Читать онлайн Жажда возмездия, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 11. ДУЭЛЬ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.56 (Голосов: 36)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Жажда возмездия

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 11. ДУЭЛЬ

На следующее утро, 30 ноября, в день Святого Андрея, покровителя Бургундии, герцог Карл вошел в Нанси в восемь часов утра через северные ворота. Было пасмурно, но дождь прекратился, и это немного утешало народ, который молча, погруженный в глубокую печаль и в окружении заграждения из двух рядов пехоты, расставленной по всем улицам до самых ворот Сен-Никола, через которые накануне утром со всеми почестями вышли войска защитников, наблюдал за происходящим.
Карл Смелый сам захотел присутствовать при сдаче.
Он увидел, как две тысячи немцев возвращались в Эльзас, шесть сотен гасконцев — во Францию, а из двух тысяч лотарингцев некоторые отправились к себе домой, а другие — на укрепление гарнизона в Битче. Последним вышел бастард Калабрийский в сопровождении оруженосца, который нес его знамя. В полном вооружении, верхом на лошади, но с непокрытой головой, гордый и высокомерный, он подъехал к Карлу и заявил:
— Если бы это зависело только от меня, ты бы обломал себе зубы об эту крепость, Карл Бургундский. Клянусь богом! Но жители города больше берегут свою жизнь, чем честь. Что ты с ними будешь делать? Перебьешь?
— Нет. Я собираюсь сохранить за Нанси все привилегии и править этим городом по старым обычаям.
Я сделаю из него столицу своего будущего королевства.
Почему бы тебе, в чьих жилах течет королевская кровь, не стать его правителем? Я ценю людей чести.
— Я тоже. И поэтому — прощай! Пока я жив, никто не сможет сказать, что лотарингский принц, даже бастард, склонил голову перед тобой.
— Найдутся другие, кто так сделает. Ты знаешь, что твой дед Рене собирается завещать мне Прованс, чтобы укрепить древнее бургундское королевство?
— Это его дело. Мне неважно, что будет с Провансом.
Меня волнует только Лотарингия, и мы еще поборемся!
Послав лошадь в галоп, бастард Калабрийский умчался в сторону Франции. Пятно грязи из-под копыт его лошади осталось на красном плаще Карла. Он слегка нахмурился, но тень недовольства быстро рассеялась.
— Нанси за нами, мои храбрецы! — обратился он к солдатам. — Давайте будем радоваться! И знайте, если кто-то из вас посягнет на жизнь или собственность горожан, будет наказан смертью!
К своему удивлению, в тот же вечер, так богатый на события, Фьора узнала, что папский легат взял ее под свое личное покровительство и что она будет следовать постоянно за ним до тех пор, пока не разрешится спор между Кампобассо и де Селонже. Юный Колонна пока оставался при ней, и еще она хотела добиться, чтобы ей отдали Эстебана.
На рассвете следующего дня она вместе с Баттистой присоединилась к небольшой группе священников и монахов, которые составляли эскорт монсеньера Нанни. Для всех остальных смертных она считалась паломницей, направляющейся к святым, и поэтому села в повозку самого прелата, а он — на мула: проехать по улицам, чтобы хоть как-то согреть сердца жителей города.
Следуя непредсказуемым движениям души, Карл пожелал, чтобы господь бог в лице легата первым вошел в завоеванный город, в надежде, что это расположит к нему сердца тех его врагов, которых он желал видеть послушными подданными.
Однако при появлении прелата никаких проявлений радости не последовало, хотя все при его въезде в город опустились на колени в ожидании благословения.
— Не теряйте надежды, дети мои, — повторял он с состраданием, — герцог Карл не желает вам зла, и его приход сюда не принесет для вас страданий.
Из-за занавесок кареты с папскими гербами Фьора рассматривала этих людей, одетых в черное, их лица со следами перенесенных лишений и окружающие дома, многие из которых были разбиты ядрами пушек. Разрушенные стены, казалось, источали запах смерти, и ей стало стыдно, что она входит в этот город среди победителей. К счастью, карета проехала прямо в герцогский дворец, расположенный посреди центральной площади.
Здесь Фьора и остановилась, а легат предпочел домик настоятеля церкви Святого Георгия, в котором собирался принять нового хозяина города… Рядом с Фьорой сразу же оказался Баттиста Колонна:
— Квартирмейстеры монсеньора Карла всю ночь готовили комнаты. Для вас тоже. Хотите пройти» туда сразу или желаете полюбоваться «въездом победителей»?
— Все, что я видела до сих пор, не обещает народного ликования, но я дождусь появления герцога.
Она заняла место у большого окна на первом этаже.
Заиграли шесть серебряных труб, что было знаком начать шествие от северных ворот. За трубачами шла сотня вооруженных солдат, за которыми следовала рота всадников, украшенных плюмажами и разноцветными флажками. На расстоянии нескольких шагов от них ехал Карл Смелый, окруженный ослепительной роскошью: он сидел на своей любимой лошади Морс, покрытой чепраком алого цвета с золотом; сам герцог был одет в затканный золотом плащ, на шее его висела массивная цепь с орденом Золотого Руна, а на голове сияла прекрасная корона, высокая бархатная шапочка , покрытая жемчугом, с гирляндой из рубинов и бриллиантов и пряжкой, украшенной тремя большими рубинами, которые назывались «три брата», четырьмя огромными жемчужинами и бриллиантом в форме пирамиды, в котором отражалась малейшая игра света. В своем парадном уборе, более драгоценном, чем императорская корона, великий герцог сиял от гордости и наслаждался изумлением народа. Он ожидал криков приветствия, но слышен был лишь легкий шепот, пробегавший по толпе и похожий на дуновение ветерка над тихой водой. В зеркале своей памяти Фьора увидела фигуру короля Франции и подумала, что сравнение не в его пользу, однако не было никакой уверенности, что под ослепительной внешностью сказочного принца скрывался такой же мощный и острый ум.
Вслед за герцогом, также на великолепных лошадях в парадной сбруе, ехали герцог Энгельберт де Нассау, бастард Антуан, граф Шиме Филипп де Круа, герцог Жан Киевский, принц де Тарант, граф де Марль, сын коннетабля де Сен-Поля. Далее ехали Жан де Рюбампре, владелец Бриевра, и многие другие, среди которых Фьора с волнением заметила Филиппа.
Он не старался блистать так, как это сделали другие сеньоры. Под плащом, на котором был вышит его герб — серебряный орел на голубом фоне, — была повседневная одежда. Только поднятое забрало шлема с графской короной наверху позволяло видеть его гордый профиль.
Удерживая крепкой рукой свою рвущуюся вперед лошадь, он ехал с рассеянным видом, не глядя по сторонам, а его лицо, обрамленное голубоватой сталью, было бледным, напоминая Фьоре о том, что накануне он был ранен. Ее взгляд еще долго провожал его силуэт, и она пропустила Кампобассо, одетого в ярко-красную раззолоченную одежду, который проезжал в компании маркиза Хохберга, графа Ротлена и Джакопо Галеотто.
