Читать онлайн Жажда возмездия, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 4. МЕСТЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ГОСПОДУ БОГУ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.56 (Голосов: 36)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Жажда возмездия

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4. МЕСТЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ГОСПОДУ БОГУ

— Откажись от своих замыслов, Фьора! — сказал вдруг Деметриос, поравняв свою лошадь с лошадью молодой женщины.
Они скакали во главе небольшой группы, направляющейся в замок де Бревай. Леонарда и Маргарита ехали сзади на смирных мулах; группу замыкал Эстебан, вооруженный до зубов на случай нападения на дороге.
— От чего я должна отказаться? Отвезти Маргариту к ее бабушке?
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Даже без Маргариты ты приехала бы сюда для того, чтобы убить твоего деда. Не возражай! Хочешь ли ты этого или нет, но ведь это твой дедушка?
— Он был бы им при условии, если бы он был сначала отцом, но он первопричина всех несчастий моей матери. Он не только насильно выдал ее замуж за этого нечестивого дю Амеля, но он вдобавок ничего не сделал для того, чтобы спасти ее, когда пришло время. Ты хочешь, чтобы я простила ему это?
— Нет, но мне хотелось бы, чтобы ты сама пощадила себя. Позволь мне проводить Маргариту с Леонардой, а сама вернись с Эстебаном в гостиницу в Верден, где мы провели ночь. Тебе лучше не входить в этот дом, — указал он своим хлыстом на замок, башни которого словно плыли в густом тумане, поднимающемся от реки.
Замок был небольшой, но три его внушительные башни и высокие куртины с деревянными галереями придавали ему грозный вид, и в него было нелегко проникнуть. Возвышаясь над рекой, быстрые воды которой заполняли рвы и изолировали его, когда подъемный мост бывал приподнят, он напоминал упрямого воина, который следит за рекой и управляет ею, не боясь замочить сапоги.
— Чего ты боишься? — спросила Фьора с оттенком презрения в голосе.
— Твоего лица!
— Вуаль закрывает его.
— Но тебе придется открыть его. Как ты думаешь, какой тебе окажут прием в жилище, где у хозяина царит дисциплина, похожая скорее на террор? Вспомни, что сказал тебе Кристоф! Это жестокий, безжалостный человек, который не только не попытался спасти своих провинившихся детей, но и помог зятю добиться их наказания. Если ты войдешь сюда, я сильно сомневаюсь, что ты сумеешь выбраться.
— А вот это мы еще посмотрим! И потом, чего мне бояться, если ты со мной? Разве ты лишился способности, позволяющей тебе управлять людьми в момент сильного волнения? Ты мог бы воспользоваться ею! Мое лицо может вызвать именно такую реакцию.
— Труднее всего воздействовать на мужчину, и я боюсь, что этот Бревай — твердый орешек, едва ли поддающийся каким-либо эмоциям.
— Значит, тебе представится прекрасный случай провести интересный эксперимент! Впрочем, я не понимаю, как можно отказаться принять самую законную внучку? Маргарита-то родилась не в грехе, — сказала Фьора с оттенком горечи. — И я не имею права не предоставить ей этого шанса.
— Если, конечно, нас ждет удача. Я не знаю, является ли этот замок идеальным местом для того, чтобы забыть годы страданий, — выразил сомнение Деметриос.
Маргарита постепенно рассказала им о своей жизни. Четыре года относительного счастья на руках кормилицы, которая покинула ее, отправившись в лучший мир, затем полнейшее безразличие к ней со стороны разных слуг и жизнь чаще всего вдалеке от отца, не скрывающего своего отвращения к ней. Она выходила из дома, только чтобы пойти в ближайшую церковь в сопровождении служанки-святоши, для которой всегда казалось коротким долгое стояние на коленях на холодных церковных плитах. Маргарита стала думать, что в монастыре ей будет не хуже, чем в родительском доме, и однажды она осмелилась попросить, чтобы ей позволили стать монахиней.
Дю Амель сухо отказал. У него не было никакого желания платить приданое в монастырь за дочь, на которой он уже экономил, используя ее как прислугу на кухне. Когда девичье тело немного округлилось, ее изнасиловал конюх на соломе в конюшне. Затем ее новые друзья — Маргарита так и не знала кровной связи между ней и Фьорой, потому что осторожный Деметриос потребовал этого, — узнали страшное продолжение: роды в подвале, куда дю Амель заточил ее, жестоко избив, когда ее состояние стало заметным, потом рождение — мальчика, которого у нее отняли и задушили прямо на ее глазах.
Это было как раз тогда, когда дю Амель был назначен советником в Дижоне. Тем временем дю Амель сократил прислугу до двух человек, двух братьев, которые держались за это место за неимением другой, более высокооплачиваемой работы.
Маргариту привезли на носилках с плотно закрытыми занавесками, на которых несли также большую часть багажа. Она спустилась с них только ночью, перед домом на улице Лясе. Несчастную заковали в цепи в подвале, поначалу на ночь, так как днем она выполняла работу по дому. Кормили ее плохо, обращались ужасно.
Только Клод выражал ей некоторое сострадание, когда дю Амеля не было дома. Он приносил ей немного еды и вина, к которому он ее приучил, но отплачивать за эту «доброту» ей надо было единственной монетой, которую бедняжка имела в своем распоряжении. К счастью, эти грязные и краткие объятия не возымели нежелательных последствий.
Несмотря на эту небескорыстную помощь, Маргарита слабела с каждым днем и все больше приходила в отчаяние. Желание жить — если только это можно было назвать жизнью — оставило ее, и она начала страстно желать скорейшей смерти, когда наконец ей пришли на помощь.
Сейчас она чувствовала себя намного лучше. Силы постепенно возвращались к ней, лицо принимало нормальный вид, но она походила больше на оживший механизм, чем на живую женщину. Она выказывала большую благодарность своим спасителям, но казалось, что будущее ее совсем не интересует. Она была тиха и молчалива, хотя дар речи вернулся к ней окончательно.
