Читать онлайн Волки Лозарга, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IX в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.74 (Голосов: 23)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Волки Лозарга

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IX
Бунт

Двадцать седьмого июля около одиннадцати утра дорожная карета, в которой ехали Фелисия и Гортензия, а вместо кучера дворецкий Тимур, добралась до заставы Пасси и остановилась перед массивным зданием с двенадцатью колоннами, некогда построенным архитектором Леду для караульной службы. Солнце уже палило вовсю, и солдат, подошедший к дверце, взмок под кивером и в суконном мундире с расплывшимися пятнами от пота. Запах пота проник через окошко в карету, и обе женщины недовольно поморщились.
– Откуда едете? – спросил он, глядя на толстый слой дорожной пыли, покрывавший экипаж.
– Из Нормандии.
– Лучше б вам там и оставаться. Небось веселее, чем здесь. А куда направляетесь-то?
– Ко мне, на улицу Клиши, – ответила Гортензия, не забывая о своем ирландском происхождении.
– Ну так вот, если б я был на вашем месте, то воротился бы обратно. Со вчерашнего дня в Париже неспокойно.
– А что происходит? – внезапно оживилась Фелисия.
– Да откуда мне-то знать? Вроде вызвали войска и приказали проверять всех, кто въезжает и выезжает. Ваши документы!
Тимур нехотя подал ему бумаги.
– А долго будете проверять? Жара такая, а тут дамы…
– Скажешь тоже! Не только дам печет. Извините, сударыни. Проезжайте.
– Вот, держите, выпьете стаканчик, когда освободитесь! – крикнула Гортензия, кинув ему монетку, которую солдат, широко улыбнувшись, подхватил на лету.
– Спасибо, мадам.
Экипаж покатил вдоль Сены. Движение здесь вроде бы было такое же, как в обычные дни. Проезжая под деревьями королевского сада, они ненадолго попали в тень. С самого отъезда из Бретани все трое жестоко страдали от жары и старались ехать лишь в самые прохладные часы, например, до полудня, чтобы к тому же не слишком утомлять лошадей.
Обратный путь получился невеселым, хотя Фелисия старалась сделать все, чтобы не обременять подругу своим горем. Но та и сама хотела разделить его. В пути они почти не разговаривали. Полулежа на своем сиденье, сестра Джанфранко Орсини погрузилась в тяжелые думы. С тех пор как на берегу она разрыдалась и чуть было не потеряла сознание, гордая Фелисия не проронила ни слезинки. От горя у нее даже прибавилось величия, и теперь она, как никогда, походила на римскую императрицу.
На площади Людовика XV возле сине-красных зонтиков, под которыми обычно торговали яблоками и кокосовыми орехами, царило некоторое оживление. Из рук в руки передавали газеты, которые бесплатно раздавал всем босой высокий парень в безрукавке. Фелисия велела остановить экипаж и подозвать его. Парень с улыбкой подскочил к карете.
– Хотите узнать новости, сударыни? Да вот они! И сегодня ни за грош!
В руки молодой дамы впорхнули две газеты, а необычный продавец уже убегал, выкрикивая:
– Новости! Последние новости! Да здравствует Декларация!
Фелисия дрожащей рукой развернула газеты. В «Насьональ» была опубликована громоподобная статья, принадлежащая перу господина Тьера: «Законная власть поругана, начинается всевластие силы… Послушание перестало быть святым долгом граждан…» Второй газетой оказался «Глоб». Газета слыла умеренной, но сегодня и здесь пылал костер в строках, вышедших из-под пера господина Ремюза: «Свершилось преступление. Под влиянием министров король подписал тиранические указы. Мы покоримся лишь силе. И от всей души обрушиваем проклятия на головы господ Полиньяка, Пейроне, Шантелоза, Капеля и иже с ними. Их указы не имеют смысла. Мы без колебаний вверяем дело защиты законной свободы законными путями в руки самой бесстрашной в мире нации…»
За статьей следовали тексты королевских указов, которые вкратце можно было бы изложить как отмена свободы печати, роспуск Палаты депутатов, изменение закона о выборах, созыв избирателей на сентябрь. Кроме того, для укрепления министерства Полиньяка туда назначались новые махровые ультрароялисты.
Фелисия скомкала газетные листки и с жадным любопытством стала смотреть на площадь. Народ собирался группками. Слышались крики: «Долой министров!» и чаще всего: «Да здравствует Декларация!» Вдруг раздался звук рожка. С улицы Рояль подходил вооруженный отряд с ружьями через плечо. Толпа подалась навстречу солдатам.
– Домой! – крикнула Фелисия. – И побыстрее!
– И так стараюсь. Тут всюду народ.
Карета въехала на мост Людовика XVI, но по мере того как они продвигались к улице Бабилон, их буквально забрасывали все новыми и новыми сообщениями. Повсюду мальчишки раздавали газеты прохожим и торговцам. Люди читали, собирались по двое-трое, оживленно обсуждали. Странные группы можно было увидеть на парижских улицах: вместе бок о бок стояли зажиточные господа в рединготах и простые рабочие в блузах. Обсуждавшие то и дело повышали голос. Все справедливо и единодушно возмущались попыткой установления абсолютистской власти, не угодной уже никому.
На бульваре Инвалидов, около женского монастыря Сердца Иисусова, собралась толпа. Какой-то человек, взобравшись на тумбу, поддерживавшую ограду, выкрикивал:
– Правительство берет приступом редакции газет «Насьональ» и «Ле тан».
type="note" l:href="#n_11">[11]
Хотят разбить типографские прессы! Нужно идти на помощь тем, кто уже дерется там! Долг всех честных людей оказать поддержку нашим доблестным публицистам! Все на улицу Ришелье!
