но в данный момент он находился в таком злобном состоянии, что никакое человеческое чувство не могло заставить его уязвленное самолюбие уступить. Она посмела противоречить ему! И это породило в нем жестокое желание сломить ее.
– А если я все-таки хочу, чтобы вы любили меня так? – спросил он, сверля ее безжалостным взглядом.
– Я не верю вам! Вы не можете требовать любви коленопреклоненной, испуганной, униженной… Только не вы!
Он пренебрег ее протестом, в котором было столько любви. Его горячие пальцы жестко охватили ее горло и поднялись вверх по тонкой шее.
– Что мне нравится в вас, – язвительно сказал он, – так это голос, равно как и красота. Вы великолепная певчая птичка с телом богини. Я хочу наслаждаться и тем и другим, оставив чувства в покое. Подождите в спальне. Раздевайтесь и ложитесь в постель. Я скоро приду.
Высокие скулы Марианны запылали, словно ей надавали пощечин. Она резко отступила, укрывая руками грудь. Мгновенно пересохшее горло не могло издать ни звука. Глаза горели от стыда. Она сразу вспомнила слышанные на улице Варенн сплетни: историю м-ль Дюрденуа, которую он отослал без единого слова после того, как заманил ее в свою постель; приключение маленькой невесты из Марселя, отправленной резким письмом восвояси под лживым предлогом; наконец, эта знаменитая польская графиня, которую он так помял, что она потеряла сознание, и он воспользовался этим, чтобы изнасиловать ее. К тому же спустя время он отправил ее в родную Польшу, чтобы произвести на свет божий ожидаемого ребенка. Неужели все это могло быть правдой? Марианна начала предполагать, что да. Во всяком случае, она ни за какую цену, даже за его любовь, не позволит так обращаться с нею. Любовь не дала ему такого права!
– Не рассчитывайте на это! – едва прошептала она сквозь сжатые, чтобы лучше удержать гнев, зубы. – Я отдалась вам, не зная, кто вы, потому что была поражена любовью, как ударом молнии. О! Как я вас любила! Как я была счастлива принадлежать вам! Вы могли требовать от меня что угодно, потому что я верила в вашу любовь! Но я не рабыня из гарема, которую ласкают, когда есть желание, и прогоняют ударом ноги, когда желание удовлетворено.
Заложив руки за спину, Наполеон выпрямился во весь свой рост. Челюсти его сжались, ноздри побелели от гнева.
– Вы отказываетесь принадлежать мне? Одумайтесь! Это тяжкое оскорбление!
– И тем не менее… я отказываюсь! – с усилием произнесла Марианна.
Она вдруг почувствовала себя беспредельно усталой. У нее было только одно желание: как можно скорей бежать из этой тихой, уютной комнаты, куда она совсем недавно пришла такой счастливой и где ей пришлось так страдать. Она хорошо понимала, что сразу поставила на карту всю свою жизнаь, что он имел на нее все права, но ни за что на свете она не согласилась бы на унизительную роль, которую он пытался ей навязать. Для этого она еще слишком любила его… Совсем тихо она добавила:
– Я отказываюсь… больше ради вас, чем ради себя, потому что я хочу еще иметь возможность любить вас! И затем… какое удовольствие получили бы вы от обладания инертным телом, до бесчувствия измученным печалью?
– Не ищите оправданий. Я полагал, что имею достаточно власти над вашими чувствами, чтобы вы согласились со мною!
– Да, но тогда нас объединяла любовь, которую вы сейчас убиваете!
Она прокричала это, ожесточенная разрывавшим ее сердце страданием. Она теперь пыталась найти его уязвимое место. Он не мог быть таким безжалостно гордым чудовищем, таким лишенным всякой чувствительности деспотом! У нее еще звучали в ушах его слова любви.
Но вдруг он отвернулся от нее, подошел к книжному шкафу и остался там стоять с руками за спиной.
– Хорошо, – сказал он сухо, – вы можете идти домой!
Мгновение она колебалась. Невыносимо, если они так расстанутся, поссорившись из-за пустяка! Слишком тяжело! У нее появилось желание подбежать к нему и сказать, что она отказывается от всего, чем он ее одарил, чтобы он взял обратно особняк и сделал с ним то, что хочет, но только пусть оставит ее при себе! Все, что угодно, только не потерять его, иметь возможность видеть и слышать его. Она сделала шаг к нему.
– Сир! – начала она упавшим голосом.
