Читать онлайн Волки Лозарга, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.74 (Голосов: 23)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Волки Лозарга

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава XII
Ночь безумца

На следующей неделе мэтр Омон, нотариус из Шод-Эга, явился зачитать завещание мадемуазель де Комбер. По завещанию что-то отходило Клеманс, Франсуа и канонику, но большая часть имущества была отказана Гортензии, которая, таким образом, получила если и не целое состояние, то по крайней мере возможность безбедно существовать и дать достойное воспитание сыну. При условии, конечно, что жить она будет в деревне.
– Мне это подходит, – сказала она Франсуа. – Я люблю этот дом, и в Париже мне больше делать нечего.
– Но ведь там у вас имущество, деньги…
– Если что-то еще осталось. Есть, конечно, особняк отца, им надо будет распорядиться. Мой сын станет богатым человеком, но мне самой богатство ни к чему. Я хочу быть вместе с Жаном, а жить в Париже он бы не смог. Так что останусь здесь с ним, если… он когда-нибудь вернется.
В голосе ее прозвучала горечь. По словам Франсуа, повелитель волков не показывался вот уже две недели. Куда же он мог уехать, как далеко скрыться, если до него даже не дошли слухи о смерти Дофины?
– Он вернется, – убеждал ее Франсуа. – Не горюйте. Разве вы уже перестали ему доверять? А я уверен, если бы он знал, что вы здесь, давно бы уже приехал. Он ведь тоже хочет забрать у маркиза ребенка.
– С ним должен быть Светлячок. С тех пор как я приехала, ни разу не было слышно волков.
– Они придут с первым снегом.
– А с ними и Жан? Но я не собираюсь так долго ждать. Поеду в Лозарг, ведь я так и хотела с самого начала.
– Не делайте этого, госпожа Гортензия! Подождите, пока вернется Жан. Вместе вы уже сила. А с вами одной бог знает что может случиться.
– А вы не могли бы съездить со мной?
– Я-то, конечно, поеду. Но что я сделаю один, если маркиз вас не отпустит? Зачем ему отказываться от того, чего он раньше так желал?
– Почему же тогда он возводит укрепления и запрещает даже произносить мое имя? Мне кажется, теперь он меня ненавидит. Но нужно по крайней мере разузнать о его намерениях. Во всяком случае, – с улыбкой добавила она, – у меня теперь есть такое оружие, о котором вы даже не подозреваете. Так что завтра и поедем.
Несмотря на все старания Франсуа отговорить ее, Гортензия настояла на своем и назавтра велела седлать лошадей. Имея дело с таким человеком, как маркиз, лучше было начать с обычного визита. А если поехать в экипаже, грозный вельможа решит, что они явились забрать ребенка вместе с кормилицей, и рассвирепеет. Лучше уж заехать к нему верхом, сделав вид, будто возвращаются с прогулки по окрестностям. В конце концов, ведь Комбер близко, и кто знает, может быть, маркиз не станет слишком упираться и отпустит Этьена жить туда.
– Я собираюсь предложить ему пойти на мировую, – сказала Гортензия. – Все могло бы быть так, как раньше, когда в Лозарге и в Комбере дружили домами. Если только он проявит здравый смысл… я постараюсь не вспоминать о прошлом. Поймите меня правильно, Франсуа, я, конечно, ни о чем забывать не собираюсь, но война ни к чему не приведет, она уже и так принесла достаточно смертей. Дофине, я уверена, тоже хотелось бы восстановить мир или по крайней мере хоть видимость мира.
– Я думаю, она всегда, до самого последнего вздоха, только об этом и мечтала. Но почему вы решили, что маркиз с готовностью примет вашу оливковую ветвь? Нет, лучше все-таки подождать, пока вернется Жан.
– Бесспорно, лучше, но, скажу вам честно… мне не очень хочется натравливать их друг на друга. Оба они горячи, и если один из них падет от руки другого, свершится величайшее преступление на земле.
– Вот истинная женщина! – проворчал Франсуа. – Сама яблоко раздора и сама же мечтает восстановить мир. Вы не забыли, что они оба влюблены в вас?
– Назвать любовью чувство, которое ко мне питал маркиз, значило бы осквернить самую суть этого слова. В том, что он испытывал ко мне, было гораздо больше ненависти, чем нежности или симпатии.
– А раз так, зачем опять лезть в этот дом?
Из-за поворота дороги показались башни Лозарга. Всадники выбрали тот же путь, что и маркиз, отправляясь на кладбище: вдоль реки дорога была вдвое короче.
– Именно сейчас стоит попытаться проникнуть туда. Говорю вам, Франсуа, у меня есть тайное оружие.
Она легонько ударила по крупу коня, подгоняя его. Скоро в бой, при этой мысли кровь закипала у нее в жилах и загорался огонь в глазах. Всего за несколько минут они добрались до оборонительного сооружения, возведенного маркизом на дороге у реки, чтобы перекрыть доступ в замок. Там было оставлено место, где могла бы пройти лошадь и даже проехать экипаж, но тут же нес караул сын Шапиу Робер. Прохожие в этом месте попадались редко, и потому парнишка, судя по всему, смертельно скучал. Появление всадников вывело его из оцепенения, он поднялся и, направив ружье на незваных гостей, приказал:
– Придержите лошадей! Что вам надо?
Ответил ему Франсуа:
– Вот так встреча! Мы что, воюем? Слушай, Робер, мало ли что тебе там приказали, но вежливость все-таки остается вежливостью. А ну-ка поздоровайся, как положено, с графиней де Лозарг!
В тот же миг в руке фермера оказался пистолет, и в подкрепление своих слов он добавил:
– А если не послушаешься, знай, я стреляю лучше и быстрее!
– Ладно, ладно! – Нехотя стащив шапку, парнишка пролепетал: – Здравствуйте, госпожа графиня. Можно узнать, чем могу служить?
– Я хочу видеть маркиза. Пойдите и скажите ему, что я здесь.
– Прошу покорнейше простить, но никак не смогу… если я уйду с поста…
– Мы что, ворвемся в замок? Да чтобы захватить его, во все времена требовалось не меньше тысячи человек! Смешно даже. Ну ладно, хоть покричи ему.
– Я не посмею…
– Пускай, мы сами позовем его, – заявил Франсуа, который, как видно, предусмотрел решительно все. Он достал из седельной кобуры пастуший рог и на глазах у изумленного паренька трижды протрубил. Гортензия не удержалась от смеха.
– Как будто мы попали в Средние века, – сказала она. – На кого мы похожи?
– Во всяком случае, госпожа графиня, не на посмешище. Давайте подождем, что будет дальше.
– Сейчас покажется Годивелла, ведь это ее любимый пост: на пороге.
Однако в дверном проеме, под гербами владения, возник силуэт не Годивеллы, а самого маркиза. Узнав племянницу в длинной черной амазонке, он не стал подходить, а только крикнул:
– Что вам надо?
– Поговорить, если, конечно, это не слишком обременит вас, маркиз. Нам надо обменяться несколькими словами, и, думаю, ни вас, ни меня не устроит, если часть этих слов унесет ветер.
Однако именно ветер вдруг завладел всей округой, он развевал длинные седые волосы маркиза, в точности как в тот первый вечер, когда Гортензия только приехала в Лозарг.
Наконец маркиз крикнул:
– Госпожа де Лозарг, двери этого дома, как всегда, открыты для вас. При условии, что вы придете одна…
Рука Франсуа вцепилась Гортензии в локоть:
– Не ходите, прошу вас! Он что-то задумал…
– Вполне возможно, Франсуа, но я его не боюсь. Я тоже приняла свои меры предосторожности.
А маркиз все кричал с порога:
– …И перестаньте вмешивать слуг в дела хозяев!
– Франсуа Деве не слуга, вам это отлично известно!
– Несмотря на все, что он ранее предпринял для этого, вы все равно никогда не заставите меня считать его ровней! Заходите, если хотите, но только одна!
Сделав вид, будто она поправляет белую вуаль, прикрепленную к шляпе и спадавшую ей на глаза, Гортензия приблизилась к Франсуа и тихонько сунула ему в перчатку записочку.
– Франсуа, если со мной что-нибудь случится, отнесите это сен-флурскому нотариусу, мэтру Мерлену. Но только в том случае, если я сама через три дня не вернусь в Комбер.
– Вы думаете, он захочет оставить вас тут?
– Возможно, хотя я и не уверена. Лучше на всякий случай проявить предусмотрительность.
– Зачем же тогда ждать три дня?
– Потому что я так хочу, – тихо ответила она. – Помните, Франсуа, когда мы с вами впервые встретились, я…
– Ну что? – крикнул маркиз. – Решились или нет? А может быть, вы там диктуете свое завещание?
Услыхав это слово, Франсуа даже вздрогнул и снова принялся уговаривать Гортензию:
– Пожалейте меня, не ходите!
– Нужно. Такие нарывы просто необходимо вскрывать. Иначе жизнь станет поистине невыносимой.
Гортензия не спеша сошла с лошади, перекинула через руку свой длинный шлейф и вступила на каменистую тропинку, ведущую к замку. При ее приближении победная улыбка, игравшая на губах Фулька де Лозарга, сменилась сардоническим смешком.
– Вашим слугам кажется, что я сам черт, не так ли, милая племянница? Это от слова «завещание» насмерть перепугался Деве?
– Согласитесь, шутка была сомнительного вкуса. Так мы войдем? Мне не терпится поцеловать сына.
Обычно в летнее время парадный вход держали распахнутым настежь, но на этот раз, едва Гортензия переступила порог, как маркиз сразу же захлопнул дверь. Впрочем, она даже не успела удивиться: по длинному коридору, выложенному продолговатыми речными камнями, навстречу ей бежала Годивелла, и Гортензия, нисколько не заботясь о том, что подумает маркиз, раскрыла ей свои объятия. Они расцеловались.