Ему ответил гул толпы. Человека сняли с тумбы и победно пронесли по улице, в то время как целая колонна отправилась на место схватки с криками: «Долой министров!» Кто-то призывал: «Пошли в Палату! Пусть нас возглавят депутаты либеральной оппозиции!»
На обычно тихой улице Бабилон царило то же оживление, что и везде. Исключение составляли казармы швейцарцев, где невозмутимо несли вахту часовые в красных мундирах. Они, казалось, даже не замечали людей, собиравшихся вокруг. Несколько человек стояли возле дома Фелисии, там были и ее камеристка с кучером, они, оживленно жестикулируя, обсуждали что-то с кровельщиками, прибежавшими от строившегося поблизости дома.
Завидев карету, собравшиеся мигом разлетелись, как стая воробьев, а Ливия и Гаэтано поспешили к дому встречать хозяйку. На лицах у них была написана неподдельная радость.
– Известно вам что-нибудь? – спросила у них Фелисия.
– Ничего, ну, или почти ничего. В городе что-то происходит. Рабочие убегают со своих мест. Собираются воевать.
– А известно, где король?
– В Сен-Клу. Но, говорят, он послал маршала Мармона командовать войсками. Маршал должен прибыть в Тюильри. Но позволит ли мне госпожа графиня выразить, как я рада видеть ее… и госпожу де Лозарг тоже… Мы с Гаэтано так за вас волновались… Хоть получилось что-нибудь?
– Все получилось, Ливия, но, когда наши друзья добрались туда, мой брат уже умирал. Он скончался у них на руках.
Итальянцы запричитали и разразились проклятиями по адресу короля Франции, предрекая ему жуткую участь.
Но Фелисия оборвала их причитания. Это уже было ни к чему. Лучше всего начать действовать. Волнения в Париже интересовали ее гораздо больше, чем похоронные речи. Если богу будет угодно, месть наступит гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить. Она чувствовала, как оживает после долгих часов оцепенения. Между нею и Бурбонами, убившими ее брата, начиналась беспощадная война…
Тимур тоже почуял запах пороха и предложил отправиться на разведку, пока хозяйка будет приводить себя в порядок с дороги и обедать. Он исчез, даже не дождавшись ответа, – Тимур и так был уверен, что она разрешит.
А Гортензия стала расспрашивать Ливию о том, что происходило в их отсутствие. Не показывались ли возле дома разные подозрительные личности? Нет, все было спокойно. Сан-Северо, видимо, все еще находился в Нормандии, да и маркиз де Лозарг больше не появлялся. Наверное, уже узнал о том, что внука похитили, и теперь ищет ее где-то в Оверни.
В общем, новости были вовсе не плохие, и Гортензия даже намекнула, что хотела бы съездить в Сен-Манде повидать малыша.
– Мне так его не хватает! Может, зря я тогда перепугалась и уехала? – сказала она Фелисии.
– По-моему, стоит соблюдать осторожность. Лучше подождать еще немного. Если город восстанет, а я надеюсь, так и случится, трудновато будет проехать к заставе. Поверьте, Гортензия, разумнее потерпеть хоть два-три дня. Посмотрим, как будут развиваться события. Кто знает, может быть, скоро вы сможете вообще забрать сына сюда.
Около шести появился Тимур, весь взмокший, в пыли, умирающий от жажды. Зато новостей у него было полно, и обе женщины засыпали его вопросами. Слухи подтвердились: в правительстве действительно решили разрушить типографские прессы газет, которые ослушались королевских указов. На улице Ришелье собралась толпа защищать «Ле тан» и его редактора, отважного Бода. Войска очистили площадь Пале-Рояль. Впрочем, еще раньше из галерей и знаменитого сада выдворили всех гуляющих, и теперь там обосновались военные.
Идея эта была не из лучших: люди, которых прогнали с мест, где они привыкли гулять, пополнили ряды бунтовщиков. Ибо начинался настоящий бунт… На улице Сент-Оноре и на Биржевой площади уже вовсю шли бои. И еще одна достоверная новость: маршал Мармон устроил в Лувре свой штаб и оттуда руководил войсками, вызванными для защиты министров и в особенности для охраны дома премьер-министра Полиньяка. И тут допустили промах: с тысяча восемьсот четырнадцатого года французы ненавидели маршала Мармона, герцога Рагузского, которому так и не простили эссонского предательства и выдумали даже глагол «рагузить», который означал «предавать». Назначение этого маршала главнокомандующим войсками вызывало всеобщее возмущение. Родилась даже песенка, типичная песенка парижских мостовых, ее распевали повсюду на улицах:
На белый бант ты променял трехцветный,И лилии ты предпочел орлам,А после – родину продал врагам.Беги ж, предатель, – грянул час заветный!
У Тимура был звучный глубокий бас, он гудел, как церковный колокол. И, наверное, с улицы его тоже было слышно, потому что вдруг ему начал вторить другой голос, повыше:
Будь бдителен, француз,Еще живет Рагуз!
Никто почти не удивился появлению полковника Дюшана. Он снова был в своем наглухо застегнутом, несмотря на жару, черном рединготе.
– Я так и думал, что вы уже приехали, – сказал он, целуя дамам руки. – Друзья мои, близки светлые дни!
– Так, значит, все-таки восстание? – спросила Фелисия.
В улыбке сверкнули его белые зубы.
– Сейчас скажу вам, как говорил герцог де Ларошфуко: «Это не восстание, сударыня, это революция». Народ поднялся на борьбу, и охладеет он еще не скоро. На углу улицы Ришелье начали возводить баррикаду. Грабят оружейные магазины, да оружейники и сами готовы все отдать. Достают мундиры национальных гвардейцев, а только что у Сены я своими глазами видел трехцветный флаг. Ах, сударыни, какое счастье снова лицезреть синее с белым и красным!