Фьоре казалось, что рядом с ней присутствует какая-то тень.
— Боюсь, — сказала Леонарда, — что ее душа ушла вместе с душой ее ребенка. Может, она и вернется, если кто-нибудь ее очень и очень сильно полюбит! Мы же не можем ей дать ничего, кроме нашей дружбы.
Остановившись на краю дороги, идущей вдоль рощи, Фьора думала обо всем этом. Действительно, замок выглядел не очень гостеприимным — мрачное сооружение со стенами, потемневшими от времени. Не получится ли так, что Маргарита сменит одну темницу на другую?
Фьора обернулась, чтобы посмотреть на молодую женщину, которая уединилась с Леонардой, воспользовавшись остановкой. Она сказала ей, что везет ее к бабушке, ни словом не обмолвившись о дедушке. Как он примет дочь проклятой Мари, пусть и рожденную в законном браке? Этот мрачный замок не вызывал в ней большого доверия.
Больше для очистки совести, чем для того, чтобы рассеять свои мрачные подозрения, Фьора обратилась к крестьянину, идущему по дороге.
— Это Бревай?
Тот вежливо снял головной убор и подтвердил:
— Точно, это Бревай! А что… вы направляетесь туда? — добавил он с любопытством. — Не каждый может туда войти, вы знаете?
— Мне бы хотелось увидеть мадам Мадлен де Бревай. Полагаю, что она на месте?
— А куда она денется? Она никуда не выходит, с тех пор как сеньор заболел, и никого больше не видно, кроме интенданта и кухарки, такой же разговорчивой, как карп.
— Сеньор болен? — вмешался в разговор Деметриос. — Я как раз врач. А чем он болен?
Крестьянин почесал голову, помолчал, размышляя, и в конце концов многозначительно покачал головой:
— Я думаю, что никто этого не знает. Когда спрашивают, как дела в замке, отвечают: без улучшений.
Врач вы или нет, во всяком случае, вам вряд ли откроют.
— Почему? — удивилась Фьора.
— А потому что никому не открывают — ни монахам, ни нищим, ни бродягам, ни запоздалым путникам.
Это плохой дом, раз не дает христианского гостеприимства. Может быть, потому, что здесь были большие несчастья.
Было видно, что крестьянину очень хотелось поболтать. Фьора знала не меньше его об испытаниях, выпавших на долю хозяев этого замка. Она поблагодарила крестьянина, дав ему серебряную монету, и, когда остальные присоединились к ним, решительно направила лошадь в сторону угрюмых башен. Деметриос догнал ее, желая еще раз предостеречь, но Маргарита следовала за ними, а при ней об этом говорить было невозможно.
Утренний туман поднимался над речкой, открывая взгляду водовороты в зеленоватой воде. Затем дорога пошла через небольшой лес, за которым виднелись бедные дома с соломенными крышами и колокольня маленькой церквушки. Тропинка, заросшая дикой травой, на которой не видно было никаких следов, вела налево, прямо к маленькой крепости.
Фьора направила туда свою лошадь и быстро нашла место, где через подъемный мост дорога соединялась с замком. Мост был поднят и возвышался, словно неприступная крепость, с другой стороны широкого рва, заполненного речной водой почти до краев. Напротив тихий, словно могила, возвышался Бревай, темный и зловещий, словно бы бросающий вызов этому яркому летнему утру.
Не слезая с лошади, кастилец поднес ко рту рожок, окантованный серебром, и издал долгий звук, вспугнувший стаю зимородков. Подождали, но никто не появился.
— Это действительно замок моей бабушки? — спросила Маргарита, находившаяся рядом с Фьорой.
— Да', насколько мне известно, — ответила она. — Что вы о нем думаете?
— Ничего, просто он выглядит очень печальным.
Наш дом в Отоне был гораздо приветливее. Почему моей матери не нравилось в нем?
— Потому что супруг, который ввел ее туда, не смог завоевать ее сердца. Хижина лучше любого дворца, если в ней живет любовь.
— Она могла бы любить меня. Но она не любила, иначе не бросила бы меня.
С тех пор как ее приютили, Маргарита второй раз намекала на Мари. Первый раз, когда она говорила с Леонардой, которой, судя по всему, она особенно доверяла. Но старая дева не стала продолжать разговор на эту тему, потому что ей показалось, что Маргарита ненавидела Мари почти так же, как и ее супруга. Жестокий Рено дю Амель не утаил от дочери ни одной гнусной подробности, и для нее мать была лишь развратной женщиной, бросившей семейный очаг ради удовлетворения своих низменных инстинктов, за что и была справедливо наказана.
Однажды Фьора попыталась изменить ее категоричное суждение, но Маргарита закрыла глаза, дав понять, что разговор окончен. В этой ненависти к Мари, возможно, заключалась основная причина, из-за которой Фьоре не удавалось по-настоящему привязаться к своей сводной сестре.
Она задержала руку Эстебана, который хотел еще раз протрубить в свой рожок.
— Может, вы хотите, чтобы я отвезла вас в какой-нибудь монастырь? — спросила она.
Маргарита отрицательно покачала головой. Ее чудесные волосы, чистые и хорошо уложенные, блеснули на солнце:
— Нет. Раз моя семья живет здесь, у меня нет никаких причин жить в другом месте. Это благородный дом, и, может быть, в нем меня полюбят.
Это было произнесено тихим, спокойным голосом, ровным, почти без интонаций, но сердце Фьоры сжалось. Она подала знак Эстебану, чтобы тот повторил, и второй раз его резкий звук нарушил утреннюю тишину.
Его настойчивость была вознаграждена: стражник показался из-за каменного зубца и прокричал зычным голосом:
— Кто вы и что вам нужно?
— Опустите мост. Нам надо видеть хозяина замка, — крикнул в ответ Эстебан.
— Поезжайте своей дорогой!