– Годивелла, мне так вас не хватало! – с неподдельной радостью воскликнула Гортензия.
– Если меня и не хватало, госпожа Гортензия, то в том вовсе не моя вина. Ведь вы и сами знаете!
– Конечно! А теперь ведите меня к сыну. Скорее бы увидеть его!
– Наш милый ангелочек! Он принес радость и счастье в этот дом.
Окинув взглядом строгую, темную при закрытых дверях прихожую, Гортензия подумала, что и впрямь в этом доме радости было маловато, а счастья и того меньше. И она поспешила за Годивеллой на кухню.
– Его как раз собирались кормить, – сообщила Годивелла. – Вы приехали вовремя.
И действительно, когда Гортензия вошла в кухню, Жанетта, расстегнув корсаж, дала ребенку грудь. Маленький жадный ротик тотчас же впился в нее, а розовая ручка легла цветком на молочно-белую кожу кормилицы.
Жанетта увидела Гортензию, и лицо ее осветилось радостью:
– Госпожа графиня! Наконец-то! Как хорошо, господи, как хорошо!
– Здравствуйте, Жанетта! Я тоже рада видеть вас. Но что-то вы бледная… Уж не болеете ли?
– Эта дурочка все время плачет, – пробурчала Годивелла. – У нее и молоко от этого пропадает. Осталось не так уж много, и…
– Немного? – раздался позади них грозный голос маркиза. – Почему мне об этом не доложили? Думают, я дам своему внуку умереть от голода? Если у нее нет молока, так гоните ее.
Слезы, которые, видно, и так не просыхали, снова брызнули у Жанетты из глаз, и она в порыве отчаяния сильнее прижала к себе крепкое тельце ребенка.
– Нет, нет, прошу вас, господин маркиз! Молока стало чуть-чуть меньше, но оно обязательно прибудет! Только не разлучайте меня с малышом, я этого не перенесу!
– Какой еще малыш? Надо употреблять титул «господин граф», невежа, когда ты говоришь о моем внуке! Что же до твоих чувств, то они здесь никого не интересуют! Сейчас там внизу как раз твой дядя. Можешь отправляться с ним восвояси, если от тебя все равно никакого толку…
Но тут разъярилась Гортензия.
– С каких это пор мужчины берутся судить о питании младенцев? – крикнула она. – Не плачьте, Жанетта! Никто лучше вас не ухаживал за моим сыном, и я хочу, чтобы вы оставались с ним, даже если у вас больше совсем не будет молока! Рано или поздно ребенка все равно придется отнять от груди. Ведь вы же должны знать об этом, Годивелла!
– Конечно, конечно, госпожа Гортензия! Мы сделаем все, что нужно. Но раз Жанетте больше нечего здесь делать, лучше бы ей воротиться назад, к себе…
Сказано это было ровным тоном и без тени враждебности, но Гортензия поняла, что Годивелла, по-видимому, ревнует Этьена к кормилице и, желая заполучить его для себя одной, как может, старается отдалить Жанетту.
– Вы что, забыли, Годивелла, что Комбер теперь мой? Жанетту там ждет ее место, это так, но только не одну, а вместе с моим сыном. Пора нам с вами, маркиз, непосредственно перейти к цели моего прихода. Я приехала за Этьеном.
Взгляд золотистых глаз уперся в глаза маркиза, когда она нарочно назвала ребенка тем именем, которое старому Лозаргу было ненавистно. От гнева на бледных щеках маркиза вспыхнул румянец, но вслух он ничем не выдал своих чувств.
– Дорогая, кухня – неподходящее место для обсуждения наших дел. Не угодно ли пройти в гостиную?
– Хорошо. Только ненадолго.
Вдруг Годивелла так и вскинулась, слезы брызнули у нее из глаз.
– Не забирайте у нас ребенка, госпожа Гортензия! Это нехорошо! Вы не имеете права…
– Похоже, здесь все забыли, кто его мать!
– Неважно! Он из Лозаргов и должен воспитываться на земле своих отцов!
Слова старой няни напомнили Гортензии о том, что говорила госпожа де Сент-Круа. Но, как бы ни было, матери неприятно слышать такое, возразить она не успела. Маркиз положил конец перепалке, объявив, что дело касается в первую очередь его и челяди не пристало вмешиваться. Гортензия только поцеловала сына в лоб и отправилась за маркизом в гостиную.
Новообретенный достаток дал о себе знать появлением в огромном старинном зале некоторых весьма удобных и полезных вещей, ни в чем, однако, не нарушив строгой гармонии убранства. Вокруг монументального камина теперь устроили нечто вроде салона, поместив туда красивую мебель великой эпохи: с высоким хозяйским креслом и длинным средневековым обеденным столом соседствовали, впрочем, без всякого ущерба друг для друга, небольшой письменный стол в стиле Мазарини, несколько сервантов Буля и кресла времен Людовика XIV, обитые генуэзским бархатом цвета червонного золота. Обладая безупречным вкусом, маркиз, в ущерб моде, выбрал величие. А ковры ярких расцветок добавляли ко всему ощущение тепла.
Над огромным камином дама Алиетта с супругом все так же, как раньше, улыбались друг другу, а цветущий луг за их спинами показался Гортензии еще зеленее, чем прежде, и она дружески, как старым знакомым, улыбнулась этим двум наивным персонажам, они и раньше всегда вызывали у нее симпатию. Но тут она вовремя вспомнила, что приехала в замок вовсе не для того, чтобы любоваться обстановкой. Ей предстоял серьезный разговор с маркизом.
Прислонившись к письменному столу, маркиз указал племяннице на кресло и без обиняков начал:
– Вы теперь, дорогая, стали хозяйкой в Комбере, чему я безмерно рад. Земли эти, на первый взгляд незавидные, на самом деле представляют значительную ценность и увеличат владения моего внука, который станет благодаря им самым крупным землевладельцем и, бесспорно, богатейшим человеком в округе. Мы проследим за тем, чтобы комберские владения содержались в надлежащем виде для того…
– Что вам за дело до Комбера, маркиз? Как вы только что изволили заметить, хозяйка там я и отныне сама буду жить в этом поместье.
Фульк де Лозарг снисходительно улыбнулся, словно перед ним был капризный или не по летам наивный ребенок.
– Вы же знаете, что это никак невозможно. Зачем вам уезжать в Комбер, если ваш сын живет в этом замке?
– Полностью разделяю ваше мнение. Поэтому, как я только что имела честь поставить вас в известность, я приехала для того, чтобы забрать его или по крайней мере предупредить вас, что скоро заберу.
– Ребячество! По всем законам он скорее мой, чем ваш, и никто в округе не поймет вашего желания растить последнего отпрыска старинного рода на материнской земле. Гортензия де Лозарг, если вы хотите жить вместе с сыном, то останетесь здесь или больше никогда его не увидите!
Гортензия так сильно сжала ручки кресла, что побелели костяшки пальцев. Итак, война объявлена. И если она хочет ее выиграть, надо быть готовой к сражению.
– Мы живем не в Средние века, и у вас нет никакого права лишать меня сына во имя какого-то допотопного обычая. Он здесь воспитываться не будет, потому что вы недостойны называться дедом, и я даже не могу представить себе, что он когда-нибудь вас поцелует. Не хотите ли ознакомиться с этим?
Она достала из кармана исповедь Флорана и протянула ему.
– Что это?
– Признание человека, который впустил в дом моих родителей их убийцу, точнее, принца Сан-Северо, а еще точнее – вашего сообщника.
Маркиз пожал плечами и в бешенстве заходил по комнате.
– Моего сообщника? Вы с ума сошли? Я едва знал этого человека, то было случайное знакомство…
– А почему вы, говоря о нем, употребляете прошедшее время?
– Прошедшее время? А почему бы и нет? Мы едва знакомы, и если вам так хочется…
– Не ищите себе оправданий! Вам превосходно известно, что он мертв. Вы знаете это потому, что сами убили его. Не стоит отрицать: я была там! Спряталась в кабинете секретаря отца и все видела. Я видела, как вы выстрелили ему в голову, в упор. Вы застрелили его, потому что он присвоил себе львиную долю того состояния, на которое вы положили глаз.
– Ну просто настоящий роман! А не скажете ли мне, кстати, как я мог стать сообщником человека, который жил в Париже, тогда как я сам обычно никуда отсюда не выезжал?
– Очень просто! Перед смертью Дофина де Комбер тоже хотела облегчить свою совесть. Она все мне рассказала. А теперь велите собрать вещи Этьена и приготовить экипаж. Я уезжаю вместе с ним и Жанеттой.
– Никогда!
Это прозвучало как удар хлыста. И следом наступило молчание. Маркиз уже не бегал по комнате. Он стоял и смотрел на Гортензию. Она выдержала его взгляд и не отвела глаз. Сейчас, бросив ему правду в лицо, она испытала на мгновение настоящую радость. Наконец-то она освободилась от гнета долгого молчания, окончилась невыносимая борьба с самой собой. Гортензия даже улыбнулась.
– Никогда? Полноте, маркиз, будьте благоразумны. Ведь не хотите же вы, чтобы все в округе узнали правду о вас?
– Вы никогда не посмеете сказать им правду, если, конечно, любите сына! Подумайте о том, какое имя он носит!
– Подумаешь, имя! Возьмет мое… Оно, в отличие от вашего, не запятнано…
Он медленно угрожающе двинулся к ней. Она вскочила, хотела броситься к двери, но он грубо схватил ее за руку. Гортензия закричала.
– Что толку кричать? Никто вам тут не поможет.
– Годивелла.