– Но, – возразила Гортензия, – мне говорили, что войска под командованием Мармона собираются выступить против народа. Будут убитые…
– Они уже есть. На улице Сент-Оноре убили женщину. Грядут и другие жертвы, но Париж, я думаю, от своего не отступит. Так что будьте милосердны, подайте мне стаканчик вина, и я пойду обратно, к своим.
– К кому?
– Так ведь на баррикады, черт побери! Там уже есть одна большая, а к вечеру, уверен, у нее появятся малыши.
– В таком случае вы пойдете не один.
Фелисия ненадолго убежала и вскоре появилась в своем любимом мужском костюме. На бегу она проверяла пистолет с длинным дулом, а второй пистолет был заткнут у нее за пояс. Дюшан даже рот разинул от удивления.
– Надеюсь, вы не собираетесь идти со мной? Там женщинам не место.
– Я и не женщина. Я одна из Орсини, и только что убили моего брата. Мы, Орсини, знаем, что такое уличный бой. В Риме от века мы только этим и занимались: воевали против Колонны. А теперь я буду сражаться против Карла Десятого.
Гортензия тоже, воодушевившись, поднялась с места:
– И я с вами. Сейчас переоденусь…
Но Фелисия жестом остановила ее:
– Нет, Гортензия. На этот раз я пойду одна. Мне в жизни больше нечего терять. А у вас сын – вы должны думать о нем. И не настаивайте! Вы для меня и так достаточно сделали.
– Для вас так же, как и для себя самой. Мои родители…
– Хорошо, что вы о них вспомнили. Вам никогда не отомстить за них, если умрете сами!
Ах, эта ночь! Жара немного спала, но Париж продолжал задыхаться под свинцовым колпаком. Возбужденный первой пролитой кровью (были убиты одна женщина и один мужчина из народа), город не искал забытья и прохлады. Он был настроен драться… От часа к часу вспыхивали бои где-то на улицах, люди дрались все ожесточеннее, все решительнее… Ломали фонари, выбивали булыжники из мостовой. Строили первые баррикады. В ход шло все, что попадалось под руку: фиакры, повозки, даже омнибусы… В то же время создавались и вырабатывали планы действий политические штабы. Взвешивались все «за» и «против»: ведь из-за антинародных указов выплыло на поверхность все недовольство, накопившееся за шестнадцать лет молчания. Ах, как прекрасна была эта душная ночь для тех, кто с надеждой ждал восхода нового солнца! Оставалось только договориться, каким оно будет, это солнце. Некоторые, невзирая ни на что, сохранившие верность Реставрации, хотели верить, что парижский бунт заставит призадуматься короля и он отменит свои указы. Но таких было совсем немного. Иные ждали республику. Но и они не были в большинстве. Многие видели будущее с сыном Наполеона на французском троне. Его собирались вырвать из венской тюрьмы. И наконец, четвертые, под предводительством Талейрана возлагали все надежды на Луи-Филиппа, герцога Орлеанского, который, засев в своих владениях в Нейи, чутко прислушивался к раскатам грома, доносившимся из столицы.
Не в силах уснуть, Гортензия провела большую часть ночи у окна, тоже чутко прислушиваясь к тому, что происходило вдали. Вот она уловила эхо выстрелов, крики… К полуночи совсем рядом раздались команды и по мостовой застучали сапоги: это из расположенных неподалеку казарм в сторону ратуши уходил отряд швейцарцев.
Где была сейчас Фелисия? В какую безумную переделку она опять попала? Хотя почему безумную? Во всяком случае, не для нее! В этом гордом создании жила такая отвага, что, даже будучи женщиной, она не могла не оказаться в первых рядах. Фелисии Орсини скорее подходила роль предводительницы разбойников, нежели светской львицы. В воображении Гортензии она представала королевой амазонок, потрясающей пистолетом на баррикадах, и образ этот ничуть не казался ей смешным.
– Хоть бы она выжила! – молилась Гортензия. – Хоть бы вернулась! Хоть бы чуть-чуть порадовалась победе после стольких лет горя и страданий!
Но вот небо окрасилось розовым, чистая и светлая, без единого облачка, пришла заря, выкатив свой огненный мяч – солнце, скоро он покатится по небосклону, раскалится добела…
Гортензия приказала приготовить себе холодную ванну. Хоть спать ей и не хотелось, но она боялась впасть в оцепенение, как бывает после бессонной ночи.
К десяти утра из особняка напротив явилась, шурша фиолетовой тафтой, вдова де Вобюэн. С растрепанными волосами и пудрой, наложенной как попало, старая дама, казалось, была просто вне себя.
– Слава богу, вы здесь, дорогая графиня! – вскричала она, размахивая лорнетом. – Не могу больше метаться там у себя и слушать все это. Я всю ночь не сомкнула глаз.
– Я тоже, хотя это вряд ли чем-нибудь может вам помочь.
– Как вы думаете, они перережут нам горло? Эти кровопийцы, им снова дали волю! Ох, чувствую, воротятся ужасные дни девяносто третьего! Надо было эмигрировать, но я уже не в том возрасте, когда скитаются по дорогам, увы!
Хоть Гортензия и сама была встревожена, но тут все-таки улыбнулась. Конечно, ничего такого случиться с ними не могло. Народ восстал лишь из-за королевских указов, сметающих конституционную монархию и устанавливающих абсолютистское правление. Но вдова никак не поддавалась ни на какие убеждения.
– Так все обычно и начинается. Они отправились в замок Гранж-Блено за этим дьяволом Лафайетом! Бог знает, какие горести уготованы бедному королю! Я вчера послала своих людей разузнать, что происходит. Лишь немногие вернулись обратно. Остальные, должно быть, спелись с этими одержимыми! Боже, какие времена!