Тогда заговорил Деметриос:
— Передайте госпоже де Бревай, что ее зять, мессир Рено дю Амель, умер и что мы привезли к ней мадемуазель Маргариту, ее внучку!
Стражник, видимо, начал раздумывать о том, как ему поступить, потом прокричал:
— Я сейчас узнаю!
И исчез.
Ожидание казалось бесконечным. Сидя верхом на лошади, в нетерпении бьющей копытом о землю, Фьора уже хотела попросить Эстебана протрубить в третий раз, когда из замка раздался грохот и тяжелый мост медленно опустился, а решетка ворот со скрипом поднялась.
— Ну, поехали! — сказал Деметриос с тяжелым вздохом.
Фьора улыбнулась ему:
— Видишь, нам все же удалось войти.
— Остается надеяться, что мы так же беспрепятственно отсюда выйдем.
Этот небольшой замок был похож скорее на крепость или тюрьму. Очутившись во дворе, в центре которого стояла главная башня, путники увидели двухэтажное здание с высокими окнами, украшенными стрельчатыми фронтонами с виньетками. На лестнице, ведущей к парадной двери, стоял человек, одетый во все черное.
Всадники спешились, отдав поводья конюху. Было вполне очевидно, что их приезд явился большим событием для обитателей замка: три служанки, видимо оставившие свои дела на кухне, смотрели на них испуганно, вытирая руки о фартук. Мальчишка, бегавший за курами, остановился как вкопанный, засунув палец в рот.
Фьора держалась вместе со всеми, но старый слуга обратился именно к ней:
— Как доложить о вас?
— Могли бы мы увидеть хозяйку дома? — спросила Фьора. — Вот ее внучка, мадемуазель Маргарита, которую мы обязались привезти к ней.
Старик почтительно поклонился, но снова спросил:
— Вы мне, может быть, все-таки скажете, кто вы?
— Наши имена вам ничего не скажут, — вмешался Деметриос, — потому что мы иностранные путешественники, и только случай позволил нам прийти на помощь мадемуазель Маргарите. Эта молодая дама, — добавил он, указывая на Фьору, замершую в волнении в ожидании момента, когда она войдет в дом, где выросли ее молодые родители и где зародилась их роковая любовь, — эта молодая дама — благородная флорентийка, донна Фьора Бельтрами, а это — госпожа Леонарда Мерее, ее гувернантка. Меня зовут Деметриос Ласкарис, я врач, родом из Византии.
Старый слуга кивнул и дал знак прибывшим следовать за ним. Они стали подниматься по красивой каменной лестнице, ведущей в большой зал, где между погасшим камином и узким окном, выходящим на реку, дама в трауре сидела в большом кресле с подлокотниками, держа в руках четки. Несомненно, что в молодости она была очень хороша, и отблески этой былой красоты еще освещали ее мертвенно-бледное лицо, обрамленное седыми волосами. Ее глаза, покрасневшие от слез, прежде голубые, стали бесцветными. Выражение ее лица, видимо, постоянно было печальным, но в это мгновение оно как бы внутренне осветилось.
Хозяйка дома встала, чтобы встретить посетителей, и Фьора заметила, что Мадлен де Бревай была почти одинакового с ней роста и что она дрожала, словно лист, от охватившего ее волнения, с которым она не могла справиться.
— Мне сообщили, — сказала Мадлен де Бревай взволнованным голосом, теплота которого тронула сердце Фьоры, — что моя внучка Маргарита находится среди вас. Но как это возможно? Вот уже много лет, как я ничего не знала о ней. Я даже полагала, что ее нет в живых.
— Этого, без сомнения, желал ее отец, — сказал Деметриос. — Но мессир дю Амель покинул этот мир. Он умер три недели тому назад, и мы имели счастье, будучи его соседями, приютить у себя мадемуазель Маргариту, которую этот бессердечный человек держал в своем доме, как в тюрьме. Теперь у нее только вы одна на всем свете, и мы посчитали своею обязанностью привезти ее к вам.
— Вы очень хорошо сделали. Как мне отблагодарить вас за это? Маргарита, ты не хочешь подойти ко мне?
Но та была уже около старой дамы, преклонив колени. Ее странное безразличие разом исчезло: из глаз у нее хлынули слезы, она сжала протянутые к ней руки.
Минуту обе женщины стояли крепко обнявшись.
Стоя поодаль, Фьора наблюдала за ними с некоторой горечью. Внезапно ее охватило желание тоже оказаться в объятиях этих теплых рук, расцеловать это бледное печальное лицо. Ведь эта дама была и ее бабушкой, может быть, даже в большей степени, чем бабушкой Маргариты. Она подумала, как приятно было быть внучкой Мадлен де Бревай.
Но Мадлен сдерживала свое волнение. Не отпуская руки Маргариты, она мило улыбнулась неожиданным гостям, — Вы возвращаете меня к жизни, а я даже не принимаю вас как положено! Садитесь, прошу вас, и расскажите мне все, что вы знаете о моей внучке. В ожидании завтрака я прикажу принести освежающие напитки. Вам приготовят также комнаты.
Фьора с мягкой улыбкой обратилась к ней:
— Прошу вас, мадам, не беспокойтесь ради нас: нам предстоит долгая дорога, и мы не хотели бы задерживаться.
— Как бы ни долга была дорога, вы можете ведь немного отдохнуть?
— Конечно, но нам сказали, что хозяин замка болен, и мы хотели бы…
Даже ценой своей жизни Фьора была бы не в состоянии сказать, почему, приехав в этот замок с твердым решением убить Пьера де Бревай, ей так хотелось теперь оказаться как можно дальше отсюда. Она полагала, что войдет сюда как освободительница, но женщина, которую она видела перед собой, вероятно, не нуждалась ни в какой помощи. Она убедилась в этом, когда мадам Мадлен спокойно сказала:
— Мой супруг действительно болен, но я уверяю вас, что ваше присутствие не побеспокоит его. Не волнуйтесь за него. Давайте лучше поговорим.