– Она не откликнется. Годивелла так давно у меня на службе, что и не подумает предать хозяина. К тому же она слишком хорошо поняла, что вы хотите отнять у нее ребенка. А ведь она по-настоящему привязалась к нему… В нем заключен для нее теперь весь мир… Даже я и то меньше значу в ее глазах.
– Прекрасно! Почему бы и Годивелле не переехать в Комбер? Тогда она не разлучится с Этьеном. Отпустите, мне больно!
– Его зовут Фульк, слышите? Фульк, и никак иначе. Что до вас, дрянная девчонка, которая думает лишь о том, как бы обобрать меня, знайте, что больше вам не представится случая мне навредить! Хотите жить вместе с сыном? Пожалуйста, живите, но только в этом доме. Вы больше не выйдете отсюда. Никогда!
Он чуть разжал хватку, и она, воспользовавшись этим, резко высвободилась, но не убежала, а, напротив, с вызовом взглянула на него.
– У вас нет ни права, ни возможности держать меня здесь. Франсуа Деве…
– Он уедет, ваш Франсуа Деве, и немедленно! Да к тому же по вашему приказанию… если, конечно, вы не хотите, чтобы он оказался под огнем… моих людей.
– Вы не посмеете!
– Я здесь хозяин и владыка. Никто никогда не осмелится явиться сюда совать нос в мои дела, и в особенности жандармы этой жирной свиньи Луи-Филиппа! Здесь никого не интересует, что делается в Париже. Наши предпочитают держаться особняком, а сами обделывают свои дела. Так что выбирайте, только чтоб не мешкать!
Но Гортензия и сама мигом все сообразила. Этот мерзавец был вполне способен хладнокровно пристрелить комберского фермера. Лучше отослать его, чтобы он мог съездить в Сен-Флур отвезти письмо нотариусу. И, не отвечая маркизу, она подошла к окну, выходящему в сторону парадного крыльца, и распахнула створки. Франсуа все так же сидел в седле и ласково гладил коня.
– Франсуа! Езжайте в Комбер без меня! – крикнула она. – Я останусь на несколько дней!
– Вы действительно хотите, чтобы я уехал? Вас точно не заставляют?
– Конечно, нет, Франсуа! Возвращайтесь… и делайте все, что положено, в мое отсутствие!
– К вашим услугам, госпожа графиня! Заеду справиться о вас!
Он сделал знак, что понял скрытый смысл ее слов. Гортензия спокойно, без тревоги смотрела, как он отъезжает. Три дня пролетят быстро, а через три дня нотариус вскроет пакет, который она передала ему на хранение. Он будет знать, как поступить с маркизом, и пошлет людей на выручку ей с Этьеном… Гортензия не спеша затворила окно и обернулась.
– Вы довольны? Что я теперь, по-вашему, должна делать?
– Немного отдыха вам не повредит? Я провожу вас в вашу комнату.
– Я не устала и хочу видеть сына.
– Скоро вы его увидите. Сначала надо вас устроить. Ваша комната осталась прежней.
Он снова взял ее за руку и потащил за собой так, что уж не вырвешься. Гортензия решила, что пока нет смысла сопротивляться. Надо изобразить покорность и ждать, что будет дальше.
Маркиз, делая вид, будто просто поддерживает ее за локоть, на самом деле буквально протащил Гортензию по знакомой ей широкой каменной винтовой лестнице. Вот и площадка, где некогда встретился ей призрак Мари де Лозарг. Интересно, ходит ли он тут по-прежнему теперь, когда Этьен воссоединился с матерью?
Они уже почти дошли до двери в ее бывшую комнату, как вдруг перед ними возник Эжен Гарлан. Гортензия чуть не вскрикнула, пораженная, настолько жалкий стал у него вид. Как он опустился, наверное, давно уже перестал за собой следить! В редких волосах, венчиком обрамлявших голый череп, скопилась грязь и пыль. Взгляд за толстыми очками на длинном носу – это из-за них он так походил на журавля – казался отсутствующим, как у безумного. Но все-таки Гарлан узнал Гортензию.
– Опять в тюрьму, без вины виноватая? Чем же это вы заслужили такую злую судьбу?
– Не болтайте всякий вздор, старый болван! С чего вы взяли, что госпожа де Лозарг в тюрьме? Я просто провожаю ее в комнату.
– В комнату, из которой уже не убежишь, ведь подземный ход-то заложили! Так она не в тюрьме? Ха! Как же! Я вижу! Чувствую!
– Идите к себе и оставьте нас в покое! Как-нибудь вы так меня разозлите, что я немедля выгоню вас…
Бывший воспитатель Этьена тихо, как мышь, двинулся к лестнице. Маркиз сердито пожал плечами и втолкнул Гортензию в комнату.
– Вот вы и дома, графиня. Надеюсь, теперь уже навсегда.
– И не рассчитывайте! Вам не удастся продержать меня здесь дольше, чем я сама сочту нужным.
Она прошла вперед. Действительно, здесь так ничего и не изменилось, вот разве что стена, та стена, в которой Жан проделал отверстие, чтобы вырвать отсюда Гортензию. Теперь стена была аккуратно заделана, а сверху завешена ковром, но маркиз отогнул край ковра, демонстрируя Гортензии гладкие камни:
– Если вы намекаете на этот проход, придется, как видно, от такой мысли отказаться… И подземный ход тоже заложен.
– Я думала как раз не об этом.
– Ах, да, знаю, вы подумали о том ублюдке… Жалко, еще ребенком его не швырнули в реку! Но вы ведь знаете, он исчез. С тех пор, как обломал тут зубы о мои старые камни, говорят, уехал из этих краев. А может, отправился к своим дружкам волкам. Что-то давненько не слыхать, как они воют по ночам. Передохли все, что ли? Я знаю, что недавно близ Мальзье устроили на них хорошую облаву. А может быть, и этого волка тоже истребили?
От гнева Гортензия потеряла всякий контроль над собой:
– Он одной с вами крови… ваш собственный сын, а вы желаете ему смерти точно так же, как толкали на самоубийство Этьена, как убили свою жену, сестру, да и со мной тоже собирались покончить! Зачем вам обязательно нужны были эти смерти, вы, чудовище?!
– Я не желаю вашей смерти, Гортензия, – вдруг изменившимся тоном отвечал он. – Раньше – да, хотел этого: гнев, ревность заставили меня потерять голову…
– Ревность? А вы разве способны на это?
– Способен… Когда же вы наконец поймете, что я люблю вас, и если держу взаперти, не отпускаю, то просто потому, что жажду быть рядом с вами! Смотреть на вас… день за днем любоваться вашей красотой… вашей неповторимой грацией… Разве трудно это понять?
– И это любовь? Нет, я никогда не пойму, потому что это любовью назвать нельзя. Как можете любить вы, который только и умеет, что сокрушать… подминать под себя тех, кто оказывает сопротивление? Любовь – это потребность отдавать себя, дарить свои лучшие чувства, она гораздо выше низменных телесных инстинктов.
– Останьтесь со мной, и вы увидите, как я умею любить! Гортензия, вы будете властвовать надо мной и всем, что теперь принадлежит нам обоим! Поклянитесь провести со мной годы, которые мне осталось прожить, и двери этого дома отныне откроются для вас. Мы могли бы вместе ездить в Комбер, жить там время от времени… Вместе смотреть, как растет наш мальчик. О Гортензия, мы были бы так счастливы, если бы только захотели…
Он приблизился к ней, раскинув руки. Взгляд его заволокло пеленой. Гортензия поняла, что сейчас он схватит ее в объятия, и отпрянула, распахнув дверь.
– Вон отсюда! Вы, наверное, и впрямь сумасшедший. Как вы посмели говорить мне о любви после всего зла, которое натворили? Посмели мечтать о поездках в Комбер… в Комбер, где все знают, что бедная Дофина умерла от вашей руки, как, впрочем, и все остальные! Уходите из этой комнаты и запомните: вам не удастся удержать меня здесь дольше трех дней. Если по прошествии этого срока я не вернусь домой, знайте, произойдет такое, отчего вам волей-неволей придется освободить меня с сыном, потому что о вашей подлости узнает вся Овернь!
Маркиз потряс головой, будто хотел стряхнуть с себя сон. Постепенно взгляд его снова стал ледяным, как всегда. Он посмотрел прямо в глаза Гортензии, все еще стоявшей возле двери.
– Что мне пересуды всяких босяков и даже равных мне по положению людей, если вы навсегда останетесь со мной? Дорогая, ваши угрозы меня нисколько не страшат. Напротив, страшно было бы сознавать, что больше никогда я не увижу вас. Вы сбежали от меня в Париже, но здесь-то уж я вас ни за что не отпущу.
– Лишь от вас зависит, чтобы я по доброй воле осталась тут. Признайте своего сына. Если мой Этьен вам внук, то только потому, что Жан ваш сын. Признайте это перед всеми! Признайте, что его зовут Жан де Лозарг, и тогда я останусь здесь на всю жизнь, а не только до конца ваших дней…
– Но с ним, не правда ли? С ним, а не со мной?
– Ведь вы тоже будете здесь! Наша семья сможет жить открыто, подобно прочим. Как же вы можете не любить его, когда он похож на вас, как две капли воды? Воздайте ему по справедливости… Он столько страдал из-за вас… И тогда, клянусь, я забуду то зло, которое вы причинили и мне, и другим. Забуду о ваших преступлениях…
Губы его скривились в дьявольской усмешке, и Гортензия, несмотря на всю свою отвагу и уверенность в себе, почувствовала, как ее начинает бить дрожь.
– Какое великодушие! Вы предлагаете мне роль предка, отца семейства, с палочкой сидящего у камелька и дряхлеющего год от года, в то время как вы, двое, будете царить. Я должен покорно наблюдать, как вы год за годом будете приносить этому мужлану детишек. Смотреть, как по вечерам вы закрываетесь у себя в спальне, чтобы предаться ласкам и поцелуям, а я, несчастный, буду лишь распалять свое воображение в одинокие бессонные ночи, когда единственным обществом для меня останутся лишь собственные воспоминания? Даже не рассчитывайте, голубка! Я хочу вас для себя, но не для другого.