Но внезапно ей показалось, что полки с книгами исчезли и на их месте с потрясающей четкостью возник большой портрет на потрескавшейся стене. Она вновь увидела его гордые глаза и дерзкую улыбку! Дочь такого человека не может унизиться до того, чтобы вымаливать любовь, в которой ей отказывали. К тому же она услышала:
– Вы еще здесь?
Он по-прежнему стоял спиной к ней. Тогда Марианна медленно подняла свой плащ, перекинула его через руку и склонилась в глубоком реверансе.
– Прощайте… сир! – выдохнула она.
Когда она вышла, то пошла, глядя прямо перед собой, как сомнамбула, не заметив Рустана, озадаченно смотревшего на нее, даже не подумав укрыть плащом обнаженные плечи. Она была слишком оглушена горем, чтобы по-настоящему ощутить боль. Шок окутал ее покровом милосердия, постепенно уступавшим место подлинному страданию, острому и жестокому. Она совершенно не думала о том, что ей делать, что теперь произойдет… Нет, все стало ей абсолютно безразличным, все, кроме болезненного ожога, скрытого в глубине ее естества.
Она спускалась по лестнице, не отдавая себе в этом отчета, даже не обернувшись на зов чьего-то запыхавшегося голоса. Только когда Дюрок взял ее плащ, чтобы накинуть ей на плечи, она заметила его присутствие.
– Куда вы так спешите, мадемуазель? Не собираетесь же вы, я думаю, ехать одна глубокой ночью?
– Я?.. О, не знаю! Это не имеет значения.
– Как это «не имеет значения»?
– Я хочу сказать… Я могу спокойно вернуться пешком. Не беспокойтесь!
– Не говорите глупости! Вы даже не знаете дорогу. Вы заблудитесь. Постойте, возьмите это!
Он насильно всунул ей между пальцами платок, но она им не воспользовалась. И только когда главный церемониймейстер осторожно осушил ей щеки, она поняла, что плачет. Он заботливо помог ей сесть в карету, укрыл ноги меховой полостью и, после того как дал какие-то распоряжения кучеру, сел рядом с молодой женщиной.
Карета тронулась, но Марианна не шелохнулась. Она съежилась среди подушек, как раненое животное, ищущее только тишины и темноты. Глаза ее смотрели, не видя, как проплывает за окошком кареты ночной Париж. Дюрок долго наблюдал за своей спутницей. Заметив, что слезы снова начали медленно катиться по ее щекам и она не пытается их удержать, он сделал неловкую попытку утешить ее.
– Вам не стоит так отчаиваться, – прошептал он. – Император часто бывает строгим, но он не злой… Надо понять, что представляет собой Империя, которая раскинулась от Уэсана до Немана и от Дании до Гибралтара и держится на плечах одного-единственного человека.
Слова доходили до Марианны как сквозь туман. Для нее в понятии «гигантская империя» заключался только один смысл: она сотворила из своего хозяина спесивое чудовище и безжалостного самодержца. Тем временем Дюрок, возможно, ободренный глубоким вздохом Марианны, продолжал:
– Видите ли, пятую годовщину Коронации праздновали два месяца тому, а спустя пятнадцать дней Император развелся, чтобы укрепить эту корону, которая кажется ему еще недолговечной. Он пребывает в постоянном беспокойстве, потому что один, силой своей воли и гения, удерживает в единении неправдоподобную мозаику из народов. Его братья и сестры, поставленные им правителями, – бездарности, думающие только о своих собственных интересах и пренебрегающие интересами Империи. Подумайте о числе побед, потребовавшихся, чтобы скрепить все это, после того как итальянские походы сделали его Императором французов! Солнце Аустерлица взошло всего четыре года назад, а с тех пор, не считая битв в Испании, шесть грандиозных сражений: Йена, Ауэрштэд, Эйлау, Фридланд, Эсслинг, где он потерял маршала Ланна, своего лучшего друга, Ваграм, наконец, где он победил человека, на дочери которого теперь женится, потому что для сохранения Империи необходим наследник… даже если ради этого пришлось поступиться своим сердцем, ибо он любил жену. Император одинок против всех, между кокетничаньем одержимого странными идеями царя и ненавистью Англии, хватающей его, как злая собака, за ноги. Так что… прежде чем осуждать его, когда он пробудил в вас чувство возмущения, надо подумать обо всем этом! Он нуждается в понимании, а это не легко!