В то время как Деметриос рассказывал хозяйке, опуская некоторые подробности, о спасении Маргариты, Фьора внимательно осматривала зал со строгой, прекрасно ухоженной мебелью. Она смотрела на стол, Который накрывали две служанки, на ослепительно белую скатерть, на роскошную, до блеска начищенную посуду. Она рассматривала хозяйку, сидевшую на резной скамейке, устланной подушечками, на Маргариту, чью руку Мадлен все еще держала, не спуская с нее глаз.
Обе, судя по всему, наслаждались обществом друг друга. Они улыбались друг другу, иногда даже смеялись, хотя рассказ грека и не располагал к этому, и их смех нелепо звучал в атмосфере, которая становилась все более и более невыносимой для Фьоры. Она почувствовала, что вот-вот задохнется, и слегка приподняла вуаль.
Одна из служанок, самая старшая, вдруг выронила из рук ножи, со звоном упавшие на пол, и глаза ее начали округляться от изумления.
Мадлен рассерженно посмотрела на нее, затем вполголоса обратилась к Фьоре:
— Наши деревенские служанки такие неловкие!
Должно быть, во Флоренции они вышколены как следует?
— Леонарда ответит вам лучше, чем я, на этот вопрос, но я никогда не могла пожаловаться на наших служанок.
— Как вам везет!
Затем, вновь обращаясь к Деметриосу, взгляд которого из-под прикрытых век вдруг стал острым, Мадлен сказала:
— Так вы говорили, что…
Вид Фьоры, так поразивший служанку, не вызывал в ней, по-видимому, никаких эмоций.
В течение всего завтрака Деметриос вел разговор.
Он подробно рассказывал об одном из своих путешествий двум оживленным собеседницам, весело болтавшим с ним. Казалось, что Маргарита абсолютно забыла о двух женщинах. Она ни разу не взглянула ни на Фьору, ни на Леонарду, которые молча ели. Мысль о предстоящей ночи, которую надо будет провести здесь, была просто невыносима Фьоре, и она немного сердилась на Деметриоса за его усердие за столом. Неужели это был тот самый человек, который еще совсем недавно умолял Фьору отказаться от ее планов?
Впрочем, что осталось от этих планов сейчас, когда она сидела за столом презираемого ею предка и спокойно ела его хлеб? Внезапная смерть человека, занимавшего так мало места в мыслях его жены, — она избегала ответа каждый раз, когда врач пытался выяснить что-нибудь о состоянии здоровья де Бревай, — изменит ли она что-нибудь? Мадлен отлично владела собой и этим домом, где каждый подчинялся ей беспрекословно.
В конце завтрака, когда подали великолепное варенье с большими ломтями душистой коврижки, вошел пожилой человек, встретивший путешественников, который служил, вероятно, интендантом.
— Хозяин, — сказал он церемонно, — хотел бы видеть молодую даму, которая привезла мадемуазель Маргариту.
Так как все разом поднялись из-за стола, он добавил:
— Он желает видеть ее одну!
— Покажите мне дорогу, — сказала Фьора.
Даже не подумав извиниться перед хозяйкой дома, с чувством облегчения она вышла из-за стола и направилась к лестнице. К ее удивлению, вместо того чтобы подняться на следующий этаж, они спустились вниз.
Следуя за интендантом, Фьора пересекла двор и вошла в главную башню. Несмотря на жару, которая стояла на улице, она, едва перешагнув порог, ощутила холод и сырость, но не придала этому никакого значения, погрузившись в свои мысли, задавая себе кучу вопросов. Чем мог болеть сеньор де Бревай, чтобы его поместили в этой старой башне?
Они вошли в круглый зал, который показался ей огромным, потому что он был плохо освещен и в нем не было мебели, за исключением кровати да двух или трех табуреток. Но картина, которая ее там ожидала, была не менее впечатляюща: в нише размером не больше бойницы бородатый человек с длинными седыми волосами сидел в кресле из черного дерева с высокой спинкой.
Он сидел абсолютно неподвижно, его колени были накрыты пледом. Рядом с ним, так же неподвижно, замер его оруженосец, почти такой же старый, державший в одной руке пику с флажком на конце, а в другой шпагу наготове. Изумленная Фьора остановилась на пороге, когда интендант распахнул перед ней дверь.
— Подойдите поближе! — приказал человек голосом, который, казалось, шел из подземелья.
Фьора приблизилась, и дверь бесшумно закрылась за ней на защелку. Она шла словно во сне. Так, значит, это и был ее предок, которого она поклялась убить? Он совсем не казался больным и слабым. Даже наоборот, несмотря на полумрак, можно было рассмотреть, что он так и дышал здоровьем.
Она машинально нащупала кинжал, висевший у нее на поясе и скрытый складками платья, и остановилась в нескольких шагах от двух мужчин.
— Подойдите еще ближе, — сказал де Бревай. — Я плохо вижу!
Фьора дошла до места, слегка освещенного через узкое отверстие солнцем. Мириады пылинок кружились в солнечном луче. Она остановилась там, более не приближаясь, ощущая на себе почти неподвижный пронзительный взгляд.
— Жюстина права, — сказал старый сеньор, словно разговаривая сам с собой, — это удивительно…
Затем сухо приказал:
— Уйди, Обер!
Оруженосец, державшийся за подлокотник кресла, запротестовал:
— Вы хотите, чтобы я удалился, сеньор? Подумайте, ведь я ваша рука, ваша сила!
— Полагаю, что не нуждаюсь ни в том, ни в другом.
Иди! Я позову тебя позже.
— Вы уверены, что вам ничего не нужно?
— Мне давно уже ничего не нужно, а сейчас менее, чем когда-либо, — сказал сеньор, не отрывая глаз от Фьоры.
Он подождал, когда его шталмейстер выйдет, и заговорил вновь:
— Так, значит, это вы привезли сюда Маргариту, которую мы считали погибшей? Где же вы разыскали ее?
— В Дижоне, закованной в цепи в подвале нечестивого человека, который, кажется, был ее отцом. Еще немного — и она действительно бы погибла.