– Но на Этьена-то вы ведь были согласны?
– Тогда это не имело значения. Вы бы не смогли полюбить его. Тогда как этому ублюдку повезло – он сделал вам ребенка. Пусть этим и довольствуется! А ваша жизнь отныне принадлежит мне!
За ним с треском захлопнулась дверь, и Гортензия осталась одна в комнате, которую уж не надеялась увидеть когда-нибудь вновь. Она не услышала, как поворачивается ключ в замке, – только торопливые, быстро удаляющиеся шаги маркиза. Попробовала – дверь открылась. Хоть это хорошо! Не придется сидеть в четырех стенах, а можно по крайней мере ходить по замку. Так время пролетит быстрее. Немного успокоившись, она снова вернулась в комнату, которую за долгие месяцы, проведенные здесь, успела чуть ли не полюбить. С ее отъезда тут ничего не изменилось: мебель, вещи – все стояло на своих местах. Вот со скрипом растворилась дверца большого дубового шкафа. Там, аккуратно разложенные, лежали ее туалеты, она в спешке не успела их увезти. От платьев пахло мелиссой. В больших полотняных чехлах сохранились и праздничные наряды: туалет из розовой тафты с помолвки и белая шелковая с кружевами подвенечная фата. А рядом белое шерстяное платье – такие все они носили в монастырском пансионе. Оно было на ней в тот страшный день, когда она узнала о смерти родителей. Вся ее жизнь была заключена здесь, в этом шкафу, приятно пахнувшем пчелиным воском, и в секретере рядом. Сколько раз она садилась перед ним! Вот и потайной ящичек. Он поддался легко, так открывается дверь в дом друга. Там все еще лежал дневник, начатый на второй день после ее приезда в замок. Гортензия взяла дневник и долго вчитывалась в пожелтевшие страницы, заново переживая историю своей любви к Жану. Как хорошо было читать эти наивные записи! Казалось, дневник вела не она, а кто-то другой: страсть, горести и отчаяние до неузнаваемости изменили бывшую юную воспитанницу монастыря, теперь она стала совершенно другим человеком.
Кто-то робко постучался в дверь, и не успела Гортензия крикнуть: «Войдите!», как в комнату торжественно вплыла Годивелла с Этьеном на руках. Она несла его почтительно, как юного короля. Но Гортензия видела лишь своего мальчика, она тут же бросилась к нему:
– Мой маленький!
Схватила на руки и покрыла жадными поцелуями его личико, ручки. Это, похоже, ребенку понравилось, он засмеялся и немедленно схватил мать за длинные, отливавшие блеском кудри у шеи. Годивелла, как обычно, скрестив руки на животе, молча глядела на них. Но Гортензия слишком хорошо ее знала, чтобы не догадаться, что это молчание ненадолго.
– Приятно посмотреть на вас, госпожа Гортензия, вот так, в кресле, с ребенком на руках. Поверьте, ваше истинное место здесь. Не надо было уезжать.
– Это зависело не от меня, Годивелла. Вам разве не рассказали, почему и как я покинула этот дом? А, кстати, как поживает ваша сестра Сиголена? Вы ведь срочно отправились ее проведать тогда, на следующий день после рождения мальчика.
Годивелла, покраснев, опустила голову.
– Ей лучше… Вы знаете, если по правде, она ведь и вовсе не болела, Сиголена, но я узнала об этом, только когда уже приехала к ней. Господин Фульк не хотел, чтобы я ехала обратно. Он сказал: «Не появляйся в замке неделю…» Вот так сказал мне.
– А вам не показалось это несколько странным? Я лежала в этой комнате одна, без сил и без ухода, и была поставлена перед жестоким выбором: стать любовницей моего дяди или умереть. Если бы не Жан, я была бы уже мертва.
Годивелла покачала головой и недоверчиво улыбнулась.
– Он бы никогда не сделал этого… Он хотел попугать вас, и все… Он ведь вас так любит…
– Мою мать он тоже обожал! И, однако, хладнокровно послал ей смерть. Ах, Годивелла, Годивелла! Вы же славная женщина, у вас доброе сердце, как можете вы защищать такое чудовище? Да еще хотите, чтобы я жила здесь!
– Я хочу, чтобы здесь жил маленький! О госпожа Гортензия, вы не знаете, чем он стал для меня. Наверное, я полюбила его больше, чем любила бы своего собственного сына. Не отнимайте его у меня!
– Да никто и не собирается у вас его отнимать. Почему бы вам тоже не переехать жить в Комбер?
– Я? В Комбер? В дом этой злодейки?
Сообразив, что она говорит о покойной, Годивелла поспешно перекрестилась.
– И не просите, госпожа Гортензия. Там я не смогу жить как дома… А здесь я как у себя, и вы знаете, ни за что на свете я не брошу господина маркиза!
– Придется все-таки вам его бросить, если его возьмут под стражу. Маркиз преступник, и полиция Парижа разыскивает его за убийство своего сообщника, принца Сан-Северо.
– Пускай! Сюда, в наши горы, ваша полиция не придет. А что это еще за принц?
– Может, он и не особенно важная птица, и вы правы, говоря, что парижская полиция сюда не придет. Но вот сен-флурская жандармерия – другое дело.
Маленькие черные глазки старухи вспыхнули гневом и презрением.
– У нас здесь уж все готово к их приему. Господин Фульк, ведь он тут главный хозяин, и все его родичи обязаны жить с ним. Вот истинная правда!
– Значит, даже если мне будет угрожать опасность, вы, Годивелла, не поможете мне отсюда выбраться?
– Вы никогда тут не будете в опасности! И чего тогда я буду помогать!
Она умолкла. Расстроенная Гортензия тоже молчала. Она так надеялась на помощь Годивеллы! Горько было сознавать, что она так решительно переметнулась в стан врага.
– Вы очень изменились, Годивелла! – вздохнула она.
– Нет, госпожа Гортензия. Я не изменилась. Мое дело прислуживать хозяевам Лозарга, нынешним, да и будущим тоже. Другого я ничего не умею и в другом месте жить тоже не смогу. И ваше место тоже здесь… Отдайте мне теперь ребенка, пора уже его перепеленать, да и вам пора переодеться к ужину. Подадут как обычно, в тот же час… Я сделала вам ваше любимое блюдо…
Значит, она отказывалась признать действительность, принять в расчет чувства, владевшие Гортензией. Для Годивеллы все стало на свои места, раз Гортензия снова заняла свое место в доме. Пусть, мол, теперь, как раньше, играет свою роль, и все, жизнь пойдет своим чередом, и останутся лишь мелкие обычные невзгоды. Как и полагалось, отмечая ее возвращение в дом, самая искусная кухарка в округе приготовила любимое блюдо блудной дочери… Есть от чего растрогаться!
Странный у них получился ужин. Никто ни с кем не разговаривал. Толстая фаянсовая и медная посуда прежних дней уступила место тонкому фарфору, хрусталю и серебру. Пострадал и знаменитый аппетит Эжена Гарлана: горбун, который до отъезда Гортензии с жадностью пожирал все, что ему подавали, теперь едва подносил пищу ко рту. Гортензия заметила это и сказала:
– Куда делся ваш волчий аппетит, господин Гарлан? Вы почти совсем ничего не едите…
– Да… госпожа графиня… это оттого, что у меня стало неважное пищеварение. Я теперь только молоко пью, одно молоко…
– Этот старый болван вообразил себе, что его хотят тут отравить, – усмехнулся маркиз. – Во всяком случае, если еще раз вы посмеете выйти к столу таким грязным, то пойдете, господин библиотекарь, пить свое молоко прямо в свинарник! В присутствии дамы недопустим подобный вид…
Сам он в черном фраке и жилете был, как всегда, безупречно элегантен. И Гортензия презрительно усмехнулась:
– А вам не кажется, что вы сами несколько переборщили со своим нарядом? Рядом с моей амазонкой ваш дивный костюм как-то не смотрится.
– Позаботимся и об этом. А пока можете носить ваши старые девичьи платья. Приятно видеть вас такой, какой вы были раньше… А потом закажем вам туалеты, достойные вашей красоты…
– Если я останусь тут взаперти, такой расход ни к чему.
– Вы не останетесь взаперти. Мы будем выезжать… вместе… всегда вместе… оказывая друг другу честь.
Гортензия так резко поднялась с места, что стул ее с грохотом отлетел назад.
– Что за комедия! – воскликнула она. – Вам прекрасно известно, что вам меня не удержать, я не собираюсь тут оставаться!
– Вы уже говорили. Ну, что ж, дорогая, езжайте! Возвращайтесь в свой домик с садиком в Комбере, к своей старой служанке и кошечке, но знайте: с тех пор, как вы переступите порог этого дома и уйдете отсюда, вы потеряете надежду увидеть когда-нибудь своего сына!
Не ответив, Гортензия только пожала плечами и бросилась вон из комнаты, чуть не налетев по дороге на Сидони, как раз входившую с яблочным пирогом. Она мигом поднялась к себе и, сотрясаясь в рыданиях, бросилась на кровать. Теперь она ругала себя за то, что не послушалась Франсуа и захотела в одиночку сразиться со старым тираном. Господи, да на что ей было надеяться? Что он покорно отдаст ей сына и согласится поддерживать дружеские добрососедские отношения? Она злилась теперь и на Жана, пропавшего именно в тот момент, когда она больше всего в нем нуждалась. У него это уже начало входить в привычку. Сначала он исчез во время ее помолвки, потом бросил ее в Париже после двух счастливых дней, а сам уехал сторожить Дофину, хотя даже ее не смог спасти, только на время выручил. Ну где же он теперь? Как может не почувствовать, не услышать в душе, что Гортензия его зовет?
