Читать онлайн Во власти теней, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Во власти теней - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Во власти теней - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Во власти теней - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Во власти теней

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2
Дом, увитый барвинком

Фьора была уверена, что на свете нет места прекраснее, чем ее замок на берегу Луары. Она полюбила его сразу же, как только увидела за поворотом дороги, которая, продолжаясь дальше за стенами Тура, вела в монастырь Сен-Ком. И хотя все это происходило зябким январским утром, когда природа, охваченная зимним холодом, дремлет в ожидании весны, но даже тогда этот дом был необычайно привлекателен!
Выстроенный из кремового туфа и розового кирпича в виде восьмиугольной башенки, по обеим сторонам которой были расположены прямоугольные строения, дом сверкал всеми своими нарядными окнами из разноцветного стекла. Вокруг замка простирался обширный сад, который с одной стороны спускался к реке, а с другой – переходил в лес, примыкавший к крепостным стенам Ле-Плесси-ле-Тур, королевского замка, где накануне Фьоре и ее спутникам был оказан самый теплый прием. Еще дальше к северу располагался старинный монастырь, находившийся на островке, погруженном в сиреневатый туман, из которого таинственно проступали его высокие колокольни, как бы устремленные к небу. Все это напоминало рисунок, благоговейно выполненный каким-нибудь набожным художником.
Дорога, ведущая в этот небольшой замок, была достаточно широка, чтобы по ней могла проехать двухколесная карета. Должно быть, она была уже старой, потому что вклинивалась меж поросшими густой травой склонами, на которых уже пробивались первые нежные побеги примулы и фиалки.
По обеим сторонам возвышались на фоне бледно-голубого неба старые дубы с кривыми, поросшими серым лишайником ветвями. Своими кронами они образовывали нечто вроде высокого свода, который летом, вероятно, давал желанную прохладу и за которым виднелся как на ладони весь дом, словно излучающий дружелюбие и, казалось, раскрывший свои объятия навстречу желающей найти здесь свое убежище путнице.
После леденящих туманов Лотарингии и нескончаемых снегов Шампани спокойная холмистая местность долины Луары, ее чистый прозрачный воздух и величественное сияние ее синих вод создавали у путешественников впечатление, что они переместились из сурового чистилища в безмятежное жилище избранных. Гнев и печаль молодой женщины несколько поутихли. Смягчилось выражение ее лица, омраченное теми воспоминаниями, которые она увезла с собой из Нанси. Леонарда, ее верная спутница, мысленно возблагодарила за это всевышнего.
Как бы давно старая дама ни жила на свете, а такого она еще не видела. Два дня спустя после похорон Карла Смелого Фьора неожиданно появилась в ее плохо отапливаемой комнате. Она ступала босиком по холодным каменным плитам, едва прикрытая покрывалом, которое она придерживала на груди, копна черных волос рассыпалась по плечам, глаза метали молнии. Не потрудившись даже поздороваться, Фьора дрожащим от гнева голосом распорядилась, чтобы упаковали вещи и послали узнать, находится ли еще во дворце посланник короля Дуглас Мортимер. Если он еще не уехал, надо попросить его приготовить лошадей и быть готовым к отправлению через час.
Конечно, Леонарда не сдалась без борьбы. Она меньше всего ожидала, что ее воспитанница, которая, по ее мнению, была всего лишь кроткой и, самое большее, страстной в пылу утех вновь обретенной любви, может впадать в такое исступление. Она потребовала объяснений, но Фьора не удостоила ее ответом.
– Та грамота, которую вы показали мне в Грансоне, тот документ на право владения замком, подаренным королем Людовиком, – он все еще у вас?
– Неужели вы думаете, что можно его потерять! Такие вещи прячут, и очень тщательно. Я всегда ношу его с собой, он пришит к моему платью. Однако напоминаю вам: вы не желали брать его.
– Я переменила свое мнение и принимаю этот подарок. Именно туда мы сейчас и поедем!
– Но… как же ваш супруг? Мессир Филипп?
– …отыщет меня, когда будет расположен жить вместе со мной!
Больше из нее невозможно было вытянуть ничего, однако Леонарда, хорошо зная «свою голубку», решила на время оставить в покое Фьору, которая стала яростно запихивать в кожаный сундук то немногое, что осталось у них из имущества после их беспрестанных странствий в погоне за покойным ныне герцогом Бургундским, и отправилась на поиски Мортимера.