— А он? Насколько я понял, он умер? От чего?
— От страха! Увидев призрак, — коротко ответила Фьора.
— Странно! Никогда не думал, что он такой чувствительный! Но все дело, конечно, в том, чей призрак он увидел. Может быть, он был очень похож на вас?
— Может быть.
— Именно это я и предполагал. Мне сказали, что вы приехали из Флоренции? Как вас зовут?
— Фьора… Фьора Бельтрами. Я действительно флорентийка.
Наступило молчание, прерываемое разве что дыханием этих двух людей, возненавидевших друг друга с первого взгляда. Никакие вежливые слова не смягчали их агрессивного тона. Слова на грани приличия так и сыпались, острые, как ножи. С самого начала шла дуэль между этим старым господином, сидевшим прямо, как статуя, и этой красивой молодой женщиной, стоявшей перед ним и пытавшейся изо всех сил сдержать свою ненависть.
Бревай сухо рассмеялся и вновь заговорил, еще злее прежнего:
— Флорентийка? Неужели? Вы их дочь! Думаете, я не знаю, что произошло после казни этих двух негодяев? До того как я прогнал прочь этого сумасшедшего старика Антуана Шаруэ, он успел мне все рассказать!
Я знаю, что один флорентийский торговец подобрал этот плод кровосмешения и прелюбодеяния. Вам больше к этому нечего добавить, а? Ведь так? Я попал в точку!
— Да. Я их дочь и, представьте себе, горжусь этим.
Мои родители были прежде всего жертвами — вашими жертвами! Вы стоите у истоков драмы, после которой последовало мое появление.
— Я?! Да как вы осмеливаетесь?!
— Да, осмеливаюсь! В ваших силах было предотвратить непоправимое, если бы вы, заметив, что между Мари и Жаном возникли слишком нежные отношения, выбрали бы для своей дочери супруга получше, чем этот мерзавец дю Амель. Выйдя замуж за молодого, приятного и влюбленного в нее человека, она забыла бы своего брата. Но вы выбрали дю Амеля, и я знаю почему! Потому что он был богат! Но, к несчастью, это был гнусный человек, который только и делал, что мучил свою жену, а впоследствии и свою собственную дочь!
— Я выдал бы ее за первого, кто попросил ее руку.
Начали уже сплетничать о…
— Жане и Мари? Вы даже сейчас не можете произнести их имена, не так ли? Они оскверняют ваши уста?
Что касается богатства дю Амеля, вы можете теперь его затребовать, потому что Маргарита у вас! У нее есть право претендовать на наследство. Однако не думаю, что вы долго будете пользоваться им.
Он противно ухмыльнулся:
— Вы что, ясновидящая? Во всяком случае, ваши действия лишены всякой логики. Вы ведь ненавидите меня, так? Тогда зачем вам понадобилось привезти в мой дом Маргариту с ее наследством?
— Потому что после стольких лет издевательств и мучений она вправе обрести законное счастье, и я надеюсь, что она найдет его подле своей бабушки. Что же касается вас…
— А что касается меня? — бросил он ей с вызовом.
— У вас больше не будет возможности сделать ее еще раз несчастной, потому что я приехала убить вас.
— Меня убить? Как же это?
— С помощью вот этого.
В руках она уже держала кинжал. Быстрым движением Фьора зашла за спинку кресла и прижала лезвие к горлу де Бревай.
— Никого не зовите! У вас не хватит времени даже вскрикнуть.
— А зачем же мне звать? Убейте меня, если вам этого так хочется и если отцеубийство не пугает вас!
— Нисколько! Потому что вы нуль в моих глазах, а не человек. Вы такой же презренный негодяй, как и Рено дю Амель. Если хотите помолиться перед смертью, поторопитесь.
Несмотря на ее твердую решимость, сила духа этого человека смущала ее. Он даже пальцем не шевельнул, чтобы попытаться оттолкнуть ее руку с кинжалом от горла. По всему было видно, что он не был физически слаб.
— Я уже позабыл все молитвы. Вообще-то вы, наверно, правы, если убьете меня…
Он не успел докончить. Распахнувшаяся дверь стукнулась о стену, и Мадлен де Бревай ворвалась в зал:
— Не убивайте его, Фьора! Вы доставите ему слишком много удовольствия! Если вы действительно хотите отомстить за свою мать, оставьте его в живых и даже молитесь, чтобы он пожил еще много лет!
Пораженная Фьора увидела новую, доселе неизвестную ей женщину, не имеющую ничего общего с нежной бабушкой, ласкавшей совсем недавно Маргариту. Она как бы разом отбросила годы страданий и горечи, проведенные с этим презренным человеком, сжавшимся в комок. Он молчал, хотя в его лице отражалась беспомощная злоба. Вдруг он заорал:
— Убей меня! Ты что, испугалась?! Всю свою жизнь я совершал только преступления и был этим счастлив.
Говорю тебе — убей меня!
Стоя неподвижно между мадам Мадлен и ее супругом, Фьора смотрела на них по очереди, ничего не понимая. Она не видела, как в это время вошел Деметриос, и заметила его присутствие, лишь когда тот подошел к хозяину замка. Он приподнял его руку, а затем откинул плед, чтобы осмотреть его ноги.
— Что все это означает? — спросила Фьора.
— То, что этот человек парализован, — ответил Деметриос. — Удивительно, что он еще может говорить.
Как это случилось?
— Год тому назад он упал с лошади, — сказала мадам Мадлен с таким удовлетворением в голосе, словно она сама была причиной и действующей силой, вызвавшей этот несчастный случай. — С тех пор я наконец стала по-настоящему жить. Кончились годы рабства и унижений! Теперь я в замке хозяйка! Благодаря богу и вам мне вернули внучку, а наше старое жилище снова преобразится! Отныне мы сможем, наконец-то, жить в радости.
— Ты сошла с ума! Хочешь обесчестить наше имя, пустив под кров дочь этой презренной… Но ведь эта дама с кинжалом — тоже твоя внучка!