Было уже совсем поздно, когда она наконец поднялась с кровати, чтобы раздеться и лечь спать. Свечка на столике у изголовья уже почти догорела. Она поспешно стащила с себя амазонку и плеснула на лицо холодной воды из кувшина. Годивелла приготовила и разложила у нее на кровати одну из старых ночных рубашек, и Гортензия с удовольствием надела ее на себя. Как будто, надевая ту одежду, она снова становилась прежней Гортензией. Но, взглянув на свое отражение в зеркале над камином, она поняла, что лицо стало совсем другим, несмотря на знакомые девичьи рюши, обрамлявшие головку. Глаза на этом новом лице пылали огнем, и ей даже показалось, что она стала чем-то похожа на колдунью.
Отвернувшись от зеркала, Гортензия направилась к кровати. И вдруг услышала, как кто-то тихонько пытается открыть дверь. Охваченная гневом и ужасом, она кинулась к двери и быстро набросила крючок. Прислушалась, приставив ухо к дубовой двери. До нее донесся шорох шагов. Кто-то крадучись удалялся по коридору. Вот негромко хлопнула дверь в комнату маркиза, и она поняла, что впредь никогда нельзя ложиться спать, не задвинув засов и не набросив крючок.
Два дня, которые ей еще предстояло прожить в проклятом замке, вдруг показались вечностью, и она пожалела, что не попросила Франсуа отправиться к мэтру Мерлену в тот же день. Каким же невыносимым будет ожидание! Она знала, что придется, быть может, рисковать жизнью, но надеялась только на бога. Он даст ей силы, убережет… Ночью Гортензия спала плохо и проснулась довольно поздно. А проснувшись, от Годивеллы, неумело скрывающей свой восторг, узнала, что Жанетту, у которой и вправду почти совсем не осталось молока, этим утром отправили в Комбер. Отвезти ее к дяде поручили Пьерроне, которого Гортензия вчера не видела, потому что маркиз отправил его в Фавероль. Гортензия, конечно, не упустила случая прийти в бешенство, но это было сделано только ради принципа. В глубине души она знала, как обрадуется Франсуа встрече с племянницей, и не очень-то жалела об этой очередной демонстрации полного произвола маркиза. Пусть Жанетта подождет, скоро ребенок вернется к ней. Оставалось выяснить, как Этьен перенесет отнятие от груди, и, строго отчитав Годивеллу, а вместе с ней и маркиза, Гортензия посвятила этот день решению проблем питания ребенка, который, кстати, с удивительной легкостью перешел на обычную еду. Этот крепкий маленький мужчина буквально излучал здоровье, и мать с удовольствием смотрела, как он глотает ложку за ложкой молочную пшеничную кашу с медом, а голубые его глазки сверкают при этом, как звезды. Подле ребенка Гортензия забывала обо всех своих неприятностях, даже о жестокости маркиза. Забывала обо всем, кроме времени… А время шло…
На следующий день уехал хозяин Лозарга. Гортензия испытала настоящее облегчение. Без его гнетущего присутствия старый замок казался даже приятным и был не лишен некоторого очарования. Двери, правда, весь день были на запоре, но с самого утра шел проливной дождь, и Гортензия даже особенно не жалела, что приходится сидеть дома. Завтра наступит третий день…
После ужина, поданного позже обычного, поскольку пришлось дожидаться возвращения маркиза, он попросил невестку задержаться в гостиной. Ему нужно было с ней переговорить. Гортензия послушно расположилась в кресле у камина и стала ждать, пока маркиз избавится от присутствия Гарлана. Обычно библиотекарь, едва успев сделать последний глоток, тотчас же испарялся из-за стола, но тут он что-то не торопился уходить. Во время ужина он без конца суетился и жестикулировал, за что и заслужил пару строгих замечаний, призывающих его к порядку, а теперь, словно в оцепенении, застрял за столом. Пришлось прибегнуть даже к помощи Пьерроне и Мартон, самой сильной из служанок, чтобы дотащить его до второго этажа, но он, казалось, так и не очнулся.
– Может быть, он захворал? – забеспокоилась Гортензия.
Фульк де Лозарг пожал плечами.
– Я бы не удивился. Он увидел, что вы спокойно все едите и еще не отравились, обрадовался и тотчас же объелся. И особенно часто прикладывался к вину. Но оставим его! Мне нужно сказать вам нечто важное…
Он подошел к столику с напитками, взял оттуда две небольшие рюмки и бутылку с выгравированными на ней золотыми буквами.
– Хотите сливовой наливки? Она просто превосходна…
– Спасибо. Не люблю крепких напитков.
– И напрасно. Они иногда очень помогают… Держите, я налью вам всего лишь несколько капель. Может, еще передумаете, а мне вовсе не хочется, чтобы вы тут падали в обморок…
Сказано – сделано, и уже тоненькая струйка наливки потекла в рюмку, которую он поставил на столик возле ее кресла. Гортензия нахмурила брови.
– Почему я должна падать в обморок? У меня нет такой привычки, к тому же и причины никакой. Я себя прекрасно чувствую…
– Надеюсь, ваше хорошее самочувствие останется таковым, хотя, боюсь, оно может испортиться, когда вы узнаете о крушении ваших надежд…
От внезапной тревоги Гортензия словно онемела. Какая неприятная была в тот вечер у маркиза улыбка! Слишком любезная! Да и недобрый огонек горел в светлых глазах.
Тревога сменилась ужасом, когда в руках у тирана она увидела письмо со сломанными тремя печатями. К счастью, гнев вовремя пришел ей на помощь, она в бешенстве встала с кресла:
– Где вы это добыли? Я считала, что нотариус – лицо официальное, он принес присягу, и можно было без опасений довериться ему…
– Бесспорно, мэтр Мерлен полностью соответствует этим вашим представлениям, но только, когда вы были у него, нашему славному нотариусу показалось, что вы немного не в себе. Виду он, конечно, не показал, поскольку не годится противоречить тем, у кого разум не в порядке…
– Не хотите ли вы сказать, что этот человек принял меня за сумасшедшую?
– По сути, вы недалеки от истины, хотя слово не кажется мне вполне для такого случая подходящим. Скажем лучше… дама нервная и находящаяся под влиянием навязчивой идеи. Но дело в том, что этот славный нотариус всегда относился ко мне с уважением, граничащим с восхищением, и даже испытывал нечто вроде дружбы. Мы ведь знаем друг друга столько лет! Когда вы ездили к нему, он внимательно вас выслушал, а потом спрятал то, что вы ему оставили, рассчитывая на днях со мною объясниться. И когда я сегодня съездил к нему, он сразу же отдал мне письмо. Должен сказать, читая, что тут написано, мы оба от души повеселились.
– Повеселились? Этот человек смеялся, читая о ваших преступлениях? Он что, действительно так вас любит?
– Прежде всего он человек здравого смысла. Видите ли, всякие эксцессы страшат простые души и толкают их к недоверию. Вы, моя дорогая, написали тут целый роман, и мне ничего не стоило отнести все описываемое вами на счет вашего же богатого воображения…
– Воображения? Этот человек такой же подлец, как и вы, маркиз, такой же законченный негодяй…
– Он? Ну что вы, это милейший человек. Не его вина, что он уважает меня, а вас воспринял как… несколько экзальтированную особу. Кроме того, в наших краях люди были очень удивлены, узнав, что вы бросили сына на произвол судьбы всего через несколько дней после его рождения. Здесь у людей твердые правила и устоявшиеся взгляды. А парижанки, кстати, у нас имеют репутацию убежденных искательниц приключений… Но полно, моя милая, не дуйтесь! Не предполагали же вы всерьез, что наши бравые сенфлурцы толпой сбегутся к этому дому с воплями, требуя предать меня смерти!
Чувствуя, что ноги отказываются ей служить, Гортензия оперлась на столик. Пальцы ее наткнулись на холодную стеклянную рюмку и схватили ее. Ей действительно потребовалась поддержка, и приготовленное питье оказалось совсем не лишним. Она залпом выпила, чуть не задохнулась, но почувствовала, как внутри разливается тепло.
– Видите, я был прав, – издевался маркиз. – Ничто так не успокаивает эмоции, как старая сливовая наливка. Но присядьте же, и поговорим! Все это не что иное, как новый поворот событий в вашем романе, а мои чувства к вам нисколько не изменились.
Но она садиться не стала.
– Как вы узнали, что у мэтра Мерлена было мое письмо?
– О, это было очень просто. Несмотря на возраст, зрение у меня отличное, и я видел, как вы ловко передали Деве какую-то бумажку. По моему приказу за поворотом дороги его ожидали Шапиу с сыном. Они оглушили его немного… о, не беспокойтесь, с ним ничего серьезного не произошло! Просто, придя в себя, он обнаружил у себя на лбу большую шишку.
Это уже было для нее слишком. Еле сдерживаясь, чтобы не закричать от бессильной злобы и не разрыдаться, она выбежала из гостиной, взлетела на второй этаж и заперлась у себя в комнате.
Прошло довольно много времени, пока Гортензии удалось успокоиться и привести в порядок свои мысли. Горько было сознавать, что ее принимали за сумасшедшую и за негодную мать, но, в конце концов, так говорил маркиз, и говорить он мог так для того только, чтобы ее помучить. Достаточно было вспомнить похороны Дофины, с каким уважением, как дружески все к ней тогда отнеслись, да и слова вдовы де Сент-Круа: «У нас в замках мы всегда узнаем, что происходит у соседей». Что до ее безумия, в это никто не поверит. Безумством было как раз предполагать, что оставленное у нотариуса письмо могло бы защитить ее от козней Лозарга. Безумно и безрассудно было сдаться на милость врагу и таким образом оказаться у него в плену.