– Вы забываете о солдатах. Под командованием маршала Мармона в город вошли многочисленные войска.
Сморщенный ротик пожилой дамы так презрительно изогнулся, что даже отвалилась плохо приклеенная мушка.
– Этот пустобрех с карнавальным титулом? Вы что, поверили в него? Уже поговаривают, что в некоторых линейных полках начались брожения: этих проклятых бунтовщиков солдаты не хотят считать врагами. Что мы будем делать, если они побратаются и потом обернутся против нас?
– Есть еще швейцарцы. Это наемники, и у них нет никаких причин воевать против короля. К тому же расквартированы они тут поблизости.
– Милочка, вам просто ничего не известно. Знайте, что десятого августа тысяча семьсот девяносто второго года этим храбрецам ничто не помешало предать короля. Хотя многие из них честно пошли на смерть и погибали один за другим на ступенях Тюильри, где люди утопали в крови…
Гортензия чуть не ответила, что о тех событиях госпожа де Вобюэн может знать лишь понаслышке, поскольку в девяносто втором году она, по ее собственным рассказам, с самого начала выехала в Кобленц. Что, впрочем, не умаляло самопожертвования швейцарцев. Гортензия начала уже понемногу терять терпение и соображала, как бы отделаться от гостьи, все перечислявшей злодейства, о которых ей доложили: якобы бандиты захватили продуктовый склад, лишив солдат хлеба, а посты, охранявшие столицу, перешли на сторону восставших… как вдруг, услыхав знакомое название, насторожилась. Старушка произнесла слово «Венсен».
– Извините, пожалуйста, – прервала ее Гортензия, – я что-то прослушала, так о чем вы говорили?
Та испепелила ее взглядом.
– А между прочим, это очень важно! Я говорила, вооруженная банда этих головорезов задумала захватить венсенский пороховой склад. Но склад хорошо охраняется. Там люди, получившие приказ все взорвать, но не отдать врагу…
– А если склад взорвется?
– Будут ужасные последствия. Загорится все в округе, волна разрушений прокатится чуть не на полулье оттуда.
У Гортензии замерло сердце. На полулье? Дом госпожи Моризе стоял всего в четверти лье от порохового склада. Тут соседка, потеряв вдруг весь свой воинственный пыл, рухнула в кресло.
– Там один из моих внуков, – призналась она, с досадой утирая глаза, на которые навернулись предательские слезы.
Гортензия вдруг почувствовала симпатию к этой пожилой женщине, этому обломку старого порядка. И, поскольку вдова рылась в поисках платочка, она склонилась к ней и протянула свой:
– Вам действительно страшно, маркиза?
– Ну конечно! Можно мне остаться здесь с вами? Я просто не могу больше видеть свой дом…
– Оставайтесь сколько хотите. Ливия приготовит вам свой чудный кофе и позаботится об остальном. А мне придется на какое-то время вас покинуть.
– Но куда же вы собираетесь?
– Мне… мне предстоит неотложное дело… Простите меня и, если вернется графиня, скажите, что я поехала в Сен-Манде.
– Но… это же почти что в Венсене! Как вы туда попадете? В этот час по Парижу не пропустят ни один экипаж!
– Так я пойду пешком…
И, оставив госпожу де Вобюэн в недоумении восхищаться ее поступком, она поднялась к себе, надела туфли на толстой подошве, соломенную шляпу и, поручив старую даму заботам Ливии, не менее вдовы ужаснувшейся тому, что она собиралась предпринять, Гортензия вышла из дома и сразу же окунулась в уличную суету. Первое, что она услышала, был грохот пушечных выстрелов. В их тихом квартале такого шума еще не бывало, и, добежав до казарм швейцарцев, она даже обратилась к часовому:
– Это что… пушка стреляет?
Здоровенный горец с красно-кирпичным лицом важно кивнул:
– Бушка… Да, мадам… Эдо бушка… Идите к зебе домой…
Не желая вступать с ним в перепалку, она только отрицательно покачала головой и побежала дальше, к улице Бак, а оттуда на улицу Севр, где было оживленно, как никогда. У всех дверей толпились женщины и дети, люди выглядывали из окон. Старики оделись в старые мундиры. Ветераны войн империи нацепили все свои награды и прямо на улице держали совет. Вот мимо пробежал какой-то парень с корзиной, накрытой салфеткой, – такие обычно бывают у продавцов пирожных. Он раздавал мужчинам патроны. Давал и женщинам, если они просили. Он протянул парочку Гортензии, но она не взяла:
– У меня нет оружия.
– Тогда идите домой, дамочка! Здесь-то еще спокойно! Жарко только на площади Пантеона и вокруг мэрий, но долго так не продлится. Слышите, как грохочут пушки?
Действительно, пушечные выстрелы раздавались все чаще. Они слышались со стороны Тюильри.
– Я пушек не боюсь, – улыбнулась Гортензия. – Я к сыну иду…
– Лучше поберегите себя, тогда у него хоть будет мать! Нечасто попадаются такие хорошенькие мамаши!
Первую баррикаду она заметила на перекрестке Круа-Руж. Ее как раз возводили. Молодые парни в блузах-безрукавках выворачивали из мостовой огромные булыжники и складывали в кучу возле двух перевернутых фиакров, служащих остовом сооружения. Кто-то притаскивал мебель, стулья взгромождали на столы, а на них кидали мешки с землей и громоздили пустые и даже полные бочки. Сидевшие прямо на мостовой женщины рвали простыни на корпию и бинты. Мужчины готовили оружие, проверяли на просвет ружейные стволы, считали патроны. Как и вчера, здесь были и рабочие, и зажиточный люд. Богатые снимали свои сюртуки и, аккуратно сложив, куда-нибудь запихивали, а сами брали кирку и начинали корчевать булыжники или же помогали переносить мебель. Все смеялись, шутили, даже пели и, казалось, превосходно ладили между собой. Если бы не заслон ощетинившихся ружей, можно было подумать, что здесь какой-то праздник.