Но он ее заметил, и, чтобы она обратила на него внимание, стал размахивать руками и приподниматься в седле так резко, что его лошадь бросилась в сторону и столкнулась с соседними, что привело к возникновению некоторого беспорядка. Фьора машинально повернулась в ту сторону. Как только она узнала Кампобассо, то сразу отошла от окна в глубь комнаты. Один вид этого человека, который обладал ее телом, стал ей ненавистен, и ненависть росла вместе со стыдом. Она бы все на свете отдала для того, чтобы в ее жизни никогда не было Тионвилля.
— С меня довольно, — сказала она вошедшему Баттисте, — я хочу пойти к себе.
— Вы так торопитесь? Вы знаете, что перед вашей дверью снова поставят часовых, как и перед палаткой?
— У меня нет иллюзий относительно моей судьбы, Баттиста. Герцог ненавидит меня и желает только одного: не видеть меня больше никогда вблизи себя, хотя бы для этого пришлось меня казнить или расторгнуть брак.
— Может, и так… но чего вы сами хотите? Вы не намного старше меня, а в таком возрасте рано думать о смерти.
— Я о ней не думаю, но я просто устала бороться с судьбой и принимать от нее одни удары. У меня был отец, а теперь его нет; у меня был супруг, и я его потеряла, а когда захотела отомстить — я вообще все потеряла. Теперь для меня не имеет значения, что со мной будет. Знаете, Баттиста, я чувствую себя такой усталой…
Я хотела бы уснуть и никогда не просыпаться.
— Так нельзя. За вас, за вашу любовь будут драться два человека!
— Нет, они будут драться из-за своего самолюбия, а это не одно и то же.
А тем временем герцог Карл прибыл на место, сошел с седла, отдал поводья в руки каноника, как этого требовали обычаи страны, после чего прево округа Жан д'Арокур проводил его в церковь, где он должен был прослушать мессу и дать клятву, которую давали всегда лотарингские герцоги во время коронования. Сам он мог бы обойтись и без этого, но стремился не нарушить ни одного старинного обычая в надежде на будущую признательность со стороны горожан.
Стоя на коленях перед сверкающим алтарем. Карл в полной мере наслаждался мгновением своей славы, потому что впервые земли по ту и другую сторону от Лотарингии смогли объединиться. Скоро император, за сына которого он собирался выдать замуж свою дочь, возложит на его голову королевскую корону, и Бургундия наконец сможет отъединиться от древнего древа Капетингов и от всякого подчинения ему и займется поиском своей собственной судьбы. Уже скоро… но не сию минуту. Осталось еще рассчитаться со швейцарскими кантонами, сборищем грубых и неотесанных мужланов, но достаточно храбрых и умелых воинов, которые доказали это, отобрав у него графство Ферретт, пытаясь захватить Франш-Конте и проникнув на земли герцогини Иоланды Савойской, его верной союзницы. А отомстит он скоро. А потом, немного отдохнув, соберет самую большую в мире армию, чтобы сбросить с украшенного королевскими лилиями трона короля Людовика XI, и Франция наконец получит достойного ее правителя.
Именно об этом мечтал Карл Смелый в той самой церкви, где еще вчера возносились молитвы к богу с просьбой изгнать с древней лотарингской земли армию захватчиков.
В то время, как в городе шел пир и праздник, который был устроен для горожан, чтобы те забыли своих погибших и свои разоренные дома, Фьора в своей комнате, выходившей на Мерту, принимала у себя монсеньора Нанни. Она была признательна ему за покровительство и внимание, благодаря которым она получила эту комнату вместо тюремной камеры.
— Я здесь почти ни при чем, дитя мое. Как бы ему ни хотелось, герцог не может добиться того, чтобы вы перестали быть законной графиней Селонже. И он должен с вами обращаться соответственно.
— Тем не менее он не расстается с мыслью казнить меня, что принесет ему двойную выгоду: освободит Филиппа от брачных уз и поможет завладеть моим приданым.
— Даже тогда вы сохраните все привилегии вашего высокого положения, — ответил прелат с улыбкой, — но сейчас мы говорим не об этом. Я сказал бы, что самая верная для вас возможность избегнуть топора — это как раз тот самый денежный долг. Сто тысяч флоринов — это огромная сумма, которую ему никогда не удастся возместить. А рыцарская мораль говорит о том, что такой способ отделаться от должника не очень порядочный. Именно это я и хотел вам сказать, чтобы немного подбодрить… а также и то, что дуэль между Селонже и Кампобассо состоится завтра вечером в саду замка и в присутствии только герцога, меня и вас, а также секунданта неаполитанца Галеотто и Матье де Прама, который будет секундантом вашего мужа. Судьей выбрали Антуана Бургундского. Дуэль будет беспощадной.
— Что это означает?
— То, что она прекратится только со смертью одного из бойцов.
Холодный пот выступил на лбу Фьоры, и она почувствовала озноб, как будто в комнату ворвался холодный ветер.
— Это ужасно, — проговорила она. — Неужели такое возможно! И герцог согласился на это? Не могу поверить! Это чудовищно!
— Однако без этого нельзя. Вы не знаете феодальных законов. Впрочем, я вполне допускаю, что законы, царящие по ту сторону Альп, нисколько не лучше, если еще не хуже: у нас для того, чтобы избавиться от врагов, нанимают убийцу.
— Хуже они или лучше, я ничего не хочу знать!
И, повернувшись спиной к легату, Фьора направилась к двери, распахнула ее и с силой оттолкнула скрестившиеся перед ней копья.
— Я хочу говорить с герцогом, — высокомерно бросила она, — и, если вы попытаетесь мне помешать, я буду кричать так громко, что сюда прибегут. И я скажу, что вы пытались меня убить.
— Дитя мое, — с жалостью в голосе сказал Алессандро Нанни, — вы не понимаете, что собираетесь сделать!
— Я хочу только этого! Проводите меня к нему, а если вы откажетесь, то я сама найду дорогу!
Маленький епископ семенил рядом с ней и делал попытки остановить ее, но все было напрасно: Фьора непременно хотела увидеть Карла, и поэтому они все-таки добрались до приемной герцога. В приемной находились Оливье де Ла Марш и камердинер герцога Шарль де Вивен. При шумном появлении молодой женщины они повернулись в ее сторону:
— Объявите монсеньору о моем приходе, — обратилась она к ним, как к обычным слугам, — мне необходимо его видеть.
— Это невозможно, — ответил Ла Марш. — Монсеньор разговаривает с послом из Милана, и вам здесь нечего делать. Стража, проводите отсюда эту женщину!
— Не прикасайтесь ко мне! — закричала Фьора. — Дело не терпит отлагательства: речь идет о человеческой жизни!