Мысль о разлуке с сыном была для нее невыносима, однако, поразмыслив, она пришла к такому заключению: главное – уехать из Лозарга и вернуться в Комбер. Разве можно серьезно относиться к угрозе маркиза запретить ей навсегда видеться с малышом? Нельзя же было держать Этьена всю жизнь взаперти, никуда не выпуская из этой крепости? Главное для Гортензии теперь отыскать Жана. Вдвоем уж они одержат над маркизом верх.
С утра она занялась своим туалетом, выбрала амазонку, которую не надевала с самого своего приезда сюда, и спустилась в кухню, где над кастрюлями колдовала Годивелла, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не разбудить ребенка. Его колыбелька была тут же, у окна. Вооружившись мехами, она раздувала огонь в печи, тлевший всю ночь. Пламя уже разгоралось, весело трещали дрова. Увидев Гортензию, старуха от удивления чуть не подскочила:
– Уже встали, госпожа Гортензия? Что так рано?
– Годивелла, мне надо с вами поговорить. Вы ведь позавчера мне сказали, что дорожите Этьеном больше всего на свете?
– Истинная правда! И не сказать вам, как я люблю его, ангелочка…
– Я так и думала. Годивелла, я поручаю его вам. Я уезжаю.
– Уезжаете? Но…
– Да, я знаю. Маркиз постарается теперь все предпринять для того, чтобы мы с ним не виделись, но я должна, хоть мне и больно, пойти на этот риск. Я не могу больше тут оставаться…
– Но все-таки останетесь! – раздался сзади голос маркиза. Она не слышала, как он подошел. – Несмотря на все ваши меры предосторожности, я слышал, как вы выходили из своей комнаты, и заподозрил неладное. Не хотелось бы, чтобы вы сохранили какие-то иллюзии. Запомните хорошенько: вы больше никогда отсюда не выйдете, моя дорогая Гортензия.
– А ваше слово? Не вы ли утверждали, что я могу идти куда и когда мне угодно, если откажусь от мысли забрать у вас сына?
– И вы предпочли бегать по лесам, чем жить подле ребенка. Какая ужасная мать!
– Не вам об этом судить! Вы сами никогда не были хорошим отцом. Так вы сказали это, да или нет?
Маркиз потянулся, запустил ложку в горшок с медом на большом столе.
– Еще так рано, а у вас опять на уме разные глупости! Как я от вас устал, моя дорогая…
– Вы ответите или нет? Вы так говорили?
– Конечно, конечно… говорил. Но вы должны понять, со вчерашнего дня многое изменилось. Такого человека, как вы, нельзя отпустить на все четыре стороны, нельзя дать вам полную и безоговорочную свободу. Так что, с вашего позволения, я изменю свое решение. Вы больше никогда не покинете этот дом, я не приму никаких условий. А теперь не хотите ли чашечку кофе? Или же предпочтете сразу подняться к себе?
– Не собираетесь же вы держать меня здесь до конца моих дней?
– Кто может предвидеть, когда наступит конец? – вздохнул маркиз, закатив глаза к потолку. – Во всяком случае, не бойтесь: я не лишу вас возможности дышать нашим чистым горным воздухом, но… только в моем обществе.
– Напрасно вы так уверены в себе, маркиз! Все может повернуться не так, как вам угодно. Вы забываете, что есть еще и бог!
– Так попросите его раскрыть перед вами двери этого дома. А я отказываюсь. Годивелла… я есть хочу…
Не в состоянии слушать дальше и не желая показать этому монстру свою растерянность, Гортензия снова направилась к себе. Но на лестнице она столкнулась с Гарланом.
– Тихо! – шепнул он ей. – Не шумите!
– Вы меня напугали, – прошептала Гортензия в ответ.
– Не меня надо вам бояться. Я вчера вечером и сегодня утром все слышал… Нужно соблюдать осторожность. Этот человек безумец… опасный безумец…
– Он держит меня здесь взаперти. Чего мне, по-вашему, еще бояться?
– Яда… Я знаю, у него есть яд. Из моей лаборатории пропал один флакон… Он бережет его для меня.
Взглянув на потерянное лицо этого бедняги, Гортензия подумала, что неизвестно, кто из них более безумен, и захотела утешить Гарлана.
– Зачем ему избавляться от вас? Ведь вы всегда верно ему служили.
– Именно потому, что я больше стал не нужен. Идемте наверх! Он может услышать. И вообще я боюсь, он меня теперь не выносит. На моем лице отражается его гадкая душа. Вот он и хочет моей погибели.
– Так уезжайте! Что вам-то здесь делать?
– Куда мне ехать? Это мой дом… мой предок Бернар де Гарлаан владел им… Я знаю, что сокровище здесь… оно ждет меня. Вот и остался искать. Но я хочу жить! Вот и питаюсь молоком и тем, что где-нибудь раздобуду. Так было до вашего приезда. А теперь опять начну.
– Зачем? Я же здесь.
Бедняга с жалким видом покачал головой.
– Да, вы здесь. Но, может быть, ненадолго. Вам бы тоже надо пить молоко.
Снизу раздались шаги. Гортензия метнулась в свою комнату, Гарлан – на третий этаж. Вернувшись к себе, Гортензия подошла к окну и растворила его. Лицо ее залило потоками дождя, но она не закрыла окно. Ей было приятно ощущать на своей разгоряченной коже эти прохладные струи. Гортензия мечтательно взглянула на строгий изумительный пейзаж, раскинувшийся у ее ног.
До сих пор мысль о побеге через окно казалась ей безумной. Без крепкой веревки невозможно было спуститься с высокой стены. А где достать такую длинную веревку? Сделать из простыней, как поступали герои приключенческих романов? Длины простыней не хватит, или придется их рвать на слишком тонкие лоскуты. А ведь Комбер был всего лишь в одном лье отсюда… Теперь ей казалось, что он бесконечно далеко…
Сколько времени придется пробыть пленницей в этом замке, который скоро накроет зима? Она не сомневалась: Жан и Франсуа предпримут даже невозможное, лишь бы вызволить ее отсюда, но что они могут против этой старой крепости и непоколебимой воли маркиза? Удастся ли им вовремя освободить ее?
Как только она об этом подумала, ею снова овладела тревога. «Ненадолго?» Значило ли это, что она больше, чем хотела, поверила в россказни этого безумца Гарлана? Быть может, после всех этих высоких заверений в любви маркиз, устав от ее сопротивления, задумает избавиться от нее, как от досадной помехи? До сих пор он без колебаний устранял со своего пути всех, кто ему мешал… И, что бы там ни говорила Годивелла, кто знает, чем бы закончилась та ночь, если бы Жан не пришел за Гортензией и не помог ей бежать через часовню…
Нет, этого не может быть! Никогда Годивелла не стала бы помощницей в таком деле. В этом Гортензия была абсолютно уверена. Однако чуть позже, переодевшись в одно из своих старых платьев, она спустилась на кухню, выпила там большой стакан молока, закусив хлебом с маслом и медом, которые она сама себе приготовила, что позволило ей потом объявить, что она не голодна и обедать не будет.
– Я не позволю вам напихиваться только хлебом и медом, – проворчала Годивелла, недовольная, что не отдали должное ее кулинарному искусству. – Постарайтесь к вечеру нагулять аппетит. Будут грибной суп и пирожки с сыром.
Гортензия любила и то, и другое, к тому же старой кухарке эти блюда отлично удавались, но судьбой ей было предрешено вечером не проглотить ни кусочка.
Годивелла с важностью дьякона во время службы поставила на стол огромную супницу, сняла крышку, и по комнате тут же распространился божественный запах. Вдруг у Эжена Гарлана начался настоящий приступ бешенства: вскочив с места, он указал на супницу дрожащим пальцем и завопил:
– Уберите это! Сейчас же уберите, подручная дьявола! Это смерть! Мы все умрем…
– Смерть? Мой суп? – возмущенно запротестовала Годивелла. – Это что еще за новости?
– Я знаю, что говорю! Не ешьте это, госпожа Гортензия, иначе заснете и не проснетесь! Говорю вам, они хотят вас убить! Я не позволю им…
И прежде, чем ему успели помешать, Гарлан схватил супницу за ручки и грохнул ее о каменный пол. По плиткам растеклась густая жидкость. Маркиз отреагировал мгновенно. Он поднялся из-за стола и, схватив своего бывшего сообщника за поношенный ворот, поволок его к двери.
– Вон! – вопил он. – Убирайтесь! Я достаточно терпел вас, старый болван! Больше вы не будете топтаться здесь, в этом доме! Вон отсюда, жалкая старая рухлядь!
От бешенства силы его удесятерились, он злобно потряс старика, приподняв его за шиворот, бросил, снова схватил и выволок в коридор. Гарлан кричал, пытался вырваться, но силы были неравны. Гортензия в ужасе выбежала за ними.
– Оставьте! Вы убьете его!
– Ничего, не помрет, старый черт! Отойдите! Я больше не желаю видеть его! Годивелла, открой дверь!
– Не выбросите же вы его на улицу! – крикнула Гортензия. – Он стар, болен, а там ужасная погода!
– Он не болен, он просто сошел с ума! Дождь успокоит его.
– Умоляю вас! Вы что, не способны хоть на какое-то христианское чувство? Он не ведает, что говорит… Годивелла, прошу вас, не открывайте! Подумайте, если с ним что-нибудь случится, его смерть останется у вас на совести!
Но дверь уже была открыта. Сильным пинком маркиз вышиб Гарлана на каменистую тропинку, он покатился кубарем и исчез в темноте.