Она нашла его в тот момент, когда он уже собирался уезжать. Однако Леонарде не стоило никакого труда убедить его подождать их, а затем препроводить к Людовику XI. Верный себе, шотландец ни о чем не расспрашивал, только удивленно приподнял бровь. Уловив в его синих глазах блеск, старая дама поняла, что, в сущности, он был очень доволен тем, что будет сопровождать полюбившуюся ему молодую флорентийку к своему господину.
Леонарда надеялась, что по возвращении в замок – а она вовсе не торопилась этого делать – тучи рассеются и, даже если ссора между супругами была серьезной, по крайней мере, начнется примирение.
Ничего подобного не произошло. Леонарда нашла Фьору уже одетой, на плечи был накинут просторный, подбитый мехом плащ; она сидела у окна с отсутствующим выражением лица, ничего не замечая вокруг. Глаза ее были сухими, но слегка припухшими, на щеках выступили красные пятна. Всего этого было достаточно, чтобы понять, что она совсем недавно плакала. Не произнеся ни слова, Леонарда попыталась навести хоть какой-то порядок в сундуке, где все было брошено как попало, и собралась сама. А потом обе они сидели в молчании, ожидая прибытия Мортимера и лошадей.
На протяжении всего пути Фьора ни разу не заговорила. Они ехали навстречу пронзительному северному ветру и снежным вихрям. Снег падал на скамью, где она сидела все с тем же бесчувственным, как у статуи, видом, не произнося более десятка слов в день. И только на стоянке в Труа, после особенно длительного перегона, Фьора позволила выплеснуться наружу всей накопившейся в ее сердце горечи. Филипп не мог придумать ничего лучше, как предложить ей запереться в старом замке в обществе своей сестры, которая встретила ее появление безо всякого удовольствия, в то время как сам он собирался предложить свои шпагу и жизнь к услугам герцогини Марии! Она-то думала, что со смертью герцога Карла битвы прекратятся, а Селонже, оказывается, только о том и мечтал, чтобы снова броситься в сражение, возобновить борьбу за независимость Бургундии… и за прекрасные глаза какой-то двадцатилетней принцессы, о которой говорят, что она красива и обворожительна!
Леонарда терпеливо ждала, пока ее подопечная изливала ей все то, что отравляло ее существование, стараясь не перебивать ее: Фьора нуждалась в этом утешении. И только когда та, выговорившись, бросилась ничком на кровать и разрыдалась, она с величайшей нежностью и мягкостью попыталась ее образумить: законы и в Бургундии, и во Франции, и во всех других известных ей странах, даже во Флоренции, предписывали женщине быть хранительницей очага, рожать детей, оставаться дома, пока ее муж занимается своими делами или спешит туда, куда его призывает долг. А жить постоянно как на колесах – это против всяких правил… и потом, так хочется от всего этого отдохнуть.
– Вот я и отдохну, – ответила Фьора, – но только у себя, а не где-нибудь в чужом доме, где я всего лишь нежеланная гостья. Пора Филиппу доказать мне свою любовь. С самой нашей свадьбы он не очень-то утруждал себя!
– Вы несправедливы. Он ведь вернулся во Флоренцию, чтобы разыскать вас. И позднее разве он не сражался из-за вас, причем два раза? Если я правильно поняла, вы не оставили ему никаких шансов на примирение, когда покинули его в той комнате в Нанси?
– Вы полагаете? Напротив, мне кажется, что я дала ему прекрасный шанс, за который он сразу же ухватился, потому что не воспрепятствовал моему отъезду.
– Что вы ему сказали?
– Что предоставлю ему свободу. Я сказала ему, между прочим, что поеду в Рим и буду просить папу аннулировать наш брак, если только раньше он не разыщет меня во Франции!
При этих словах Леонарда не удержалась и огорченно вздохнула:
– Неужели из одной только гордости можно было натворить столько бед, и это после того, как вы только-только вновь обрели друг друга? Не следует заставлять мужчину делать выбор между его сердцем и долгом. А если он… никогда не возвратится?