Гортензию весело окликнули, когда она подошла поближе. Какой-то молодой человек в черном форменном мундире, по-военному застегнутом наглухо, судя по всему, студент Политехнической школы и, видимо, главный тут, спросил ее с вершины баррикады, не может ли она им помочь.
– Я просто хотела пройти… У меня дело там…
– Слева оставлен проход. Сюда!
Он спрыгнул со своего насеста и, любезно поклонившись, предложил ей руку, чтобы помочь пройти по разъезжавшимся под ногами камням.
– Здесь не воюют, – заметила Гортензия. – Зачем вы строите баррикаду?
– Пока не воюют, но будут обязательно. Такие же баррикады возводят на всех улицах, по которым могут пройти швейцарцы на выручку тем, кто засел в Тюильри. И потом, есть еще полки, расквартированные в казармах у площади Анфер и южных окраин. Дан приказ изолировать Лувр, Тюильри и Ратушу.
– А к чему все это? Разве король не в Сен-Клу? В Тюильри никого нет.
– Никого? А предатель Мармон и все министры, которых он якобы защищает? Вот эти люди здесь, сударыня, они прокляли их. Теперь тем не будет пощады! Народ не остановится, пока не добьется победы… или пока не будет полностью истреблен… Где вы живете?
– На улице Бабилон, но…
– Неспокойное сейчас место, но все же лучше, чем на этих улицах и особенно там, куда вы направляетесь. В общем, конечно, это ваше дело, – добавил он, видя, как она нахмурила брови, – только к Сене не ходите. Идут бои за мосты.
Он снова поклонился и вернулся назад продолжать работу. Гортензия пошла своей дорогой, но чем дальше, тем труднее ей было проходить: везде строились баррикады, похожие на ту, что она видела первой. На каждой ее встречали такой же энтузиазм и такая же любезность. Шум боя слышался все ближе, хотя она еще не добралась до предместья Сен-Жермен. В Латинском квартале все бурлило, студенты в беретах и бумажных колпаках толпой с криками и песнями повалили к Сене, вооружившись всем, чем смогли разжиться у оружейников.
От нескончаемой беготни по улицам Гортензия так устала, что ей требовалось собрать все свое мужество для того, чтобы продолжать путь. У Сены и в самом деле стоял невообразимый шум. Проход по Новому мосту был закрыт, там хозяйничали линейные полки. Стреляли со всех сторон, и из серых клубов дыма, как привидения, выступали гигантские здания Лувра и Тюильри.
На набережной Гранд-Огюстен собралась толпа, однако еще можно было пройти. Присев на минуту на каменную тумбу у фонтана, чтобы перевести дух, Гортензия пошла дальше. Никто на нее и не смотрел. На набережной женщин было почти столько же, сколько мужчин. Ее чуть было не потащили за собой студенты, ворвавшиеся на мост святого Михаила с криками «Да здравствует император!», «Да здравствует Наполеон Второй!». Она вырвалась, но тут же была подхвачена толпой орущих рабочих, мужчин и женщин. Ее увлекли за собой к Сите, и, уже сама не зная каким образом, она вдруг оказалась на набережной Лепелетье в центре плотной людской массы, двигавшейся под палящим солнцем к Ратуше. Гортензия не сразу сообразила, что находится в самом центре событий, только видела, что попала прямо в ад. Свистели пули, повсюду распространялся удушливый запах пороха, смешанный с запахом сотен потных тел, обступивших ее со всех сторон. Шляпа слетела у нее с головы и болталась сзади, сдавливая лентами горло. Волосы рассыпались по плечам. Кто-то неуклюже толкнул ее, выворачивая руку: она вскрикнула от боли. Вокруг она видела разгоряченные почерневшие лица со светлыми полосками от пота, по некоторым пурпурными ручьями струилась кровь.
В ужасе она хотела убежать, спрятаться, но не смогла: людской поток уже нес ее на Гревскую площадь, к Ратуше с остроконечной крышей, сверкающей на солнце сквозь завесу дыма. Вдруг толпа взревела, оглушая ее многоголосым эхом: это над зданием Ратуши в тот самый миг, когда большой колокол собора Парижской Богоматери начал бить в набат над обезумевшим городом, взвился трехцветный флаг. И почти тотчас же другой такой же флаг появился на северной башне собора… Воодушевление толпы достигло апогея. Позабыв об опасности, невольные спутники Гортензии, как разъяренные быки, ринулись на красные с золотом мундиры нескольких швейцарцев, которые тут же исчезли в толпе. Откуда-то появился взвод драгун, зловеще отсвечивая в клубах дыма медными касками с черными султанами. С саблями наголо драгуны понеслись на людей, шедших с набережной, чтобы не дать им просочиться на площадь. Гортензия в изнеможении тоже бежала вместе с толпой. Сил у нее совсем не осталось, она держалась на ногах лишь потому, что ее со всех сторон подпирали людские тела. Еще минута, и она не выдержит, скользнет вниз, на мостовую, и будет раздавлена наседавшими сзади или копытами лошадей.
Она уже падала, как вдруг чья-то сильная рука схватила ее под локоть и потащила к лестнице, идущей вниз, к берегу реки.
– Ну, наконец-то я вас поймал! Что вы тут делаете?
Она так устала, что даже почти не удивилась, узнав Эжена Делакруа, хотя при виде знакомого лица чуть оживилась и даже попыталась улыбнуться.
– Опять вы? Вы что, подрядились спасать меня всякий раз, когда мне будет грозить беда? Ну просто ангел, посланный прямо с небес, да и только!