— Я отлично знаю, кто она! Я еще не забыла имя флорентийского торговца, о котором мне говорил добрый отец Шаруэ.
— А у тебя нет желания тоже оставить ее у себя? Она ведь ненавидит меня всей душой, и однажды я смогу заставить ее освободить меня.
— Не я не желаю оставить ее у себя, — сказала Мадлен с внезапной грустью, — а она не желает остаться. Она слишком красива и жизнелюбива, чтобы жить в этом мрачном доме. Но я искренне надеюсь, что она не забудет навсегда свою бабушку, которая отдаст и ей часть своего сердца.
Она протянула руки, и Фьора бросилась в ее объятия со слезами на глазах:
— Я тоже не забуду вас! Несколько минут назад я завидовала Маргарите.
— Трогательная семейная сцена! — проговорил де Бревай, скрипя зубами. — Какая прекрасная картина!
А меня вы забыли? Не хотите ли меня поцеловать? Мне всегда нравилось, когда меня ласкали красивые девушки. Я даже порой сожалел, что не пытался заигрывать с этой красивой мерзавкой Мари, раз она не стеснялась спать со своим собственным братом. Почему бы и не со мной?
Деметриос схватил за руку взбешенную Фьору, которая готова была наброситься на старика. Он вырвал у нее кинжал, затем, обернувшись к де Бреваю и не отпуская руки Фьоры, произнес твердым голосом:
— Вам бы это не удалось, мессир! Фьоре следует признать, что месть в отношении вас принадлежит господу богу. Его месть ужасна, но вы ее целиком заслужили. Пусть имя его будет благословенно! Пойдем, нам пора ехать.
Один за другим они покинули круглый зал, а старый Обер встал рядом с парализованным хозяином, чтобы верно нести свою вахту. Последняя картина, запомнившаяся Фьоре, — бородатое лицо со сверкающими от гнева глазами, из которых текли слезы.
Они тронулись в путь в полуденную июльскую жару. Кругом стояла тишина, когда вдруг в чистом небе они увидели разряд молнии.
— Хоть бы прошла гроза и полил дождь! — сказала Леонарда, обмахиваясь платком.
— Для вас хорошо бы, а крестьянам плохо: сено может пропасть, — сказал Деметриос, краем глаза наблюдая за Фьорой.
После прощания с госпожой де Бревай она не раскрыла рта и ехала с отсутствующим видом. Когда они добрались до поворота, откуда замок на берегу реки был еще виден, она остановила лошадь и постояла некоторое время неподвижно.
Деметриос подождал несколько минут, но так как ему показалось, что Фьора собирается здесь стоять еще долго, он подъехал к ней и спросил:
— Что с тобой?
— Я сожалею, что приезжала сюда.
— Разве нам не надо было отвезти Маргариту? — удивился Деметриос.
— Я могла бы поручить это тебе.
— Ты хотела любой ценой свершить свою месть.
Вспомни, как я отговаривал тебя!
— Да, признаю, что ты был прав, потому что бог взял мщение на себя. Впрочем, господь бог не совсем справедлив. Он поразил старика, а дю Амелю позволял процветать.
— Может быть, ты сожалеешь о том, что покидаешь это место? В конце концов, там твоя настоящая семья, и было бы естественно, если бы ты захотела жить там.
Ты еще можешь вернуться назад вместе с Леонардой.
Я освобождаю тебя от данной тобою клятвы и останусь навсегда твоим другом.
— Ты не понимаешь, Деметриос! Это верно, что я готова была отдать свое сердце Мадлен де Бревай. Руки бабушки такие нежные, такие теплые! Но я никогда не останусь здесь! Да и Маргарита не одобрила бы этого, — сказала Фьора с невеселой улыбкой.
И действительно, лицо Маргариты помрачнело, когда мадам Мадлен ласково поцеловала Фьору в момент расставания. Маргарита попрощалась с ней холодно. Видно было, что она была рада отъезду женщины, которой она была обязана жизнью.
— Что ни говорите, а все-таки она дочь дю Амеля! — заметила приблизившаяся к ним Леонарда, — И вы правильно сделали, что посоветовали мадам Мадлен хранить молчание о ваших родственных связях. Мне кажется, что она не обрадовалась бы, узнав, что вы ее сестра. Что же до вас, моя голубка, ваши сожаления пройдут так же быстро, как и пришли. Ваша судьба не здесь.
— Я знаю. Мне просто захотелось посмотреть в последний раз на эти места, которые я больше никогда не увижу. Даже если однажды я вернусь жить в Бургундию, что вполне возможно.
Месть свершилась, и Фьора имела много времени, чтобы поразмышлять умом и сердцем о том, как разыскать своего супруга. Ее продолжал мучить вопрос: неужели для того, чтобы увидеться с ней вновь, несмотря на договор, заключенный с Франческо Бельтрами, Филипп вернулся, изменив внешность, в город, где правили Медичи? А это было гораздо важнее, чем ревность сводной сестры, с которой ничего ее не связывало.
Она решительно развернула лошадь, чтобы продолжить путь, и запретила себе даже в мыслях возвращаться в Бревай, пожелав своей бабушке обрести хоть немного истинного счастья рядом с дочерью Рено дю Амеля. Стояла хорошая погода, ей не было еще и восемнадцати лет, и она страстно любила человека, чье кольцо висело у нее на груди под платьем. В эту минуту мысли ее вдруг обратились к безжалостному герцогу Бургундскому. Почему бы богу не наказать его так, как он наказал Пьера де Бревай? Слухи, доходившие до Фьоры, свидетельствовали о трудностях Карла Смелого — у него появился легион врагов, желавших его погибели: швейцарцы, немецкие владыки, герцог Лотарингский и в особенности французский король, о котором обоснованно говорили, что он был самым хитрым из всех дипломатов и, может быть, самым сильным из всех этих врагов. Люди осмеливались говорить, что ненависть между Людовиком и Карлом Смелым закончится только лишь тогда, когда один из них умрет. И к этому загадочному монарху, мнение о котором менялось в зависимости от тех людей, что говорили о нем, они с Деметриосом направляли свой путь. Фьора уговорила Деметриоса кое-куда заехать по дороге.