— Но я говорю вам…
— Что происходит? Что за шум?
Дверь неожиданно открылась, и показался Карл Смелый. Он оценил взглядом происходящее, увидел Фьору, которая отбивалась от рук солдат, и легата, который продолжал свои напрасные попытки урезонить ее:
— Это снова вы! Я полагаю, ваше преосвященство, что вы отвечаете за эту ненормальную?
— Я не могу отвечать за движения сердца, — вздохнул Нанни, — а донна Фьора очень сильно взволнована.
— Ладно, посмотрим, в чем дело. Входите оба!
Не обращая внимания на окружающую роскошь, Фьора быстро прошла мимо элегантного молодого человека, стоящего рядом со старинным сервантом, обрамленным двумя золотыми статуями, и сделала глубокий поклон герцогу.
— Монсеньор, — взмолилась она, — я только что узнала, что дуэль должна состояться завтра, и умоляю вас запретить ее.
— Дело идет о чести двух благородных людей. Надо воистину быть дочерью купца, чтобы такое могло прийти в голову!
— Прежде всего надо быть женщиной, которая хочет справедливости, которая любит! Мессир де Селонже ранен, и схватка будет неравной!
— Вы и это знаете? Человек, которого я держу в изоляции, знает практически все, что происходит в моей армии! — улыбка тронула губы герцога, и это наполнило сердце Фьоры слабой надеждой. — Успокойтесь, рана Селонже отнюдь не опасна!
— Но дуэль продлится до смерти одного из них?
— Ну и что?
Ноги у Фьоры подкосились, она упала на колени и спрятала лицо в ладонях:
— Будьте милосердны, монсеньор! Делайте со мной, что хотите, бросьте в тюрьму, пошлите на эшафот, но прекратите этот ужас! Я не вынесу, если он умрет!
Наступило молчание, которое нарушало лишь взволнованное дыхание молодой женщины. Монсеньор Нанни склонился над ней, чтобы как-то подбодрить, но герцог остановил его, затем сам медленно подошел к Фьоре:
— Вы так его любите? Тогда зачем был нужен Кампобассо?
— Чтобы отомстить… и чтобы отдалить его от вас, от человека, ради которого Филипп готов на все. От меня ему нужны были только деньги для вашей армии… и одна ночь.
Карл наклонился, взял ее руки, которые она упорно не отнимала от лица, затем осторожно поднял на ноги.
— Вы ненавидите меня, ведь так?
Она тут же ответила, глядя своими серыми глазами в темные глаза принца:
— Да. Не будь вас, я была бы счастлива.
— Не будь меня, вы бы его даже не узнали! Зачем бы ему было ехать во Флоренцию? А теперь идите к себе и молитесь! Случается, что господь исполняет молитвы…
Что до дуэли, я не могу даже отсрочить ее: оба противника откажутся!
Когда легат за руку подвел ее к двери, Фьора обернулась:
— Можно мне, хотя бы… поговорить с ним?
— Если он согласится, я не буду возражать. А что мне делать с Кампобассо, который постоянно требует свидания с вами?
— Ни за что на свете! Я бы хотела… больше никогда его не видеть! И благодарю вас за то, что вы позволили поговорить с Филиппом.
Они были наедине в молельне герцогинь Лотарингских, небольшом помещении из серого камня, которое бургундец успел отделать синим с серебром и украсил чудесной статуей Девы Марии, а также другими святынями, перед которыми до прихода Фьоры на коленях молился Филипп.
При звуке открывающейся двери он поднялся.
— Я не хотел встречи с вами, — тихо проговорил Селонже, и в его голосе Фьора почувствовала усталость. — Но герцог настоял, не объяснив причины своей настойчивости.
— Об этом его попросила я сама. Я хотела вас видеть… до того, как… о, Филипп, вы ранены!
На его правом виске действительно была неглубокая рана, которая уже начала заживать. Но Филипп пожал плечами:
— Если вы собираетесь говорить об этой царапине?..
— Немного и об этом, но больше о дуэли, которая так меня пугает. Разве вам так необходимо драться?
— С вашим любовником? Надеюсь, что я убью его.
Я на пятнадцать лет моложе, а эта пустячная рана мне не помешает. Вы сказали, что боитесь? Тогда вы должны понимать, что, явившись сюда, чтобы просить за него, вы только увеличиваете мое желание расправиться с ним!
— Просить за него? — возмутилась Фьора. — Такая мысль мне даже не приходила в голову! Меня мучает только то, что может случиться с вами!
— Вы слишком добры, но побеспокойтесь лучше за этого паяца, потому что я не намерен его щадить, а ему это будет явно не по душе. Ведь всем известно, что кондотьер очень бережет свою жизнь, чтобы в старости насладиться теми благами, которые он приобрел за годы наемничества.
— Я умоляла герцога помешать этой дуэли!
— А он, наверное, рассмеялся вам в лицо! Неужели вы думаете, что я смогу вынести, когда кто-то приходит ко двору моего принца и требует мою жену как свою собственность?
— Вашу жену? — с горечью проронила Фьора. — Я была ею для вас лишь в течение нескольких часов, но вы никогда и не собирались и дальше жить вместе со мной. Вы думаете, мне не известно о брачном контракте, который вам удалось вырвать у моего отца? С помощью каких уловок — отнюдь не достойных рыцаря — вы одержали свою победу… Во всем мире это называется шантаж!
— Я хотел добиться вас любой ценой, даже с помощью самых низких средств…
— Как раз так вы и поступили!
Селонже отвернулся, чтобы не встречаться глазами с ее взглядом, горевшим презрением к нему.
— К своему стыду, я должен это признать., но вы свели меня с ума!
— Я или мое состояние?
— Думаю, я доказал, что люблю только вас!
— Доказали это мне? Вы считаете, что для этого было достаточно одной ночи, после чего вы скрылись, словно вор, не задавая себе вопроса, в каком положении я осталась. Вы забрали с собой вексель и прядь моих волос. В этом состояла ваша победа…
— Я вернулся во Флоренцию, — попытался оправдаться Филипп.
— Вы это уже говорили, и это ничего не означает.
Глядя на то, как горит мой дворец, вы удовлетворились первой услышанной от незнакомого человека историей, вздохнули и уехали. Я не уверена, что это не был вздох облегчения. Вы уехали вдовцом, и перед вами открывалось новое будущее.
— Это не правда. Я вернулся, потому что любил вас, потому что я хотел снова вас увидеть.
— В этом вы стараетесь себя убедить. Если бы вы меня любили, как… я любила вас, вы бы разрушили Флоренцию до последнего камня, вы бы рыли своими руками землю до тех пор, пока не нашли хотя бы мой труп, а вместо этого вы спокойно уехали. Ведь все закончилось, на всей земле не осталось никого из Бельтрами, чтобы напомнить вам о том, что из любви к своему хозяину вы запятнали своего серебряного орла, женившись на дочери Мари де Бревай, казненной за прелюбодеяние и кровосмешение. Вам было ни к чему больше умирать, как вы хвастливо заявили моему отцу… да я и сама прекрасно вижу, что вы живы!