– Идите ко мне! – вне себя крикнула Гортензия. – Идите в Комбер и скажите Франсуа Деве…
Но тут захлопнулась тяжелая дверь. Гортензия с ужасом поглядела на Годивеллу, словно видела ее впервые, но старая няня, потирая руки, пожала плечами:
– Давно бы так! Этот человек сам черт! В доме без него будет лучше… Идемте доедать ужин…
Не в состоянии оставаться тут с маркизом, Гортензия взяла со стола кусочек хлеба и вышла, заявив, что на сегодня с нее довольно.
Но когда на следующий день она хотела выйти из своей комнаты, то обнаружила, что дверь была заперта на ключ и что на этот раз она действительно оказалась в тюрьме. На небо все набегали тучи, и она подумала, что, возможно, Гарлан вовсе не был таким безумцем, каким его хотели представить.
В этот день она увиделась лишь с Годивеллой, которая принесла ей поесть. Та, естественно, оправдывала маркиза:
– Господин Фульк говорит, что вам лучше побыть у себя. Он очень сердит на вас.
– Почему? Потому что я помешала ему совершить еще одно убийство?
– Не станете же вы всерьез жалеть этого негодяя? Вы что, забыли, сколько зла он причинил?
– Он только был послушным орудием, а главный виновник, как вам прекрасно известно, не он. О Годивелла, как вы изменились! Вы раньше любили меня… по крайней мере мне так казалось.
– Я вас по-прежнему люблю, госпожа Гортензия. Это не я изменилась. Вы сами не хотите стать нашей.
– То есть жить с этим чудовищем? Как бы я смогла, зная о нем то, что я знаю? Годивелла, вот вы боитесь бога и говорите, что любите меня, а сами только выполняете волю маркиза.
– Я всю свою жизнь ничего другого и не делала. И потом, я всегда его любила. Я же не скрывала от вас… Постарайтесь набраться терпения. Если вы будете вести себя смирно, господин Фульк понемногу успокоится. Я знаю наверняка: все уладится. Самое плохое, что у вас обоих одна и та же кровь, и горячая…
Гортензия поняла, что от старухи ничего путного не дождешься. Она упорно цеплялась за несбыточную мечту объединить всю семью вокруг колыбели ребенка, которого она любила, не в силах понять, что это была всего лишь мечта… Для нее то, что Гортензию держали взаперти, было лишь наказанием добрым родителем строптивой девочки, которая плохо себя вела. Да, он простит ее, когда сочтет, что она достаточно наказана. Возможно, причиной слепоты Годивеллы была всего лишь старость, но, как бы то ни было, она отказывалась поверить в очевидное. Все это для Гортензии было очень грустно.
После ужина Гортензии показалось, что стены комнаты поплыли кругом, ее затошнило, и, склоняясь над своим тазом, она подумала, что Гарлан говорил правду, ей действительно угрожала опасность, и никому здесь нельзя было доверять.
К счастью, это оказалось простым недомоганием, но все же ночью она никак не могла заснуть и на следующий день чувствовала такую слабость, что даже не встала с постели.
Годивелла, явившаяся с завтраком, застала ее бледной и всклокоченной, однако не обеспокоилась.
– Это все вчерашний капустный суп, – сказала она. – Он был слишком жирный. Господин маркиз уже ругал меня, у него тоже болел живот. Я приготовлю вам отвар…
Хоть ее слова чуть успокоили Гортензию, все равно она ничего не смогла проглотить, кроме воды из кружки. Целый день она пила только воду и думала, сколько еще сможет так протянуть.
Она старалась рассуждать здраво и в конце концов пришла к выводу, что, пока еще остались силы, надо пытаться бежать, даже с риском сломать себе шею под башнями замка. Все лучше, чем ожидавшая ее медленная агония.
К счастью, головокружение прекратилось и тошнота тоже. Надо связать веревку из всего, что было под рукой: из простыней, одеял, занавесок, полога, даже платьев; если та достанет до подножия замка, Гортензия чувствовала в себе достаточно смелости и силы, чтобы попытаться спуститься по ней.
Как только Годивелла, ворча, унесла поднос с нетронутой едой, она горячо помолилась богу, вручая ему свою душу, и взялась за дело. Она уже начала снимать с кровати простыни, как вдруг с треском разлетелось оконное стекло: кто-то очень сильно, может быть, даже с помощью пращи бросил туда камень, и он закатился под камин.
Со времен приключений в Морле Гортензия была знакома с таким видом переписки. Она подобрала камешек, к которому действительно с помощью обрывка тонкой бечевы была привязана записка.
Вся дрожа, она разрезала веревку, и сердце запрыгало у нее в груди: она узнала почерк Жана. В записке было всего несколько слов: «Оставь окно открытым и погаси свет», но ей казалось, что это была прекраснейшая любовная поэма. Жан вернулся! Жан был здесь, рядом, он пришел к ней на помощь!
Задув свечу, она подбежала к окну и распахнула его. Черная холодная ночь была уже наполнена запахами осени, но дождя, к счастью, не было… Высунувшись из окна, Гортензия заметила внизу у стены черную тень. Вот до ушей ее донесся тихий свист. Она поняла, что Жан сейчас полезет на стену.
В тот же миг она услышала шаги в коридоре, захлопнула окно и с бьющимся сердцем прислонилась к нему спиной. Шаги стихли у ее двери. Там был маркиз, может быть, даже собирался войти, ведь на этот раз у него был ключ… Нескончаемо потянулись мгновения… Если он войдет, Гортензия зажжет свет и громко закричит. Жан все поймет. Снова послышались шаги. Кто-то, явно нехотя, удалялся. Гортензия ясно услышала, как неподалеку захлопнулась дверь, и возблагодарила бога за то, что Жан приказал ей потушить свет. Маркиз, видно, подумал, что она заснула, и не стал входить.
Она снова кинулась к окну. Тень уже маячила где-то поблизости, слышно было тяжелое дыхание. Нелегко было Жану взбираться… Глаза ее привыкли к темноте, и она могла четче различить его фигуру. Как он находил места, куда поставить ногу, за что уцепиться? Она вспомнила, что он видел ночью, как кошка, и был таким же цепким и гибким… Минута, за ней еще одна, такие долгие, тревожные мгновения! Наконец рука Жана ухватилась за подоконник. Еще секунда, и он уже в комнате, и Гортензия, еле сдерживая радостный возглас, кинулась ему на шею, что было силы сжала в объятиях. Он ласково отвел ее руки:
– Дай вздохнуть, душа моя! Мне нужно перевести дух… Как жалко, что маркиз перекрыл другой выход…
– Я уж и не надеялась тебя когда-нибудь увидеть, – выдохнула Гортензия. – Где же ты был?
– В Париже, где же еще? Тебя искал, хотел, чтобы мы вместе повели борьбу за сына. А нашел только твою подругу Фелисию, она как раз собиралась ехать в Австрию. Она просила меня тебя поцеловать, но прежде чем выполнить ее просьбу, я поцелую от себя.
Он подарил ей долгий, страстный поцелуй. Прижавшись к нему, Гортензия ощутила, как сердце Жана постепенно начинает биться в обычном ритме.
– Я должен был вернуться раньше, но с дилижансом случились неприятности. На нас напали вооруженное бандиты, ограбили… Некоторые пассажиры даже пострадали…
– Тебя не ранили?
– Нет, но убили форейтора. Пришлось помогать остальным, потом дожидаться жандармов… в общем, одна задержка за другой! Признаться, когда я ехал в Париж, то надеялся заручиться поддержкой короля и с его помощью добиться наконец справедливости. Но Фелисия рассказала мне, что у тебя вышло из этой затеи… Ну и глупышка же ты: не дожидаясь меня, явилась в этот проклятый замок и попала в капкан! Как ты?
– Неважно. Мне кажется, они тут решили меня отравить. Я сегодня пила только воду, потому что вчера плохо себя чувствовала. И все-таки ночью хотела сбежать через окно.
– Рискуя разбиться? Нет, ты действительно уже не надеялась увидеть меня?
– Надеялась, конечно, но только я боялась, что ты приедешь слишком поздно.
Вместо ответа он только сильнее прижал ее к себе, но потом отпустил.
– А теперь пора отсюда выбираться. Закрой окно и кричи.
– Кричать?
– Да, зови на помощь, кричи: «Пожар!», все, что угодно. Ведь дверь твоя, я полагаю, заперта на ключ? А маркиз по-прежнему ночует у себя в комнате?
– Да.
– Тогда делай то, что я говорю! А я встану тут сзади.
Чуть замешкавшись, как обычно, когда боишься нарушить ночную тишину, Гортензия закричала. Голос ее разорвал глубокую тишину ночи:
– Сюда! На помощь! Помогите! Скорее!
Она так громко звала, что даже не услышала шагов маркиза. Но вот в замке повернулся ключ. Дверь распахнулась. На пороге в халате со свечой в руке стоял Фульк де Лозарг.
– Что случилось, Гортензия? Да что…
Больше он ничего сказать не успел. Сильный удар кулаком оглушил его и повалил на ковер. По полу покатилась горящая свеча. Жан наступил на нее, сбивая пламя, и схватил Гортензию за руку.
– Идем! Франсуа ждет нас у реки. Где ребенок?
– В кухне. С ним там Годивелла. Но…
– Придется ей отдать нам его.
Если бы Жан не поддерживал ее, Гортензия не смогла бы живой и невредимой добраться до нижних ступенек – на лестнице было темно, как в могиле. Но лесной отшельник ориентировался в темноте, словно видел все так же ясно, как днем. Они побежали в кухню. Годивелла, разбуженная шумом, уже встала. В свете ночника она, в белой юбке, рубашке и белом чепце, походила на призрак. С первого взгляда узнав Жана, она, вопреки опасениям Гортензии, кричать не стала. Сказала только:
– Это ты, Волчий Жан? Я знала, что ты когда-нибудь придешь.