– Про себя не скажу, а вот вы настоящая безумица! Куда это вы собрались?
– В Сен-Манде. Хотела поехать к сыну. Он там в опасности.
– В опасности? В Сен-Манде? Да вы с ума сошли!
Она рассказала о пороховом складе, о страхах вдовы и о своей собственной тревоге. Если в Венсене будет взрыв, ребенок, живущий неподалеку, тоже может погибнуть. Однако художник недоуменно пожал плечами и сказал без всяких церемоний:
– Каких только небылиц не навыдумывают люди в такое время! И речи быть не могло о том, чтобы идти на Венсен, его слишком хорошо охраняют. Народ и так добыл достаточно пороха, чтобы продержаться восемь дней. Так что откажитесь от своей экспедиции! Да и все равно вам не пройти дальше площади Бастилии, где стоит целый полк, и Сент-Антуанского предместья, откуда на этот полк пошли в атаку по проторенному пути… Ну что мне теперь с вами делать?
Он, казалось, был вне себя. Ничего не осталось от денди, некогда посещавшего салон графини Морозини. Без пиджака, с закатанными выше локтей рукавами, оголив свои нервные руки, со следами пороха на лице и припорошенными пылью спутанными волосами, с револьвером за поясом, Делакруа походил на завзятого бунтовщика. Только с одним отличием: под мышкой он сжимал свой неизменный блокнот для эскизов.
Рядом с ними прогремело сразу несколько выстрелов, и это избавило Гортензию от необходимости отвечать на его вопрос. В то же время с лестницы к ним скатился еще какой-то молодой человек в светло-бежевом, когда-то, видимо, элегантном костюме. Теперь костюму был нанесен значительный урон.
– Я видел, как ты спускался сюда, – обратился он к Делакруа. – Здесь нельзя оставаться. Идут уланы, они будут отбивать подвесной мост, – добавил он, указав на переход, соединивший Гревскую площадь и Сите. – Тебе на голову могут посыпаться трупы.
– Хуже всего, что отсюда я ничего не увижу, – проворчал художник. – Пойдем наверх. А вы оставайтесь тут! – приказал он Гортензии. – Здесь все-таки спокойнее, чем наверху, и, если меня не убьют, я приду за вами.
– Не беспокойся, – с любезной улыбкой откликнулся человек в бежевом рединготе. – Если тебя убьют, я с большим удовольствием позабочусь о даме. Меня зовут Эжен Лами, и…
Но слова его потонули в страшном шуме. Над их головами, перекрывая грохот выстрелов, в толпе закричали: «Долой Бурбонов!» Призыв подхватили, и все стали громко скандировать: «Долой! Долой!» Шум был поистине оглушительный. В надежде увидеть, что там происходит, Делакруа бросился вверх по каменной лестнице. Вслед за ним, перепрыгивая через ступеньки, понесся его приятель.
Но долго Гортензии стоять на берегу одной не пришлось. Жестокий бой, вспыхнувший на подвесном мосту, где войска дважды отбрасывали назад восставших, заставил людей отступить на лестницы. Некоторые падали со ступеней без перил, получая сильные ушибы. Вскоре неподалеку под руководством врача возник импровизированный госпиталь, и Гортензия отправилась туда помогать…
Врач был немолод, но дело свое знал хорошо. Его руки с необычайной осторожностью касались ран. Гортензии он приказал подносить воду раненым, мучимым страшной жаждой под палящим солнцем. Он дал ей неизвестно откуда взявшийся горшок и ковшик, и сотни раз она бегала к фонтану на берегу наполнять их. Раненые с благодарностью принимали воду из ее рук. Она поила их и отмывала покрытые копотью лица. Усталость как рукой сняло. Гортензия была горда тем, что стала всем нужна. Сознание своей, пусть косвенной, причастности к боям за свободу прибавляло ей сил. Как-то, когда она в очередной раз смачивала водой окровавленное лицо раненого и промывала его тампоном из лоскута, вырванного из нижней юбки, от которой оставались одни лохмотья, врач на минуту задержался возле нее.
– Кто вы такая? – спросил он. – Вы не похожи на женщину из народа.
– А что такое женщина из народа? Разве все мы не принадлежим к народу Франции? Пусть я живу и не в хижине, если вас интересует именно это…
– Вы аристократка, да? Это же бросается в глаза. Но руки у вас на месте, и помощь от вас немалая. Редкое явление.
– Не одна же я помогаю!
– Господи, да похоже, что одна. Еще сегодня утром я видел, как из Парижа уезжали в каретах дамочки, им не терпелось укрыться в своих загородных домах. Да и наши штабные предпочитают вести дискуссию в прохладных салонах или в конторах. – Вдруг он наклонился и отечески потрепал белокурую головку. – Продолжайте в том же духе, дитя мое. Вот нам прибыло еще работенки…
И действительно, самозваные санитары несли вниз по лестнице новых раненых. От них стало известно, что площадь перед Ратушей усеяна телами убитых и раненых. Бой велся на редкость беспощадно.
– В домах на площади люди тоже за нас, но дома там неудобные и маленькие, – сказал один из санитаров. – Здесь раненым лучше всего, пока их не перенесли в центральную больницу. Сейчас-то все подходы к ней перекрыты для тех, кто воюет с нашего берега. А из Сите уже туда носят.
– Постарайтесь добыть хоть что-нибудь для оказания первой помощи. У нас тут почти ничего нет.
– Сделаем что сможем, доктор.