Он наконец умолк, может быть, устав от длинной тирады. Однако его защитительная речь, если она и нашла тропинку к сердцу Марианны, только отягчила ее печаль. Понять Наполеона? Но она только этого и хотела! И ему надо было позволить ей это. А он прогнал ее, вернув в безликую массу его подданных, из которой так недавно извлек.
Она взглянула на своего спутника, который, нагнувшись к ней, похоже, ожидал ответа, покачала печально головой и прошептала:
– Я хотела бы иметь право понять его, но он не желает этого!
Она снова забилась в угол, чтобы предаться своим грустным мыслям. Поскольку она упорно молчала, Дюрок вздохнул, поудобней устроился в своем углу и закрыл глаза. Должно быть, время остановилось. Оцепеневшая и неспособная здраво рассуждать, Марианна не обращала никакого внимания на дорогу. Тем не менее до ее сознания постепенно дошло, что они слишком долго находятся в пути. Нагнувшись к окошечку, она обнаружила, что карета едет по полю. Ночь была достаточно светлой, чтобы не вызвать у нее сомнения в этом. Повернувшись к Дюроку, Марианна спросила:
– Будьте добры, куда мы едем?
Внезапно разбуженный наперсник Наполеона вздрогнул и бросил на молодую женщину растерянный взгляд:
– Я… Что вы сказали?
– Я спросила, куда мы едем?
– Да, да, но… туда, куда я получил приказ вас отвезти!
Она поняла, что о разъяснении не могло быть и речи.
Он, возможно, и хотел сказать, но не смел. А вообще-то, это было совершенно безразлично Марианне. Очевидно, Наполеон решил убрать ее из Парижа, чтобы избавиться от нее навсегда. Ее, без сомнения, отвезут в какой-нибудь отдаленный замок, в тюрьму, где его легче будет забыть, чем в Париже. К тому же Император должен был решить, что женщина, удостоившаяся его внимания, не может быть заключена в обычную тюрьму. Но она не строила никаких иллюзий относительно своей участи, которая, впрочем, ее даже не интересовала. Позже, когда она немного оправится, она попытается взвесить свои возможности и желание продолжать борьбу.
Карета пересекла решетчатую ограду, попала, похоже, в парк и, проехав по мощеной аллее, остановилась наконец у ярко освещенного входа. Ошеломленная Марианна мельком увидела величественный перистиль с колоннами из розового мрамора, соединенными высокими витражами, великолепную планировку большого приземистого дворца, увенчанного мраморной балюстрадой, несколько комнат, пышно обставленных в лучшем стиле Империи, через которые ее провожал слуга в напудренном парике, с тяжелым канделябром в руке. Дюрок исчез еще в вестибюле, но она даже не заметила этого. Открылась дверь, за которой оказалась комната, обтянутая атласом цвета беж и фиолетовым бархатом. И… внезапно Марианна оказалась перед Наполеоном.
Сидя в кресле с ножками в виде львиных лап, он с насмешливой улыбкой смотрел на нее, явно забавляясь ее изумлением, тогда как она безуспешно пыталась собраться с мыслями. У нее появилось ощущение, что она сходит с ума. Только теперь она почувствовала, как смертельно устала: все тело ломило, ноги подкашивались. Даже не подумав о реверансе, она прислонилась к двери.
– Я хотела бы понять, – прошептала она только.
– Что? Как я смог оказаться здесь раньше тебя? Очень просто: Дюрок получил приказ подольше повозить тебя, прежде чем ехать в Трианон.
– Нет. Я хотела бы понять вас! Что вы от меня хотите в действительности?
Он поднялся, подошел к ней и хотел обнять, но она воспротивилась. На этот раз он был далек от того, чтобы рассердиться и только слегка улыбнулся.
– Испытание, Марианна, простое испытание! Я хотел знать, что ты за женщина в самом деле. Подумай, ведь я тебя едва знал. Ты упала мне с неба однажды вечером, как прекрасная звезда, но ты могла быть кем угодно: ловкой авантюристкой, куртизанкой, агентом принцев, преданной любовницей нашего дражайшего Талейрана… и ты должна признать, что последняя возможность была наиболее правдоподобной. Отсюда и испытание. Я должен был узнать, каков в действительности твой характер.
– Испытание, во время которого я могла умереть, – промолвила Марианна, еще слишком потрясенная, чтобы испытать облегчение.
Однако слова Дюрока мало-помалу пришли ей на память. Она поняла, что они нашли путь в ее сознании, и теперь она видит новыми глазами этого необыкновенного человека и в особенности его подлинное величие.