— И вы меня в этом упрекаете? Вы так меня ненавидите?
— Вы так ничего и не поняли…
В это время раздвинулась одна из расшитых золотом штор, которые украшали часовню, и к Фьоре шагнул Карл Смелый. Она настолько удивилась, что забыла его поприветствовать, Филипп, сильно смутившись, пошел было навстречу своему хозяину, но тот остановил его жестом:
— Уйди, Филипп! И исповедуйся до встречи с Кампобассо. С тобой я поговорю позже.
— Монсеньор! Мне необходимо вам объяснить… надо, чтобы вы знали.
— Не надо ничего объяснять. Я все понял. Оставь нас вдвоем!
Взглянув в последний раз на Фьору, Филипп опустил голову и вышел из часовни, стуча по ее плитам подошвами сапог. Карл пристально смотрел на молодую женщину, и у него был вид человека, которому удалось найти решение трудной задачи. Он приблизился к ней и вынул из ее волос заколки, которыми была скреплена прическа. Когда длинные волосы упали вниз, он отошел на несколько шагов:
— Жан де Бревай! Я так и знал, что это лицо принадлежит моему прошлому, но не мог подумать, что это было так давно. Сколько же прошло с тех пор лет?
— Когда вы отказали их безутешной матери? Через несколько дней будет восемнадцать. Я появилась на свет незадолго перед их смертью. Меня удивляет, что вы про это помните.
— Конечно, помню. Жан был мне по сердцу до тех пор, пока чистый и светлый образ этого прекрасного и гордого юноши не был ввергнут в пучину стыда и бесчестия…
— Почему, монсеньор, вы не добавляете «и крови», которую ваши палачи пролили на эшафоте в Дижоне?
Но и этого вам было мало: понадобились еще позор и надругательство, которые последовали после этого и из-за чего я чуть было не умерла…
— Приказ отдавал не я, а мой отец.
— Но вы ведь ничего не сделали, чтобы что-то изменить! Если бы рядом не оказался один из тех купцов, которых ваша милость так презирает, и не проявил поистине королевского милосердия, меня бы не было на свете. Этот человек приютил меня, вскормил и воспитал — он любил меня. Он хотел, чтобы я стала его дочерью, он потому и погиб, что вынужден был отдать меня в жены господину Селонже, который узнал эту его тайну.
Лицо принца потемнело от гнева, а взгляд загорелся яростью:
— Не хотите ли вы сказать, что Филипп, олицетворение чести и порядочности, кавалер ордена Золотого Руна, осмелился прибегнуть к такому способу?..
— Чтобы добыть вам денег, в которых ему отказал Лоренцо Медичи, он мог пойти и на худшее. Он предан вам душой и телом, я это признаю, хотя мне очень неприятно. Теперь вы знаете, почему я прожила всю свою жизнь во Флоренции, почему он захотел провести со мной лишь одну ночь и почему я никогда не была в Бургундии, чтобы никто не узнал, что он запятнал свое имя, женившись на девушке из семьи де Бревай, а вы должны были узнать об этом в последнюю очередь, вы, его настоящий бог!
— Замолчите! Молю вас святым Георгием, молчите!
Закрыв уши руками, чтобы больше ее не слышать, герцог опустился на одно из двух кресел с вырезанным на спинке гербом. Несколько минут он просидел молча и тяжело дышал. Он даже закрыл глаза, но когда его дыхание успокоилось, в упор посмотрел на Фьору:
— Только сейчас вы сказали, что ненавидите меня.
Не правда ли, слово слишком слабое. Я внушаю вам отвращение?.. И чтобы мне отомстить, вы соблазнили Кампобассо?
— Поскольку мы уже так много сказали друг другу, монсеньор, было бы бессмысленно лгать: так это и было. К тому же я не держусь за жизнь.
— Вы хотите умереть?
— От этого многим станет только лучше.
— Предоставьте мне судить об этом… Теперь можете идти, а я останусь и буду молиться.
Преклонив колено, что в равной мере относилось к герцогу и к богу, Фьора вышла из молельни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Однако перед этим она успела увидеть, как Карл упал на колени перед алтарем и, обхватив голову руками, весь ушел в молитву…
На следующий день, примерно в полночь, в комнату Фьоры вошел Баттиста Колонна. В полной тишине, освещая себе дорогу фонарем, который паж нес в руке, они быстро прошли через несколько залов и галерей, спустились по винтовым лестницам, которые казались бесконечными, и наконец вышли в сад, пустой и унылый в это время года. Днем шел снег, и теперь его тонкий слой покрывал верхушку ограды.
В стороне от лужайки, которая весной была покрыта роскошной травой и расцвечена множеством цветов и где так любили проводить время дамы, предаваясь разговорам, выслушивая стихи или танцуя знаменитые ронды, сейчас находились несколько мужчин, одетых, как и сама Фьора, в черные плащи, отчего они напоминали призраков. Двое из них сидели на скамье, принесенной из замка: это были герцог Карл и легат. Рядом стояла еще одна скамья — для Фьоры, которая и села на нее, предварительно молча поклонившись прелату, герцогу и еще одному мужчине, в котором узнала сводного брата Карла Смелого, Антуана. Все хранили полное молчание.
В отблесках света, распространяемого факелами, которые держали трое одетых в черное слуг — возможно, вдобавок и немых, — показались оба противника.
Их доспехи и оружие, произведение знаменитого Миссалии из Милана, делали их совершенно похожими, и различить их можно было лишь по секундантам: у Селонже это был Матье де Прам, а у Кампобассо — Галеотто. Противники были даже одинакового роста. Из оружия у них были шпаги и кинжалы.
Они приблизились и стали на колено перед герцогом и легатом. Первый сидел абсолютно молча и не двигался, а когда второй поднял руку для благословения, Филипп снял с головы шлем и отбросил его в сторону, показывая тем самым, что намерен сражаться без него.
— Вы так хотите, чтобы вас убили? — глухо спросил Смелый, и в его голосе чувствовалась тревога. — Наденьте шлем!
— С вашего позволения, монсеньор, я бы хотел сражаться так. Живым уйдет только один из нас. Без шлема будет легче.
— Как вам угодно, но вы оказываетесь в невыгодном положении, если только и ваш противник не проявит такого же презрения к жизни!
Все посмотрели на Кампобассо, который словно окаменел. Было видно, что он не знал, как ему поступить, но, посмотрев на Фьору, он прочитал в ее глазах такое презрение к себе, что тут же обнажил голову:
— В конце концов, почему бы и нет?
Затем оба подошли к Антуану Бургундскому, который расставил их по местам, а сам вернулся к герцогу.