По тому продолжительному молчанию Фьоры Леонарда поняла, что коснулась одной из самых чувствительных струн ее сердца. В глазах молодой женщины промелькнула тревога, которая, однако, очень быстро вновь сменилась ожесточением. Фьора металась по тесной комнате постоялого двора, которую они занимали, как будто искала для себя какое-нибудь укрытие, напоминая посаженного в клетку дикого зверька. Внезапно она остановилась возле своей старой гувернантки:
– По его поступкам я буду судить о силе его любви ко мне. И потом, Леонарда, может случиться так, что, покинув его, я только сильнее привяжусь к нему.
– Вот так мысль!
– Не такая уж, в сущности, и глупая! По-моему, теперь я лучше знаю мужчин. Сидеть дома взаперти, ожидая их распоряжений, ожидая появления их детей, которые служат порукой нашей верности, – это самый лучший способ разрушить любовь. Обыденность убивает красоту и привлекательность.
– Может быть, любовную страсть! Но остаются ведь нежность и та тонкая связующая нить, благодаря которым дни, один за другим, сплетаются в прочную ткань жизни. Боюсь, что вы скоро пресытитесь своими слишком одинокими ночами.
– Останься я в Селонже, разве стали бы они менее одинокими оттого, что Филипп умчался бы к своей герцогине по первому же ее зову? Мне так хочется оказаться у себя дома, чтобы это был по-настоящему мой дом. Я забыла уже, что это такое.
Тема для разговора была исчерпана, и к ней в этот вечер больше не возвращались. Леонарда про себя решила, что уединенная жизнь в деревенской глуши благотворно повлияет на слишком импульсивную молодую женщину, сделает ее более благоразумной и менее сумасбродной. Кроме того, ее тоже пленил этот уютный дом, который король подарил своей молодой единомышленнице, где все было устроено как нельзя лучше для приятного времяпрепровождения.


С давних пор окрестные жители именовали замок не иначе, как «дом, увитый барвинком», из-за нескончаемых синих дорожек, проложенных этим цветком в лесной чаще и украшавших ее по весне. Если бы за садом не было должного ухода, то барвинок захватил бы весь сад, вместо этого ему приходилось довольствоваться террасой, той самой, на которую со стороны реки выходили окна большого зала. Сотни ярко-синих звездочек, которыми поросла терраса, подчеркивали изящную белизну каменной кладки и розовый, как утренняя заря, цвет стен. Сад был засажен фруктовыми деревьями и обрамлен по краям зарослями самшита, кустов роз, шиповника, розмарина и смородины, расположившихся по своему усмотрению по обеим сторонам аллеи. Дорожка вела к каменной лестнице, откуда можно было попасть на террасу.
Внутри дома убранство было не менее привлекательно, чем снаружи, и, казалось, являлось продолжением сада. Множество цветов, вплетавшихся в узоры огромного настенного ковра, который служил главным украшением большого зала; никаких тяжелых тканей, плохо сочетавшихся с деревянной отделкой дома, а вместо этого – переливающиеся на свету парчовые ткани; затканные фигурками животных и всевозможными цветами покрывала, украшающие собой кровати; маленькие квадратные подушечки, в изобилии раскиданные повсюду для удобства утомленных тел и отдыха уставших ног.
Мебель, натертая пчелиным воском, была проста, но выполнена в безупречном вкусе. Комнаты украшали превосходные безделушки, иные из которых вызвали у Фьоры нежную улыбку: такие прекрасные чаши из пурпурного венецианского стекла и зеленой майолики могли появиться на свет только под небом Италии. А что до множества ларей, сундуков и сервантов, расставленных по всем комнатам, то в них таилось достаточное количество посуды и белья, чтобы задобрить ими любую хозяйку дома, даже такую привередливую, как Леонарда.
Наконец, кухня, сверкающая медной посудой и изобилующая аппетитными окороками, связками лука, чеснока и пучками высушенных трав, подвешенных к балкам, полностью и бесповоротно покорила сердце старой дамы, которая впервые за столь долгое время ощутила это восхитительное чувство возвращения домой после долгого отсутствия. А Фьора вошла в свой новый дом с простодушием маленького потерявшегося котенка, который обрел наконец домашний очаг и свернулся калачиком возле его теплых углей, чтобы переждать здесь холода и непогоду. Она освоилась в этом доме сразу, как если бы знала его всегда.