Они остановились сначала в Боме, в гостинице, расположенной недалеко от главного госпиталя. Там они отдохнули душой и телом: простыни были тщательно выглажены, кухня отличалась разнообразием, а виноград, обвивавший его стены, давал свежесть. После поданного им ужина, который они съели в комнате Фьоры и Леонарды при открытых окнах, выходящих на крыши Центрального рынка, Деметриос спросил у хозяина, мэтра Бодо, какая дорога вела в Париж.
Чтобы рассеять подозрения этого человека, который, будучи достойным слугой герцога Карла, стал косо посматривать на людей, собиравшихся ехать в столицу «гнусного короля Людовика XI», Деметриос поспешил уточнить, что они ехали к кузену, торговцу сукном на улице Ломбардцев. Успокоившись, Бодо сказал ему, что лучше было ехать через Дижон и Труа в Шампань.
— Говорят, — заметил мэтр Бодо, — что после разрыва договора войска короля Людовика атаковали наши земли и дошли до Оксерра, где они опустошают, разрушают, грабят и сжигают все, что попадается им под руку. Так поступают только плохие люди, — добавил он, — потому что король хорошо знает, что герцог Карл — да храни его бог! — закончил осаду Нейса.
— Город пал? — спросила Фьора, знавшая, как обстоят дела, но продолжавшая играть до конца роль недавно прибывшей иностранки.
— И да, и нет. Он открыл ворота перед легатом его святейшества папы Сикста. Нет ни победителя, ни побежденного, но наш герцог все же потерял много людей и немало золота. Воспользоваться этим просто бесчестно!
— Вы так полагаете? — спросил Деметриос с невинным видом. — Фламандские торговцы, которых мы повстречали по дороге сюда, сообщили нам, что герцог, оставив армию позади себя, направлялся ускоренным маршем в свои фландрские владения, чтобы объединить там государства и чтобы встретиться в Кале со своим союзником, королем Англии. Вместе они намеревались начать завоевание Франции. Он даже хотел короноваться в Реймсе.
— Английский король — брат герцогини, — ответил с достоинством Бодо. — Он и монсеньор могут встретиться без всяких злонамерений по отношению к Франции. Но у людей такие злые языки…
Деметриос положил конец возмущению этого человека, заказав ему кувшинчик его лучшего вина. Когда его подали, он обратился к своим друзьям:
— Дорога намечена. Надо ехать по направлению к Дижону, не заезжая в город. Мы объедем его, чтобы попасть на дорогу на Труа, на севере.
— А мы будем проезжать через… Селонже? — осмелилась спросить Фьора и покраснела, словно была в чем-то виновата. — Эти земли тоже находятся на севере.
— Конечно, — ответила Леонарда, взглянув на нее с сочувствием, — но тогда нам пришлось бы сделать крюк.
— Большой крюк? Мне очень хочется туда заехать! — заявила молодая женщина с неожиданной настойчивостью. — Разве не естественно мое желание хотя бы взглянуть на замок, имя которого я должна была бы носить?
— Ты надеешься встретить там мессира Филиппа? — тихо спросил Деметриос. — Ты же отлично знаешь, что он никогда не оставляет герцога Карла. Он должен быть сейчас во Фландрии, если не остался вместе с армией в Люксембурге.
— Насколько мне известно, он покидал его два раза: первый, когда мы поженились, второй, когда его узнали во Флоренции, в то время как чернь грабила мой дворец! Прошу тебя, Деметриос, проводи меня до Селонже.
Клянусь тебе, что это моя последняя просьба.
Большие серые глаза смотрели на него умоляюще, и греку показалось, что в них стояли слезы. Он сжал ее руку, стараясь успокоить:
— Крюк действительно будет большим, мадам Леонарда?
— Я точно не знаю: думаю, около двенадцати лье.
— День езды на лошади, — уточнил Эстебан. — Сейчас лето, дороги хорошие, это чепуха!
— Как бы нам не заблудиться. Я родилась в этом краю, но туда никогда не ездила.
— Ну так что же, мы спросим дорогу, — ответил Деметриос. — Один день не играет роли. Мы не можем отказать мадам де Селонже посетить свое владение. Мы даже попросим там гостеприимства, если ты хочешь, — сказал он в заключение, целуя руку Фьоры. — Кто знает, что мы там найдем?
Фьора не ответила, но искорки, вспыхнувшие в ее глазах, выдавали надежду. Раз в настоящий момент войска герцога Карла вроде бы не воюют, почему бы графу де Селонже не воспользоваться этим, чтобы провести несколько дней дома? При мысли о том, что она, быть может, увидит его в скором времени, сердце Фьоры бешено заколотилось, и она с большим трудом заснула, в то время как Леонарда, лежавшая рядом, храпела, как кузнечные мехи.
К концу второго дня Фьора, влекомая вперед надеждой, скакала галопом через плато, поросшее кустарником и небольшим пролеском. Местный дровосек, повстречавшийся им на перекрестке дорог, указал, как проехать в Селонже:
— Это довольно большой городок в долине Венелль, со старой церковью и хорошо укрепленным замком. Его башни вы увидите, когда доедете вон до того дерева.
Дровосек получил монету за ценные сведения, и несколькими минутами позже Фьора увидела замок своего супруга. Ее волнение усилилось при виде этого грозного сооружения: десять караульных башен, черепичные крыши которых блестели на солнце, охраняемые вооруженными людьми, высокие прочные стены и массивная центральная башня, устремленная в небо, словно гигантский вытянутый палец. Так, значит, это и был «ее» дом, дом ее супруга? Там он родился, провел свое детство, а потом покинул свою добрую и нежную мать ради суровой мужской жизни.