Тот сделал знак, что одобряет отданные распоряжения:
— Начинайте, господа, и пусть сам господь решает, кто из вас прав!
Тяжелые шпаги поднялись вверх, как бы открывая хорошо поставленный танец, и Фьора впилась ногтями в ладони, а ее сердце наполнила смертельная тоска. Без шлемов головы противников были очень уязвимы. Если бы по ним пришелся удар шпаги, это бы означало верную смерть. В обнесенном глухой изгородью саду раздавалось громкое эхо битвы, а от ударов шпаг летели искры. Их ловкость и сила были пока равны, и дуэль могла затянуться надолго. Селонже был немного быстрее и гибче, зато у Кампобассо было больше опыта, так как это была не первая его дуэль. Поэтому было невозможно предсказать, кто выйдет победителем.
Фьора хотела закрыть глаза и ничего не видеть, но это было невозможно: она не могла не смотреть… Иногда она вопросительно поглядывала на Карла, на лице которого жили одни глаза. Они сверкали и, не отрываясь, наблюдали за каждым поворотом событий, а для его души воина это был, наверное, изысканный спектакль, и Фьору охватила досада. Насколько же надо было быть глупой, чтобы просить его остановить дуэль, от которой он получал такое наслаждение. Поведение этой почти потерявшей рассудок женщины его, наверное, позабавило, как и ее страх. Кроме того, при любом исходе дуэли надежд на будущее у Фьоры не было. Ее жизнь окончательно погублена, так как она ни за что не согласится выступить в качестве награды кондотьеру, если он победит любимого ею человека, а если выиграет Филипп, то он покинет ее уже навсегда.
«Боже, пусть он останется жив! — просила она, обретая в этот момент крайней опасности прибежище в молитве. — Пусть он останется жив, и я его освобожу от себя. Я сама потребую аннулирования этого безумного брака!»
Все ее тело сковал страшный холод. Снег, который покрывал все вокруг, а под ногами дуэлянтов превращался в грязь, холодил ей ноги. Она вся дрожала. Было похоже, что весь этот холод проникает в ее жилы и добирается до самого сердца.
Дыхание обоих противников становилось короче и жарче. Дуэль продолжалась бесконечно, и тяжелая шпага весила теперь раз в десять больше, изнуряя уставшие мускулы. Удары, казалось, были не такими яростными, и ни тот, ни другой не были ранены. Фьора вновь стала обретать надежду. Возможно, герцог остановит эту равную дуэль.
Вдруг, отклоняясь назад, чтобы избежать удара противника, Филипп поскользнулся и упал на спину. Кампобассо уже хотел наброситься на него и целил в голову, но в это время молодая женщина с криком, выражавшим страшный испуг, встала между ними и оттолкнула Кампобассо, шпага которого опустилась на ее плечо, а рука, одетая в металлическую перчатку, ударила по голове. Она почувствовала страшную боль, но тут же потеряла сознание и в своем беспамятстве уже не слышала восклицаний, которые раздавались вокруг нее; она так больше ничего и не узнала об этом безжалостном мире, в котором жили мужчины и за добровольную встречу с которым она так жестоко поплатилась…
Когда к ней вернулось сознание, вернулась и боль.
Ее плечо, которого осторожно касались чьи-то нежные руки, приносило ей невыносимые страдания. Голова тоже болела и звенела, как пустая бочка. Она с трудом открыла глаза и увидела, что находится в своей комнате в замке и что над ней наклонился мужчина, в котором она узнала Маттео де Клеричи, личного врача герцога.
— Ни одна кость не задета, — высказал он свое мнение, — плащ и платье немного смягчили удар, да и лезвие клинка уже было не таким острым, но плечо сохранилось только чудом. Мне кажется, что она приходит в себя!
— Вы уверены, что ее жизнь вне опасности? — это был голос Карла, и Фьора, несмотря на еще помутненное сознание, отметила про себя, что он легко и правильно говорит по-итальянски.
— Абсолютно, но осложнения возможны. Я смазал рану бальзамом, который должен облегчить боль и быстрее зарубцевать рану. А удар по голове — сущий пустяк, просто шишка, которая скоро пройдет.
— Филипп… — прошептала Фьора. — Скажите, Филипп жив?
Из темноты комнаты выдвинулся могучий силуэт Карла Смелого, и он сам подошел к изголовью постели:
— Жив и здоров, как, впрочем, и его противник. Но какое безумство так себя вести! Вы что, и вправду думаете, что я позволил бы Кампобассо зарезать Селонже?
На лице Фьоры явственно читалось сомнение:
— А как же условия поединка?
— У меня есть право остановить его в любой момент. Я знал, что противники равны, и надеялся, что победит усталость. Должен сознаться, что мне хотелось бы видеть их в шлемах…
— Не могли ли вы приказать… чтобы они их надели?
— Нет, не мог. Каждый имеет право сражаться как ему нравится.
— Монсеньор, — вмешался врач. — Донна Фьора потеряла много крови, и ей необходим отдых. Сейчас я ей дам питье, от которого она заснет, а днем мы посмотрим, как поведет себя рана.
— Пожалуйста, еще немного, — попросила Фьора, — я хочу, чтобы ваша милость… поговорила с его преосвященством, легатом… Я хочу попросить… аннулировать брак…
— Вы хотите?..
— Да, и как можно быстрее. Скажите мессиру Селонже, что он свободен от всех обязательств по отношению ко мне. И вы тоже. Мой отец знал, что это золото предназначено для вас. Я не хочу менять его решение, которое он принял вполне добровольно!
Эти слова отняли у нее последние силы, она закрыла глаза и не видела, как герцог наклонился над нею, но почувствовала тепло его ладони, когда он взял ее руку:
— Не надо торопить события, донна Фьора! Сейчас вы не совсем понимаете, что делаете!
— Вы это говорите, потому что я потеряла… свою агрессивность? — тихо проговорила молодая женщина с бледной улыбкой.
— Возможно. Мы поговорим об этом, когда вы поправитесь. Я должен вам сказать, что Селонже там, за дверью. Вы позволите ему войти?
— Нет, нет! Ни ему, ни тому, другому! — взмолилась Фьора.
— Пусть будет так, как вы хотите. Отдыхайте!
— Самое время, — ворчливо проговорил врач. — К тому же необходимо найти женщину, чтобы ухаживать за донной Фьорой. Кроме кухарок, здесь одни мужчины, я не считаю две тысячи солдатских девиц. Заботы порядочной женщины были бы., желательны.
— Я того же мнения и сам с утра этим займусь.
А пока не отходите от нее.
Сразу после его ухода Маттео де Клеричи дал Фьоре выпить настой, который он приготовил на огне камина и куда капнул немного из особого флакона. Снадобье оказалось очень сильным, потому что Фьора не успела допить его до конца и уснула глубоким сном.
В коридоре герцог встретил Филиппа, который беспокойно мерил его шагами, по его лицу было видно, как он встревожен.