– Ты сердишься на меня, не так ли? Но это пройдет. Ты должна понять, что я имею право знать все о той, кого люблю.
– Значит вы… любите меня?
– Не сомневайся в этом ни на мгновение, – сказал он мягко. – Что касается меня… ты не представляешь, сколько женщин пытались послать с корыстными целями в мою постель. Все, кто меня окружает, пытаются подсунуть мне любовницу, чтобы иметь какую-нибудь выгоду. Даже члены моей семьи! Особенно члены моей семьи и особенно с тех пор, как я вынужден был развестись с Императрицей. Моя сестра Полина презентовала мне несколько недель назад одну из своих фрейлин, некую мадам де Мати, впрочем, очаровательную.
– И… она имела успех?
Он не мог удержаться от смеха, и, странное дело, именно его смех, молодой и задорный, развеял ревнивые подозрения Марианны лучше всяких слов.
– Да, – признался он, – вначале! Но я не знал тебя. Теперь все изменилось.
Он осторожно положил руки на плечи Марианне и привлек ее к себе. На этот раз она позволила это сделать, однако еще с некоторой напряженностью. Она изо всех сил стремилась постичь его, уловить стремительный ход его мыслей, восхищавший и пугавший ее. Она чувствовала, что ее любовь к нему не только не ослабела, но, наоборот, вышла из этого кошмара еще более сильной. Только он причинял ей такую боль!..
У нее было ощущение, словно она постепенно возвращается к жизни после тяжелой болезни. Она попыталась улыбнуться.
– Итак, – едва промолвила она, – я выдержала экзамен?
Он прижал ее к себе, сделав ей больно.
– Бесподобно! Ты заслужила быть корсиканкой! Хотя нет, ведь у тебя не рабская душа, гордая маленькая бывшая! Ты не двуличная, не корыстолюбивая, а только прямолинейна, искренна, честна. Если бы ты была такой, как я одно время опасался, ты капитулировала бы по всем пунктам, но ты не уступила ни на волосок! Между тем… ты не могла догадаться, как я прореагирую… именно ты, совершенно не знавшая меня! Я люблю тебя, Марианна, можешь быть уверена в этом и во всем остальном.
– Не только мой голос и тело?
– Дурочка!
Тогда наконец она сдалась. Наступила нервная разрядка. Вся дрожа, она плотно прижалась к нему, спрятав лицо в его плече, и зашлась в рыданиях, рыданиях наказанной и прощенной маленькой девочки, принесших ей облегчение. Наполеон терпеливо ждал, пока она успокоится, поглаживая ее поистине с братской нежностью. Он подвел ее к маленькому канапе и усадил, не отпуская от себя. Когда рыдания немного утихли, он стал шептать по-итальянски нежные слова, которые в первый раз произвели на нее такое впечатление. Мало-помалу его ласки и поцелуи успокоили ее. Наконец она освободилась от удерживавших ее рук и выпрямилась, вытирая глаза платком, которым наделил ее Дюрок.
– Простите меня! – пробормотала она. – Я такая недотепа.
– Может быть, если ты так думаешь. Но ты так прекрасна, что даже слезы не портят тебя.
Он подошел к маленькому сервированному к ужину столику и, достав из серебряного ведерка бутылку шампанского, наполнил два хрустальных фужера. Затем подал один Марианне.
– Теперь надо скрепить наше примирение. Мы снова начнем все сначала. Только на этот раз мы знаем, кто мы и почему любим друг друга. Пей, mio dolce amor, за наше счастье!
Они выпили, не спуская друг с друга глаз, затем Марианна со вздохом откинула голову на спинку канапе. Впервые она обратила внимание на то, что ее окружало: драгоценные обои, мебель из позолоченной бронзы или красного дерева, – все это убранство, великолепное и незнакомое. Как он сказал ей только что?.. Что это Трианон?
– А почему здесь? – спросила она. – К чему это путешествие, вся эта комедия?
– Тому есть особая причина. Я устроил себе небольшие каникулы… относительно, конечно. И остаюсь здесь на восемь дней, а ты будешь со мною.
– Восемь дней!