Они убежали. А Гортензия дала попить вновь прибывшим и стала омывать окровавленное лицо хорошо одетого крепкого парня со страшной раной на груди. Раненый тяжело дышал, смежив веки, но как только почувствовал прохладную воду на лице, вздохнул с благодарностью и приоткрыл глаза. И вдруг Гортензия почувствовала, как он весь напрягся у нее на руках. Она подумала, что он умирает, но, взглянув, увидела, что глаза у него широко раскрыты и он глядит на нее с удивлением и ужасом:
– Госпожа! Госпожа Гортензия!
– Вы меня знаете?
– Ну да! И вы меня тоже… Я же Флоран… бывший лакей вашего отца…
– Вы?!
Она наскоро стерла грязь и кровь с его лица и только тогда узнала… нет, она не забыла высокого парня, чуть высокомерно относившегося ко всей остальной челяди, потому что он слыл любимцем хозяина, которому, впрочем, казалось, был безраздельно предан. В особняке на шоссе д'Антен Флорана не любили, особенно Може, норовивший всякий раз, когда вывозил госпожу де Берни с дочерью, наговорить о нем с три короба.
– Теперь я вас узнала, – тихо сказала Гортензия. – Значит, вы тоже решили драться за свободу? А разве вы не остались в доме после смерти моих родителей?
– Остался? Я? Нет, только не это!
Он казался ужасно напуганным, но Гортензии помешали спросить, что с ним: старый доктор – его звали Ноден – отстранил ее, чтобы осмотреть раненого. Но тот оттолкнул врача.
– Вы не нужны мне, доктор! Я знаю, мне недолго осталось жить…
– Рана и вправду тяжелая, но нужно все-таки попробовать…
– Нет, нет… Оставьте… Дайте мне поговорить с этой девушкой… Само небо ее сюда послало… в час моей смерти… Не отнимайте время… которое у меня еще осталось… Сюда… сюда… мадемуазель Гортензия!
Ноден удивился, но, догадавшись, что между ними что-то происходит, медленно отошел. Да и ему уже кричали: там была женщина, потерявшая много крови. Гортензия заняла его место подле Флорана, и рука его тут же вцепилась в нее.
– Мне нужно… облегчить свою совесть… Да вы не знаете… что я пережил… с той страшной ночи…
– Вам известно, что тогда произошло?
– Да… Я даже виноват… но невольно… О мадемуазель! Вы знаете, я так страдал! Эти несчастные…
– Их убили, да?
– Вы… знали? Да, это правда. Помните… человека с кладбища?
– Да. Он тоже недавно умер в тюрьме. Но скажите, кто убил моих родителей?
– Принц… Сан-Северо… Дайте мне… сказать! Он… говорил… что влюблен… без памяти влюблен… в госпожу баронессу… Он… был уверен… что если… он сможет увидеться с ней… наедине… просить ее… молить… она ответит на его любовь.
У Флорана, видимо, было повреждено легкое, он хватал ртом воздух, и от усилий пошла горлом кровь. Гортензия хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее.
– Он дал мне много денег… чтобы я тогда вечером… спрятал его… в будуаре мадам, где ваши родители… имели обыкновение… пить прохладительные напитки… воротившись с бала. Я был такой дурак! Я согласился. Я спрятал его… за старинной лаковой ширмой… где стояло кресло мадам… она там сидела… когда страдала мигренью… Я приготовил поднос… Ваши родители… вернулись… Они пошли в будуар… А потом я услышал… выстрелы… Я побежал туда… и увидел… как принц… вложил пистолет… в руку вашего отца.
– Но ведь вы могли позвать на помощь, разоблачить этого подлеца! Почему вы молчали?
– Он угрожал мне… Сказал… что это было по приказу… короля… И я дал ему сбежать… через окно… Я потом закрыл его…
– Но где же была горничная моей матери? Она ведь всегда ждала ее с балов, чтобы помочь снять платье и убрать драгоценности. Она что, ничего не слышала?
– Дверь… спальни была заперта на ключ… И потом… я заплатил ей… чтобы она тоже… молчала… Нам так было выгодно… нас… ведь могли обвинить…
Гортензия сжала руками виски. Ей казалось, голова у нее сейчас лопнет. Но боли, той боли, которая пронзила ее при известии о смерти родителей, уже не было. Оставалось лишь бесконечное отвращение. И еще гнев. Она ненавидела злодея, хладнокровно застрелившего ее любимых отца и мать и посмевшего затем поселиться в их доме, пользоваться их вещами, присвоить их имущество. Все это взывало к мести. Но умирающий еще не закончил.
– Я хотел… умоляю вас… меня простить… Я… я не знал… не хотел…
По щекам его катились слезы, падали ему на шею… Отчаяние его, казалось, было искренним, но как доказать это? А она нуждалась в доказательствах.
Вдруг Гортензия увидела Делакруа. Он пришел обратно на берег и, усевшись на камень, увлеченно делал зарисовки с лиц, искаженных страданием, и тел мертвецов, всех этих солдат и бунтовщиков, лежащих вперемежку. Их примирила сама смерть.
– Я запишу то, что вы рассказали, а вы подпишете, – предложила она Флорану. – Только тогда я прощу вас.
– Я… пишите скорее!
Она подбежала к художнику, отобрала у него блокнот и карандаш, вырвала чистый лист…
– Да что вы делаете? – вскричал он пораженно. – Мои рисунки…
– Речь идет о моей жизни. Я ваших рисунков не трону, но мне нужно записать одну очень важную вещь!
Она бегом вернулась к умирающему и быстро, в несколько строк записала его рассказ, а потом протянула ему карандаш.
– Помогите мне приподнять его! – обратилась она к художнику, в недоумении последовавшему за ней.
Тот повиновался. Флоран взял карандаш, склонился было над листком. Но вдруг у него пошла ртом кровь, и, икнув, он испустил дух. Гортензия закрыла глаза, пытаясь справиться с подступившими слезами. Бумага выпала у нее из рук. Делакруа подобрал ее, прочел…
– Как звали этого человека? – спросил он.