— Как она? — сразу спросил он. — Я могу ее видеть?
— Непосредственная опасность прошла, но тебе туда нельзя, Филипп.
— Почему?
— Она не хочет тебя видеть.
— Она ожидает другого! — воскликнул с негодованием де Селонже. — Он здесь, рядом, Оливье де Ла Марш задержал его внизу лестницы.
— Его она тоже не желает видеть… и просит моего содействия для аннулирования вашего брака. Донна Фьора просит передать тебе, что ты свободен от всех обязательств по отношению к ней. Это ее собственные слова, и я думаю, что она совершенно права.
— Монсеньор, — возразил Селонже, — почему мне не дают сказать ни одного слова? Ведь это касается и меня.
— Ты как разговариваешь? Не забывай, что ты обращаешься к герцогу Бургундскому. К герцогу Бургундскому, у которого есть право потребовать у тебя отчет в твоем поведении: прежде всего, ты женился без моего согласия, во-вторых, ты прибегнул к шантажу, чтобы получить руку девушки, запятнанной от рождения так, что мой самый последний подданный отказался бы на ней жениться. Ты заслуживаешь того, чтобы я лишил тебя права именоваться кавалером ордена Золотого Руна. А сейчас я запрещаю тебе искать с нею встреч и даже приближаться к ней. Запомни, что она спасла тебе жизнь, и убирайся! Забудь ее!
— Вы думаете, это так легко? — с горечью воскликнул Селонже. — Я пытался это сделать многие месяцы, потому что считал, что она умерла. А когда я ее снова увидел, то почувствовал…
— Твои чувства меня совершенно не интересуют;
Я, твой принц, приказываю тебе под угрозой публичного бесчестия навсегда порвать с развратной женщиной, рожденной от кровосмешения и вдобавок шпионкой нашего французского кузена.
— Что вы хотите с ней сделать? Ведь вы не хотите причинить ей зла? Она и так много страдала!
— Это будет зависеть от твоего поведения. Сегодня я поговорю с легатом, а ты будь готов ехать в Савойю, потому что герцогиня Иоланда просит помощи в борьбе против швейцарцев. Сообщи ей о нашем скором приходе и оставайся там до тех пор, пока я не позову. До полудня ты должен оставить Нанси и взять с собой пятьдесят копейщиков.
— Монсеньор, сжальтесь! Она невиновна, и вы это знаете!
— Мне известно не так много, как ты полагаешь.
Но в любом случае этот брак должен быть расторгнут.
Не вынуждай меня из-за своего упрямства покончить и с нею. Знай, что отныне я не спущу с нее глаз.
— Но ведь по отношению к вам она ничего преступного не совершила? Позвольте мне с нею хотя бы проститься! Я обязан ей жизнью!
— Нет, выполняй приказ!
Увидев, что спорить бесполезно, Филипп поклонился герцогу и пошел прочь, бросив последний взгляд на дверь, за которой находилась самая дорогая для него женщина. Он направился к лестнице, но перед тем, как спуститься, обратился еще раз к герцогу:
— Только одно слово, монсеньор! Я хочу, чтобы распродали все мое имущество. У Фьоры ничего нет, и это мне невыносимо. Сделайте это ради меня!
— Ты действительно этого хочешь? А как ты собираешься жить дальше, если у тебя ничего не останется?
— Когда вы окончательно победите, я хочу пойти на службу к Венецианскому дожу. Ведь во время войны люди могут заработать целое состояние! Если только не…
Склонив голову в поклоне, но не скрывая своего дурного настроения, Селонже наконец спустился по лестнице, провожаемый взглядом Карла, на губах которого появилась улыбка:
— Ну, это мы еще посмотрим!
Дом каноника Жоржа Маркеза на улице Вилль-Вьен был одним из самых красивых домов Нанси и почти не пострадал при осаде города. В этот дом и отвезли Фьору ранним утром, чтобы там за нею могла ухаживать женщина, чего нельзя было сделать в замке, превращенном в настоящую казарму. Мадам Никель, супруга члена магистрата, охотно согласилась предоставить новому хозяину доказательство своей преданности. Это была крупная белокурая женщина, некрасивая, но с очаровательными карими глазами и милой улыбкой. Фьора сразу же завоевала ее сердце и сама попалась в такой же плен.
А в это время герцог показывал себя с самой лучшей стороны — когда было необходимо, он прекрасно это умел делать, — чтобы расположить к себе своих новых подданных. Праздникам не было конца. Карл тратил огромные деньги, старался всем понравиться и каждого одарить. В своем новом дворце он созвал собрание лотарингских штатов, на котором произнес памятную речь.
— Скоро вы все поймете, что своим оружием я добивался скорее вашего благополучия, чем своего собственного, — обращался он к тем людям, которых довел чуть ли не до голодной смерти и которые жили в разрушенных им самим домах. — Вы наконец-то сможете объединиться и жить счастливо и спокойно, а этот город, центр моих новых штатов, будет местом моего постоянного пребывания. Для его украшения я собираюсь построить прекрасный дворец, много новых великолепных зданий, раздвинуть его границы до самого Томбелена и так прославить его своим правлением, что он станет похожим на второй Рим, каким он был при императоре Августе…
В заключение Карл попросил их добровольно признать его права, и воодушевленная ассамблея, даже не дождавшись, когда он закончит свою речь, поклялась ему в своей верности.
— Это не просто так: стать столицей большого королевства, — объявила Николь Маркез своей подопечной. — Когда подумаешь, как разбогатели Брюгге, Лилль и Дижон, в голову приходят такие мысли…
— Вы не любите вашего молодого герцога?
— Он очень мил, но это все-таки мальчишка, как говорит монсеньор Карл. Ему нипочем не сравняться с таким принцем!
Часть лотарингской знати стала на сторону нового правителя. Это неприятно поразило выздоравливающую Фьору, которая уже спрашивала себя, что же будет с нею. Каждый день приходил Баттиста Колонна, чтобы справиться о ее самочувствии и просто поговорить. Он рассказал ей об отъезде в Савойю Филиппа и об очень серьезном разговоре о ее судьбе между герцогом и Кампобассо, после которого они расстались врагами. Кондотьер, узнав, что Фьора решилась на аннуляцию брака, воспылал надеждой и потребовал, чтобы его официально признали женихом, он хотел получить разрешение навещать каждый день ту, которую он считал уже будущей графиней Кампобассо.
— Монсеньор, — рассказывал Баттиста, — заявил ему, что о браке с вами не может быть и речи, потому что лично он всячески будет противиться этому, и, кроме всего, он решил держать вас при себе в качестве заложницы…
— Заложницы? Но для каких целей?
— Больше, сеньора, я вам ничего сказать не имею права. Но монсеньор Карл выразился именно так. Как бы там ни было, а Кампобассо ушел, хлопнув дверью, и кричал, что больше в своей жизни никогда не будет служить такому принцу, который не умеет ценить оказываемые ему услуги.