Незадолго до приезда Фьоры в замок были назначены новые служители: пожилая супружеская чета, Этьен Ле Пюэлье и его жена Перонелла. Их дом на берегу реки Шер был снесен сильным наводнением. Памятуя, что еще в прошлом году Людовик XI, знавший Этьена в детстве, приглашал их в Ле-Плесси, обещая дом лучше прежнего, если они согласятся присматривать за замком Рабодьер, они приняли его предложение и взялись ухаживать за этим небольшим поместьем. Сделали они это от чистого сердца, так как оба готовы были по одному лишь знаку их «доброго государя» пойти в огонь и воду.
Это были трудолюбивые жители Турени, приветливые и надежные. Они были бы самыми счастливыми на свете людьми, если бы небо послало им ребенка. Но тщетны были все их молитвы и обеты, не дали результатов и частые посещения могилы великого святого города Тура—Сен-Мартена. Посему, когда Перонелле исполнилось сорок пять лет, она уже знала, что ей больше нечего ждать от госпожи природы. Она утешилась тем, что стала потчевать своего Этьена изделиями своего кулинарного искусства, не уступая в этом самому мэтру Жаку Пастурелю, который заправлял всей королевской кухней. Случалось, что сам король, возвращаясь с охоты, останавливался в этом маленьком замке, чтобы отведать ее стряпни.
Перонелла была полненькой и кругленькой, как яблочко, с нежными чертами лица, главной достопримечательностью которого были большие глаза точно такого цвета, как барвинок, давший название этому дому.
В свое время Этьену пришлось поколотить немало воздыхателей, пытавшихся ухаживать за обладательницей этих прекрасных глаз. Он всегда выходил победителем, будучи от природы плечистым и крепким, а его постоянная работа с рыболовными сетями, лопатой и топором наделила его такими мускулами, с которыми нельзя было не считаться.
Приезд Фьоры и Леонарды не только не огорчил супругов Ле Пюэлье, но вызвал у них неподдельную радость и одновременно облегчение. Они до самого последнего момента не знали в точности, кому король отдал этот очаровательный замок. Им сообщили только, что это была одна молодая дама, к которой Людовик XI был расположен. Поэтому супруги опасались, что речь идет о какой-то фаворитке – капризной и вздорной. Само по себе то, что Людовик XI, будучи в преклонном возрасте, привязался к какой-то госпоже, в то время как он поклялся не касаться больше ни одной другой женщины, кроме своей жены, королевы Шарлотты, уже вызывало тревогу этих славных людей.
Красота Фьоры, благородство ее манер и почтенный вид Леонарды избавили супругов от их беспокойства, а Дуглас Мортимер, которого они хорошо знали и которому король поручил сопровождать новую владелицу замка, окончательно их успокоил. Им стало известно от него, что донна Фьора – дочь старого друга короля Людовика и что после многочисленных испытаний, жертвой которых она стала, этот последний решил взять ее под свою защиту. Решающее значение имело, пожалуй, то, что одно время она была замужем за бургундским сеньором, который являлся близким другом покойного Карла Смелого. Муж Фьоры, несмотря на просьбы своей молодой супруги, снова взялся за оружие и погнался за приключениями. Вот потому-то донна Фьора, глубоко опечаленная и оскорбленная, решилась искать защиты у своего покровителя, не желая обманывать его доверия.
Такая длинная речь была просто удивительна для шотландца, который обыкновенно произносил не более трех слов в час. Все это сильно поразило Этьена, который тоже не отличался разговорчивостью, и заставило прослезиться добрую и отзывчивую Перонеллу. Вот почему супруги приняли Фьору как родную и из кожи лезли, стараясь сделать приятной ее жизнь в Турени, в чем они, кстати сказать, очень преуспели.
Между Перонеллой и Леонардой, несмотря на некоторую разницу в возрасте, сразу установилось согласие. Обе они отличались чрезвычайной набожностью и прекрасно ладили во всем, что касалось ведения домашнего хозяйства. Леонарда, некогда управлявшая большим дворцом во Флоренции и роскошной виллой, умела очень деликатно подчеркнуть свое превосходство там, где она действительно этого заслуживала, и в то же время от всего сердца восхищалась кулинарным искусством Перонеллы, в котором та не знала себе равных.