– Да, да. Тебе это кажется слишком долго? Успокойся, потом у тебя будет время на прослушивание у директора Оперы. Ты ангажирована авансом. Репетиции начнутся после твоего возвращения. Что касается твоего дома…
Он сделал паузу, и Марианна, не смея прервать ее, затаила дыхание. Что он скажет? Неужели повторится их недавний бессмысленный диспут? Он посмотрел на нее, затем, поцеловав кончики ее пальцев, спокойно закончил:
– Что касается твоего дома, Персье и Фонтен абсолютно не нуждаются в твоем присутствии, чтобы осуществлять работы. Будь спокойна, они получили приказ сделать все точно согласно твоим желаниям. Ты довольна?
Вместо ответа она подставила ему губы и, впервые осмелившись перейти на «ты», прошептала:
– Я люблю тебя!
– У тебя будет время повторить это, – заметил он между двумя поцелуями.
Поздно ночью треск обрушившегося в камине полена пробудил дремавшую Марианну. Приподнявшись на подушках, она отбросила назад мешавшую ей тяжелую массу волос и оперлась на локоть, чтобы посмотреть на спящего возлюбленного. Сон сразил его мгновенно, сразу после любви, и сейчас он раскинулся в постели в наготе греческого воина на поле битвы. В первый раз Марианну поразило совершенство его тела.
Вытянувшись так, он казался более высокого роста, чем был в действительности
type="note" l:href="#n_8">[8]
. Под матовой, цвета слоновой кости кожей, придававшей ему вид старинной мраморной статуи, рельефно выступали крепкие мускулы. У Наполеона были широкие плечи, почти безволосая грудь, очень высокая, руки и ноги соответствовали самым строгим канонам, а кисти, которым он уделял больше всего внимания, не могли не вызвать восхищения. Марианна осторожно нагнулась к его плечу, чтобы вдохнуть легкий аромат одеколона и испанского жасмина, и нежно потерлась о него щекой, стараясь не нарушить сон.
Большое венецианское зеркало над камином вернуло ей изображение. Она увидела себя, розоватую в мягком свете свечей, полуприкрытую блестящими локонами волос, и нашла прекрасной. Это наполнило ее ощущением счастья, словно она стала такой этой ночью. Счастье казалось ей бездонным, как небо, она никогда не испытывала такого, и оно вселило в нее одновременно и радость, и смирение. В тишине этой комнаты, еще трепетной от их ласк, Марианна явила любимому человеку покорность более безоговорочную и более полную, чем он недавно требовал, покорность, в которой она отказала ему накануне.
– Я отдам тебе в любви все, что ты пожелаешь, – прошептала она едва слышно, – я буду любить тебя до последнего удара моего сердца, до последней капли крови, но я всегда буду говорить тебе правду! Ты можешь все требовать от меня, любовь моя, вплоть до страданий и самопожертвования, все… кроме лжи и подлости.
Огонь в камине угасал. В комнате становилось все прохладнее. Марианна поднялась, открыла ограждавшие кровать белые с золотом перила, босиком подбежала к камину и, помешав уголья, подбросила несколько поленьев. Затем стала ждать, когда пламя разгорится.
В зеркале отразился ее обнаженный торс, и она улыбнулась, подумав, что бы она сделала, если один из четырех
type="note" l:href="#n_9">[9]
спавших согласно этикету в прихожей человек посмел открыть дверь. В соседней комнатушке дремал верный Констан, всегда готовый ответить на зов, а величественный Рустан преграждал вход своим могучим телом.
Слегка нагнувшись, Марианна внимательно рассматривала новую женщину, в которую она превратилась. Быть возлюбленной Императора – это что-то значило! Служители, офицеры, так же как и главный церемониймейстер, будут относиться к ней с величайшей почтительностью во время ее краткого пребывания здесь. Пребывания, которое, может быть, будет единственным, так как новая императрица…
Но она отгоняла скорбные мысли. Она достаточно пострадала ради этой ночи! И затем, на протяжении восьми дней он будет принадлежать ей одной. В каком-то роде… это она станет императрицей! И она намеревалась извлечь из этих блаженных восьми дней все возможное счастье до самой последней малости. Она уже сейчас не хотела терять ни секунды.
Вернувшись легкой походкой к кровати, она осторожно натянула покрывала, укрывая спящего властелина, затем с бесконечными предосторожностями скользнула к нему и прижалась всем телом, чтобы унять его теплом лихорадочную дрожь. Во сне он повернулся к ней и обнял одной рукой, бормоча непонятные слова. Со счастливым вздохом она умостилась у его груди и мгновенно уснула, удовлетворенная соглашением, заключенным с самой собой и со спящим владыкой Европы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100