— Ушел, но куда?
— Вы мне не поверите, на поклон к святому Иакову Комкостельскому!
Фьора расхохоталась, потому что не могла себе представить ничего смешнее, чем Кампобассо в плаще и шляпе паломника.
— Он отправился туда вместе со всеми своими наемниками? Хорошенькое, должно быть, это зрелище!
— Я думаю, что он оставит свою «кондотту»в замке Пьерфор, тогда им не надо будет платить. Говорят, что уже давно он копит деньги, которые получает от герцога. Еще он объявил, что поедет повидать герцога Бретонского, который приходится ему дальней родней.
— Это все неважно, — прервала его Фьора, но в глубине души она была весьма довольна.
С одной стороны, она освободилась от человека, который ей сильно мешал, а с другой — она прекрасно справилась со своей миссией. Зная кондотьера так, как знала его она, было ясно, что святой Иаков и герцог Бретонский объединились в лице одного человека, и им был король Франции, которому Кампобассо и поведает все свои обиды. А как раз к этому она и стремилась. Эта догадка позволила ей от всего сердца порадоваться окончанию этого довольно бесславного приключения.
Зато вслед за хорошей новостью шла другая, гораздо менее приятная. Фьора попросила легата вернуть ей Эстебана, чтобы он мог по-прежнему ей служить, но молодой Колонна сообщил, что Эстебана не могут нигде найти. Было похоже, что на другое утро после того, как он спас Фьору от кинжала Вирджинио, Эстебан испарился. Про него не знал ни командир его роты, ни служившие с ним солдаты. Фьора же почувствовала сильное беспокойство. Несмотря на свое скромное положение, Эстебан занимал в ее сердце свой уголок, как и Деметриос, как и все те, кого она считала своими друзьями.
Фьора не понимала, зачем герцог держит ее при себе. Возможно, чтобы с ее помощью отделаться от Кампобассо, другое объяснение не приходило ей в голову.
Все вокруг нее было чужим, и молодая женщина стремилась лишь к одному: вернуться в Париж к своей дорогой Леонарде, которой ей все больше недоставало.
Приближалось Рождество, и она наконец смогла оценить этот семейный праздник, который собирает всех любящих. Для нее это был Новый год одиночества, первый, который она проведет без отца и без Леонарды.
Даже Филипп, этот призрачный муж, был далеко отсюда и к тому же потерян для нее навсегда. В восемнадцать лет сердце еще не позабыло детских радостей и теплоты родного очага, и Фьора всю ночь проплакала, хотя по своей гордости ненавидела слезы; она оплакивала еще теплый пепел родного дома и свое потерянное счастье.
— Я ведь тоже остался совсем один, — доверился ей на следующее утро Баттиста, заметив, что у нее покраснели глаза, — и если вы не захотите присоединиться на праздник к своим хозяевам, то я мог бы навестить вас и немного развлечь.
Это предложение, к удивлению Баттисты, вызвало у нее новый поток слез. Она почему-то стала чрезмерно чувствительной. В знак признательности Фьора расцеловала мальчика в обе щеки.
Накануне Рождества трое всадников, мужчина, женщина и юноша, оставили позади себя заснеженные дороги и въехали в город через северные ворота.
Мужчина был Дуглас Мортимер, великолепный в своем мундире шотландской гвардии, но в очень дурном настроении из-за того, что оказался в недостойной компании; женщина была Леонардой и ехала на муле, закутанная в теплый плащ, настолько же невозмутимая, насколько был раздражен ее попутчик; их сопровождал Флоран, ученик банкира, в которого вселился бес странствий, он упорно не желал расставаться со старой Леонардой, а в глубине своего чистого сердца лелеял надежду увидеть воочию свою прекрасную даму.
Скоро все трое оказались перед Оливье де Ла Маршем, который был несколько обескуражен видом столь живописной компании.
— Я должен вручить монсеньеру герцогу письмо от короля Франции и дождаться ответа, — заявил Мортимер в своей обычной грубой манере.
— Вас сию минуту проводят к нему; а кто ваши спутники? Вы путешествуете всей семьей?
Пока шотландец пытался придумать достойный ответ, Леонарда опередила его:
— Я отношусь к семье этого грубияна? Знайте, господин капитан, что по приказу короля он должен всего-навсего охранять нас, меня и этого молодого человека, во время путешествия из Парижа. Знайте также, что я гувернантка донны Фьоры Бельтрами, которую он держит у себя пленницей, и я решила приехать за ней, потому что благородной даме неприлично находиться в компании солдафонов!
— Понятно, — ответил Ла Марш, — ну а этот? — И он показал на Флорана.
— Мой молодой слуга или паж, как вам угодно. Меня зовут Леонарда Мерее, — высокомерно заявила пожилая женщина, как будто хотела сказать, что она испанская королева.
— А ваше имя, мессир? — поинтересовался капитан.
— Дуглас Мортимер, офицер шотландской гвардии короля Людовика Одиннадцатого.
Ла Марш в ответ склонил голову:
— Следуйте, пожалуйста, за мной!
Немного спустя Леонарда и шотландец склоняли колени перед Карлом Смелым, который, как обычно, был роскошно одет. Он принял посетителей в том зале, где собирались лотарингские штаты. Если Леонарда и была поражена окружающим великолепием, то виду не показала, а только испытующе посмотрела на человека, перед которым дрожала половина Европы.
Соблюдая весь церемониал, предписанный протоколом, Мортимер, привыкший жить при королевском дворе, передал герцогу Бургундскому письмо, в котором Людовик XI поздравлял герцога с победой при Нанси и высказывал самые братские чувства, а в заключение просил передать в руки его посланника «благородную даму Фьору Бельтрами, умершего отца которой мы уважали и считали своим другом. Эта молодая дама дорога нашему сердцу, и мы будем крайне расстроены, если ей причинят неприятности или нанесут ущерб, и поэтому будем считать выражением братской любви, если ее передадут человеку, доставившему это письмо, и сопровождающей его даме, чтобы они проводили ее через пограничный город Нефшато, где граф де Русийон обеспечит ее безопасность и направит к нам…». Дальше шли обычные общие места, но Карл, нахмурившись, дочитал письмо своего кузена короля до конца. Нефшато, который, кстати, ему сдался, находился в 15 милях от Нанси, а граф де Русийон, один из лучших полководцев короля, не имел привычки командовать жалкой кучкой солдат.
Прежде чем отдать письмо секретарю, Карл внимательно посмотрел на обоих гостей, которые терпеливо ожидали его решения.
— Мы были счастливы узнать, что границы Франции так хорошо охраняются, впрочем, мы в этом никогда не сомневались. Что касается донны Фьоры, мы прекрасно понимаем, что она дорога сердцу нашего кузена, короля Людовика XI. Но, к сожалению, нам неизвестно, где она сейчас находится…
Затем он замолчал и сделал вид, что не замечает ни внезапной бледности Леонарды, ни нахмуренных бровей Мортимера.