– Знала, говоришь, старая ведьма, и потому, наверное, пыталась отравить ее…
Под грузом свалившегося на нее обвинения Годивелла даже пошатнулась.
– Я? Отравить ее? Дочку Виктории? Нехороший ты, должно быть, человек, Волчий Жан, коли подумал такое… А вы-то, госпожа Гортензия? Я думала, вы меня знаете…
– Она тут ни при чем, Жан, клянусь тебе… Давайте лучше поспешим. Маркиз ведь всего лишь потерял сознание.
– Вам нужен малыш? – взвыла Годивелла.
– Малыш, да и вы тоже, если хотите. Годивелла, вам нельзя оставаться в этом проклятом доме.
Но та лишь покачала головой и пошла за ребенком к колыбели. Годивелла передала его с рук на руки Гортензии, а у самой из глаз ручьями текли слезы.
– Нет… Я же вам сказала… Мое место здесь…
– Поговорили, и хватит! – прервал ее Жан. – Надо бежать, пока не проснулись Шапиу и остальные. Открой нам дверь, Годивелла!
И он побежал к прихожей. Но голос Годивеллы остановил его на полпути.
– У меня нет ключа, Волчий Жан. С тех пор как вернулась госпожа Гортензия, господин Фульк держит его у себя.
В желтоватом пламени свечи, горевшей в руках у Годивеллы, предстали перед ними во всем своем величии массивные средневековые двери: большие черные скобы, засовы и огромный замок. Надежные двери, они были непреодолимым препятствием для всякого, кто захотел бы тут проскользнуть. Никакая человеческая сила не могла заставить их даже пошатнуться.
– Стойте здесь! – приказал Жан. – Я поднимусь за ключом. Он должен быть у него в комнате.
– Не стоит трудиться!
На верхней ступеньке неожиданно показался маркиз. Он был немного бледен, пошатывался, но все же стоял на ногах и даже держал ружье, нацелив его на Жана. Гортензия вскрикнула от испуга, но маркиз лишь улыбнулся.
– Надо было ему сказать, чтобы бил сильнее, милочка. Тот удар был явно недостоин Лозарга.
– Я же мог вас убить, – пробурчал Жан. – Стоило только посильнее сдавить вам шею. Но ведь…
– Но ведь вы человек принципа. Нечто новое в нашем роду. Пожалели меня, потому что я вам отец?
– Да, – твердо ответил Жан. – Именно потому, что вы мне отец.
– Очень мило! Ну а я, мой дорогой, чужд подобных нежностей!
Он вскинул ружье и выстрелил. Жан вскрикнул от боли, но еще громче, пронзительнее закричала Гортензия и, не помня себя, с ребенком на руках кинулась загородить собой любимого.
– Убирайтесь отсюда, глупая женщина, если не хотите умереть с ним заодно! – крикнул маркиз. – Годивелла, оттащи ее в сторону! Она погубит мне внука.
Но Годивелла и не нуждалась в том, чтобы ее подгоняли. Как старая тигрица, накинулась она на Гортензию, пытаясь вырвать у нее маленького Этьена. Ребенок закричал. Они все боролись, когда маркиз, уверенный в своем превосходстве, стал спускаться с лестницы. Раненый Жан стоял, прижавшись к двери, и не сводил глаз с отца, несущего ему смерть.
– Впервые в жизни промахнулся, – хмыкнул маркиз, – видно, голова еще кружится…
Он снова вскинул ружье. Вырвавшись от Годивеллы, Гортензия кинулась к нему, но вдруг, брошенная чьей-то не дрогнувшей рукой, в голову убийцы полетела деревянная фигура святого, как обычно, стоявшая на сундуке в прихожей. Маркиз рухнул на каменный пол, а из какой-то дыры, как крот из своей норки, весь в земле, вылез Эжен Гарлан. Близорукие глаза сквозь толстые стекла очков оглядывали всех присутствующих.
– Вовремя я успел, ничего не скажешь! А вы собирались отсюда бежать, да, госпожа Гортензия?
Она уже суетилась возле Жана, поддерживала его, ужасаясь крови, закапавшей куртку. Гарлан подошел к ним.
– Что-нибудь серьезное?
– Нет, – ответил Жан. – Не думаю… Но все равно спасибо. Если бы не вы…
– Э, оставьте… Собирались бежать, так бегите! И вы тоже, Годивелла! Вам здесь больше нечего делать.
– Ключ! – вспомнила Гортензия. – Пойду наверх. Он, наверное, там.
Но Гарлан преградил ей путь.
– Снаружи Шапиу с сыном и лакей. Вы что, хотите попасть под их пули, едва вырвавшись из лап маркиза? Нет, идите лучше сюда.
Он отогнул край одного из ковров на стене. За ковром виднелось узкое отверстие.
– Сюда идите, – повторил Гарлан. – Выход у реки. – Вдруг на него напал приступ визгливого, истеричного, будто дьявольского хохота. – Помните, как надо мной потешался маркиз? Из-за этого подземного хода. Так вот, я нашел его, но маркизу-то ничего не сказал. Итак, вперед!
– Я не пойду! – стала сопротивляться Годивелла. – Я не оставлю господина Фулька.
– Вы нужны моему сыну, Годивелла! Пойдемте с нами, умоляю вас! Вот, возьмите его на руки.
Этого оказалось достаточно. Без лишних колебаний Годивелла взяла ребенка, прижала его к груди и, даже ни разу не обернувшись, пошла за Гарланом, указывавшим путь. За нею в проем влезла Гортензия, Жан следом. Ковер на стене снова занял свое обычное место, и теперь в прихожей остался один маркиз. Он лежал распростертый на каменных плитах со скрещенными на груди руками.
Длинная узкая лестница вывела их к подземному ходу. Пройти здесь можно было, лишь пригнув голову, а Жану и вовсе приходилось сгибаться чуть ли не пополам.
– Это я открыл ход, – с гордостью поведал Гарлан. – Недавно кидал в реку комья земли, и вот… Ну все, дальше вы дойдете и одни. Еще двадцать метров – и вы снаружи.
– А вы почему не с нами? – удивилась Гортензия. – Я же говорила: в Комбере будут вам рады…
– Нет. У меня еще тут дела. Этот замок теперь мой. Могу делать с ним все, что пожелаю. А вот вам надо торопиться. И постарайтесь отбежать как можно дальше.
Выйдя наконец из лаза, который и в самом деле кончался у реки, они без труда отыскали Франсуа, ожидавшего с лошадьми наготове. На одну лошадь Франсуа посадил Годивеллу с ребенком, в седло другой уселись Гортензия и Жан, и вся процессия углубилась в сосновый бор по берегу пенящегося водного потока. Слышно было, как у замка суетится и кричит Шапиу, заклиная маркиза отворить ему дверь.
– Что там произошло? – спросил Франсуа.
– Потом расскажу, – сказал Жан. – Маркиз наверняка жив. Надо отъехать как можно дальше, пока он не спустил по нашему следу своих псов. Важно добраться до Комбера – там мы уже будем в безопасности…
Но тут его прервал грохот взрыва. В небе вдруг появилось кровавое зарево, как бывает на закате перед ветреным днем. Беглецы, все как один, бросились ничком на скалистый утес, откуда был виден замок, и застыли, пораженные, не веря своим глазам: Лозарг горел. Из старой башни вырвался сноп искр, а вслед за ним вырос целый столб пламени. Теперь они поняли, почему Эжен Гарлан просил их отойти подальше: из мести старый химик решил взорвать замок, ведь он, безумный, считал себя наследником. А хозяин Лозарга попал прямо в ад…
Обе женщины быстро перекрестились, но слезы выступили только на глазах у Годивеллы.


Уже под утро Гортензия вышла из дома на террасу. Что-то не спалось. Несмотря на усталость и потрясения последних дней, ей не хотелось упускать даже самых первых мгновений новой жизни. Дом еще спал. Жан с перевязанной раной, ожидая прихода доктора Бремона, прикорнул в комнате для гостей. Годивелла с Этьеном расположились в бывшей комнате Гортензии. Франсуа поехал домой: там его ждала Жанетта. Все уладилось, все теперь встало на свои места.
В голубеющем небе еще сверкали яркие звезды. Скоро зима, и из сада доносились запахи опавших листьев. Внезапно где-то вдалеке послышался волчий вой. Но теперь Гортензия, услышав волков, уже не дрожала от страха. Она навечно приросла к древней земле Оверни.
Поднялся ветер, и Гортензия плотнее запахнула белую шерстяную шаль. Но в дом не пошла. Она хотела встретить первую зарю своего долгожданного счастья.

загрузка...

Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Волки Лозарга - Бенцони Жюльетта



Продолжение книги Князь ночи,Весьма не плоха!
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаЛенара
1.02.2011, 7.54





очень интересная книга!!!!влюбилась в книгу по уши!
Волки Лозарга - Бенцони Жюльеттаanna
13.06.2012, 8.18





Романы Бенцони надо читать строго по порядку (так сказать) номеров. И вот этот, я прочитала случайно - и не особо впечатлил. А предвижу, что если бы прочла предыдущий - было бы более высокое мнение. Бенцони работает по принципу Шахрезады, когда одно произведение плавно перетекает в другое.
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаВ.З.,66л.
4.03.2014, 11.22





Хороший роман, это продолжение романа КНЯЗЬ НОЧИ , по мне можно было их объединить. Опять в чего то не хватила, надеюсь оставшийся роман закроет вопросы о недосказанности..
Волки Лозарга - Бенцони ЖюльеттаМилена
17.04.2014, 10.29





книга прекрасна и увлекательна
Волки Лозарга - Бенцони Жюльеттаольга
12.06.2014, 0.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100