— Я не думаю, что он там, — вздохнула Леонарда.
— Почему же? — спросила Фьора.
— Над главной башней нет флага. Это значит, что сеньора нет в родном доме.
Фьора пожала плечами, скрывая свое разочарование под полуулыбкой:
— Ну что ж! Попробуем, по крайней мере, попросить пристанища на одну ночь.
Надежда на встречу с Филиппом была слабой, но ведь всегда можно надеяться.
— Думаешь, тебе удастся заставить признать себя хозяйкой этих мест? — спросил Деметриос.
— Нет, ни слова об этом. Мы просто путешественники, сбившиеся с пути. Я войду сюда как хозяйка только под руку с моим мужем… если только мне удастся разыскать его, ибо я забываю о его чудовищном желании — дать себя убить.
— Он был, конечно, искренен, когда говорил это, — проворчала Леонарда, которой не хотелось, чтобы Фьоpa погружалась в прискорбные мысли, — но лично я в это не верила.
— Я тоже, — сказал Деметриос. — Я уверен, что он жив.
Фьора посмотрела на них с благодарностью за их ободряющие слова и немного ускорила ход своей лошади. Ей хотелось поскорее добраться до места.
Так они доехали до деревни. Уже виднелись бойницы замка, когда при выезде из леса, окружавшего холм, они увидели всадников. Соколы, сидевшие на их руках в толстых кожаных перчатках, явно говорили о том, что они возвращались с охоты; несколько птиц были подвешены к задней луке седла одного из охотников. Их было шестеро: четверо вооруженных мужчин и две женщины.
Той, что скакала впереди, было около тридцати.
Элегантно одетая, в платье из голубого шелка, со светлыми волосами, заплетенными в косы и подобранными под короткий головной убор из бархата, тоже голубого цвета. Бледно-голубая вуаль едва прикрывала лицо. Она была очень красивой, и сердце тревожно сжалось.
Охотники, не заметившие четырех наездников, уже входили в ворота замка.
— Кто это? — спросила Леонарда, не скрывая своего удивления. — Разве мессир Филипп не говорил, что у него нет никаких родственников?
— Может быть, это его гости, — предположил Деметриос. — Сейчас мы все узнаем.
Но Фьора остановила его, увидев прачку, идущую от реки с корзиной белья. Она подозвала ее.
— Извините меня за любопытство, — любезно сказала она, — но я думала, что в замке никто не живет.
Ведь графа Филиппа нет дома, не так ли?
Служанка ответила Фьоре с глуповатой улыбкой:
— Точно, его нет!
— А эта дама, которая только что въехала? Вы знаете, кто она?
— Ну… Это хозяйка замка. Это госпожа Беатриса.
— Беатриса… де Селонже?
— Ну да.
Это «да» ударило Фьору как пощечина. Лицо ее вспыхнуло. Чувствуя, что она сейчас не выдержит и разрыдается, Фьора сжала поводья, резко развернула лошадь, которая чуть не сшибла прачку, затем, вонзив каблуки в бока лошади, с диким криком пустилась в галоп через всю деревню, которую и пересекла со скоростью пушечного ядра.
Эстебан ринулся вскачь за Фьорой, за ним Деметриос, который едва поспевал за ними. Бедняжка Леонарда совсем отстала. Кастилец был превосходным наездником. Пригнувшись к холке лошади, которую то и дело подстегивал, он пытался сократить расстояние в надежде догнать Фьору еще до того, как та достигнет леса, ибо он прекрасно понимал, какая ей грозит опасность. Он не кричал, не звал, потому что это еще больше бы возбудило понесшую лошадь. И все же ему удалось поравняться с Фьорой. Он видел, что она просто вцепилась в поводья, даже не пытаясь управлять лошадью. Тогда, взяв уздцы в зубы, Эстебан наклонился, схватил Фьору в охапку, вырвал ее из седла и посадил впереди себя.
Только потом он натянул поводья и остановил свою лошадь. Фьора соскользнула на землю почти без чувств, а ее лошадь, освободившись от наездницы, скрылась среди деревьев.
Уже спускалась ночь, а путникам надо было найти убежище. Немного пришедшая в себя от испуга Леонарда попыталась привести Фьору в чувство. Она предложила поехать в монастырь Тиль-Шатель, где они могли бы переночевать в доме для гостей.
— Самое лучшее теперь для нас — это добраться туда. Но клянусь всеми чертями ада, я собственными руками задушил бы этого Филиппа де Селонже!
— Сама ничего не могу понять, — сказала шепотом Леонарда. — Если я и видела когда-нибудь влюбленного мужчину, так это был он… когда покинул спальню после брачной ночи. Да! Попробуй влезь в чужую душу!
В тот момент он, конечно, любил ее, но посчитал более удобным забыть, что был женат. Стало быть, я плохо поняла его.
Придя в себя, Фьора горячо поблагодарила Эстебана, затем без лишних слов села на возвратившуюся и успокоившуюся лошадь.
Когда дверь маленькой комнаты, которую она разделяла в монастыре с Леонардой, закрылась, Фьора тихо сказала, глядя в окно на темнеющий на холме замок, который она так хотела увидеть и где получила такую жестокую рану:
— Я поверила этому человеку и полюбила его. Он же насмеялся надо мной и сыграл со мной недостойную комедию. Но придет час, когда он горько пожалеет о том, что встретил меня.
Сказав это, она медленно сняла с шеи цепочку с кольцом Филиппа и минуту смотрела на него.
— Залог его верности! — тихо сказала она с горечью.
Затем она протянула кольцо Леонарде:
— Завтра отдайте его настоятелю этого монастыря на благотворительные дела. И еще. Я умоляю вас, не говорите мне никогда, никогда больше об этом человеке!




Часть вторая. ПАРИЖ В ОПАСНОСТИ



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта



Читается на одном дыхании
Жажда возмездия - Бенцони ЖюльеттаВалентина
2.03.2012, 17.57








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100