— У нас находится графиня де Селонже, супруга одного из наших лучших капитанов, и нас удивляет, что королю это неизвестно. Однако совершенно очевидно, что мы не сможем выдать французскому королю одну из самых знатных женщин Бургундии. Так мы и напишем нашему уважаемому кузену. А пока, мессир Мортимер, вы — наш гость на все новогодние праздники, потому что мы не хотим, чтобы вы мерзли в такие дни на больших дорогах. А вас, мадам, сейчас же проводят к вашей воспитаннице, которая вынуждена оставаться в своей комнате по некоторым причинам…
Когда спустя некоторое время Никель Маркез провела Леонарду в комнату Фьоры, та не могла прийти в себя от изумления и крепко зажмурила глаза, чтобы отогнать наваждение, но наставница уже бросилась к ней и заключила ее в свои объятия:
— Моя голубка! Наконец-то я вас нашла!
Женщины не виделись всего четыре месяца, но они показались четырьмя веками. Покончив с объятиями, они обе разом заговорили, им столько всего надо было рассказать друг другу.
— У нас ничего не получится, если мы не начнем говорить по порядку, — улыбнулась Фьора. — Как вы узнали, что я здесь?
— Благодаря Эстебану.
Леонарда объяснила, как выгнанные Кампобассо кастилец и шотландец решили расстаться: один, чтобы отчитаться перед королем, другой остался в Тионвилле, чтобы понаблюдать за тем, что происходило в замке.
Когда Фьора отправилась в Пьерфор, он издалека следовал за эскортом, а затем остановился у одного местного крестьянина, который продавал в замок дрова и продукты. Приезд Оливье де Ла Марша не остался незамеченным, и он проследил за ним до самого бургундского лагеря, а там попал в роту наемников, чтобы иметь возможность беспрепятственно передвигаться по территории лагеря.
После падения Нанси Эстебан понял, что не может обойтись собственными силами, и ночью помчался во весь опор в Париж, где Агноло Нарди проводил его к королю в замок Плесси-ле-Тур… вместе с Леонардой, которая настаивала на том, чтобы отправиться вместе с Ними.
— Подписав мир с Бургундией, — продолжала Леонарда, — наш король подумал, что теперь ничто не может ему помешать потребовать вашей выдачи. Мне кажется, что король очень уважает вас, а мы все были так обеспокоены вашей судьбой!
— Отчасти вы были правы. Но вы ничего не рассказали мне про Деметриоса. Он все еще состоит при короле Людовике?
— Нет. Он недалеко отсюда, в замке Жуанвиль с герцогом Рене II Лотарингским. Король «одолжил» его молодому герцогу, чтобы он лечил старую герцогиню де Водемон, его бабушку, которая сильно больна. Кроме этого, Деметриос составил гороскоп молодого герцога, и это так сильно привязало его к нему, что он больше не хочет с ним расставаться. Король согласился. Когда Эстебан решил последовать за своим хозяином, то часть дороги он проделал вместе с нами.
— Так Деметриос покинул меня? — заметила Фьора. — А я думала, что мы заключили соглашение. Но, очевидно, моя судьба беспокоит его меньше, чем судьба мальчишки?
— Мальчишки? — удивленно переспросила Леонарда.
— Так герцог Карл называет того, у кого он отнял земли и корону.
— Но хватит говорить о них. Теперь расскажите мне, что вы делали все это время без вашей старой Леонарды?
Рассказ Фьоры был более продолжителен. Она поведала все совершенно честно, ничего не скрывая, не щадя себя, и порой Леонарда краснела, выслушивая некоторые детали, но когда та закончила, она лишь шумно высморкалась, что служило у нее признаком сильного волнения, а затем поцеловала Фьору в лоб:
— Мне хотелось бы, чтобы вы все это забыли как можно скорее, хотя ваше пребывание здесь не способствует этому. Карл хочет сохранить вас в качестве своей пленницы.
— Герцог сказал Кампобассо, что я — его заложница.
— Понятно. Но почему он тогда так высокомерно ответил этому невыносимому Мортимеру, что место дамы Селонже — рядом с ним? Тем более что, насколько мне стало известно, вы собираетесь отказаться от этой чести и решили просить аннуляции вашего брака?
— Это действительно странно, но не требуйте от меня, чтобы я объясняла вам поступки Карла Смелого.
Этого никто не сможет сделать, порою даже… он сам.
С наступлением вечера они проводили супругов Маркез на полуночную мессу, а сами следом за Баттистой Колонна, который пришел от имени герцога, проследовали в церковь Святого Георгия.
Впервые после визита в собор Парижской Богоматери Фьора была на мессе. Но она заключила с господом мир за то, что он избавил Филиппа от гибели на дуэли, и в этой церкви, которая была так фантастически украшена, что походила на волшебный лес, она поддалась очарованию пения капеллы герцога Бургундского.
Затмевая свое окружение, Карл выделялся своим плащом, вышитым золотом и драгоценными камнями. Рядом с ним находились его офицеры, которые, несмотря на парадные одежды, выглядели весьма тускло.
— Разве позволено человеку, рожденному женщиной, так превозносить себя? — спросила Леонарда.
— Мне кажется, — ответила Фьора, — что он считает это вполне естественным. А если верить тому, что говорят, скоро будет королем. Праздник, который он дает сегодня, — это только один из этапов на пути к этому.
Баттиста мне сказал, что скоро Карл снова возьмется за оружие и начнет освобождать земли герцогини Савойской и мстить швейцарцам, которые сейчас занимают его графство Ферретт и посягнули на Франш-Конте.
— В таком случае, что он будет делать с нами? Решит включить вас в свою свиту и возить за собой, как тех пленных властительниц древности, которых привязывали к колеснице победителя?
— С заложниками так просто не расстаются, а он считает, что я — именно заложница, — вздохнула Фьора.
Со всех сторон на них зашикали, напоминая, что церковь — это не место для разговоров. Они приняли это как должное и присоединили свои голоса к общей молитве.
В день отъезда к ним зашел проститься Мортимер, чтобы захватить с собой и Флорана: герцог не дозволял ни одному французу отныне находиться с ним рядом.
Юноша не хотел ехать, глаза его наполнились слезами, и шотландец заявил ему презрительным тоном:
— Вам делали слишком много чести, считая вас мужчиной. Может быть, мне удастся добиться от герцога позволения оставить вас возле женских юбок и дальше?
Это произвело магическое действие. Флоран страшно побледнел и тут же отправился укладывать свой багаж.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Жажда возмездия - Бенцони Жюльетта



Читается на одном дыхании
Жажда возмездия - Бенцони ЖюльеттаВалентина
2.03.2012, 17.57








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100