– Флоран… а дальше не знаю.
– Этого будет достаточно.
Он взял карандаш, нацарапал внизу листка неуверенное «Ф» и сделал кривоватый росчерк.
– Держите. Он подписал, но не полностью, не успел…
Гортензия пожала плечами.
– Кто мне поверит?
– Поверят, если я выступлю как свидетель.
– А вы… пойдете на это?
– Я пойду на что угодно, лишь бы покарать злодея. А пока надо, чтобы закончилась эта революция, и притом нашей победой!
Бой за мост возобновился. Делакруа вернулся к своим эскизам, Гортензия, закрыв глаза бывшему лакею, – к своим раненым. Вскоре она присоединится к Фелисии на троне мести. Сан-Северо заплатит за свое двойное преступление и грабеж. Она вдруг вспомнила о дяде. Маркиз де Лозарг был с тем мерзавцем в наилучших отношениях. С каких пор началась эта дружба? Скорее всего, со времени его приезда в Париж в поисках невестки, ведь до этого он здесь не появлялся. Что с ним будет, когда он узнает, что добрый дружок обкрадывал его так же и даже больше, чем он сам обкрадывал Гортензию? Но все-таки приятно было узнать, что его преступления не вполне оправдали возлагаемые на них надежды. Приятно, да, однако, не до такой степени, чтобы отпустить негодяю все грехи…
Ночь, теплая, звездная, чудная ночь на время прервала бои. Вскоре и звонарь с собора Парижской Богоматери, видно, натрудив руки, позволил умолкнуть своему большому колоколу. Париж погрузился в ночную тишину, и лишь откуда-то издали время от времени доносились то одиночные выстрелы, то пушечный раскат, то крики… Люди понемногу расходились по домам, оставив на баррикадах и в завоеванных районах часовых. Усталость и жара давали о себе знать. Генерал Талон велел послать повозки на площадь Ратуши, чтобы подобрать убитых и раненых. Забрали и красивого юношу, который во время третьей атаки восставших на подвесной мост бежал впереди, высоко подняв трехцветный флаг. Пуля достала его в тот миг, когда он уже вступил на площадь. Перед смертью он произнес: «Не забудьте, меня зовут Арколь…»
type="note" l:href="#n_12">[12]
Передвижной госпиталь доктора Нодена опустел. Тяжелораненых перенесли в больницу, а те, у кого раны были полегче, сами отправились по домам и снискали славу у себя в кварталах. Мертвых же погрузили на большую фуру.
Делакруа взял Гортензию за руку.
– Пойдемте, мадам. Вы сегодня уже навоевались… Отведу вас домой.
Но она покачала головой, откинув мокрые пряди со лба, и осталась сидеть на камне, на который в изнеможении опустилась.
– Не могу… При одной мысли, что надо подняться, меня прямо в дрожь бросает. Как мне дойти до улицы Бабилон? Ведь это же на краю света… Наверное, здесь так и засну…
– И насмерть замерзнете, если вдруг пойдет сильный ливень. Даже не рассчитывайте ночевать здесь! А коли идти не можете, я вас понесу. Я вовсе не устал…
Он взял ее на руки и понес вверх по ступенькам. Гортензия воспротивилась было:
– Вы с ума сошли! Вы никогда не дойдете! Я слишком тяжелая.
– Тяжелая, но такая красивая! – без тени логики ответил он. – И потом, успокойтесь, я несу вас всего лишь к себе домой. Вы там уже бывали, и это недалеко. Если чертов Лами не сгинул в общей каше, вдвоем мы вас легко донесем.
Он рьяно взялся за дело, но, не пройдя и трехсот метров, опустил Гортензию на землю и тяжело перевел дух:
– Наверное, уже состарился. Я что-то на последнем издыхании.
– Вы и так достаточно потрудились. Я пойду сама… Мне немного лучше…
– Все равно, сказал, что доставлю вас, и сделаю, как сказал! Доставлю до самого дома!
Он заметил поодаль какого-то человека, лениво толкавшего перед собой пустую тележку. На ней, видимо, только что перевозили раненых. В считанные минуты сделка была заключена, и Гортензия уселась в тележку. Делакруа поплевал на ладони, взялся за ручки «экипажа», и они потонули в кромешной тьме улиц без единого фонаря – их днем сорвали восставшие. Лишь кое-где горели факелы на баррикадах, которых с утра стало значительно больше.
Только к часу ночи добрались они наконец до улицы Бабилон. Гортензия потребовала, чтобы художник оставался до утра в комнате, которую ему приготовила смертельно встревоженная Ливия. От Фелисии до сих пор не было никаких вестей, и Тимур носился по Парижу в поисках ее.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта



Продолжение книги Князь ночи,Весьма не плоха!
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаЛенара
1.02.2011, 7.54





очень интересная книга!!!!влюбилась в книгу по уши!
Волки Лозарга - Бенцони Жюльеттаanna
13.06.2012, 8.18





Романы Бенцони надо читать строго по порядку (так сказать) номеров. И вот этот, я прочитала случайно - и не особо впечатлил. А предвижу, что если бы прочла предыдущий - было бы более высокое мнение. Бенцони работает по принципу Шахрезады, когда одно произведение плавно перетекает в другое.
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаВ.З.,66л.
4.03.2014, 11.22





Хороший роман, это продолжение романа КНЯЗЬ НОЧИ , по мне можно было их объединить. Опять в чего то не хватила, надеюсь оставшийся роман закроет вопросы о недосказанности..
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаМилена
17.04.2014, 10.29





книга прекрасна и увлекательна
Волки Лозарга - Бенцони Жюльеттаольга
12.06.2014, 0.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100