Со своей стороны, Перонелла, воздавая должное тактичности старой девы, сама передала ей ключи от всех ларей и шкафов и старательно усваивала познания, принесенные ее подругой с другой стороны Альп. К тому же ей никогда не надоедало слушать рассказы Леонарды о всяких диковинках сказочного города Флоренции, который она, конечно же, никогда не посетит сама. Нередко можно было видеть, как на просторной кухне Леонарда, разбирая белье, живописует своей новой подруге, помешивающей на огне подливу, городской базар: его звуки, краски. В другой раз происходило обратное, и Перонелла, которая обладала удивительной способностью всегда быть в курсе всех событий, просвещала Леонарду по части анекдотов, басен, небылиц и прочих сплетен, имевших хождение по городу и его окрестностям.
Бесспорно, Перонелла была словоохотлива и этим немного напоминала Леонарде толстушку Коломбу, ее подругу, которая была непревзойденным знатоком по части того, что происходило во Флоренции. Но темпераментная сбивчивая речь гувернантки из дома Альбицци не шла ни в какое сравнение с той манерой, в которой разговаривала супруга Ле Пюэлье. Последняя была прирожденной рассказчицей, умевшей преподнести самый обычный спор между двумя крестьянами на рынке в предместье Нотр-Дам-ла-Риш как красочное и увлекательное повествование. И Леонарда не преминула сделать ей комплимент.
– Это все оттого, – объяснила Перонелла, – что я родилась на этой земле. Мы, жители Турени, славимся на все королевство своим умением лучше всех говорить на нашем языке. Иногда мне кажется, что отчасти именно поэтому наш добрый государь, король Людовик, так любит беседовать с жителями Тура, и не только со знатными горожанами, но даже с такими незначительными людьми, как мой Этьен и я.
Это заставило Леонарду еще более почтительно отнестись к своей подруге, а также сильнее привязаться к этой мирной стране, где всем так хорошо жилось. С каждым днем эта привязанность становилась все крепче. Ее беспокоили лишь две вещи, способные нарушить это блаженство, – внезапное появление Филиппа, который мог приехать за своей женой, чтобы лаской или силой увезти ее в свою бургундскую крепость, и осуществление данного Фьорой сгоряча обещания отправиться в Рим и попросить папу аннулировать их брак. Ее беспокойство не рассеивалось, несмотря на то, что Фьора, казалось, наслаждалась своим новым жилищем и ни разу за все время не упомянула имени своего супруга. Леонарда слишком хорошо знала ее импульсивность и эту жажду к перемене мест, свойственную ее натуре.


Поэтому, когда однажды мартовским утром Фьора, проснувшись, отказалась от своей традиционной миски хлеба с молоком и медом, сославшись на недомогание, и грациозно упала на кухне в обморок прямо к ногам Леонарды и Перонеллы, обе женщины переглянулись и с сияющими от радости лицами бросились в объятия друг другу, даже не подумав оказать ей прежде помощь.
– Ребенок! – воскликнула Перонелла. – Наша молодая госпожа наверняка ждет ребенка! Хвала господу и Богоматери, благословивших этот дом!
Леонарда заплакала от счастья и, как только они осторожно перенесли будущую мать в ее постель, отправилась к настоятелю монастыря Сен-Ком, чтобы заодно раздать там милостыню и поставить свечи. Им больше не грозило это безумное путешествие в Рим, потому что союз Филиппа и Фьоры, по-видимому, не останется без последствий.
Эта новость ошеломила Фьору, ей никогда не приходила в голову мысль, что Филипп в результате этих страстных ночей в Нанси мог подарить ей ребенка. Свою любовь к нему она похоронила в самой глубине своего сердца под таким пластом злобы и ревности, что как будто даже забыла его. И вот теперь он собирается вдохнуть в эту почти увядшую любовь новую жизнь, которая будет распускаться в течение всей весны, уже вступившей в свои права, цветущего лета, которое придет ей на смену, и до той самой поры, когда созреет виноград. Эта нить, связавшая ее с Филиппом, обещала стать слишком прочной, чтобы можно было ее когда-нибудь разорвать, разве что ценой собственной жизни.
Недомогание, овладевшее ею, отступило, как отступает набежавшая волна. В доме было спокойно, тепло и тихо, за исключением только шума, доносящегося из кухни, где Перонелла победоносно гремела своими медными кастрюлями. Тогда Фьора поднялась, даже не потрудившись надеть домашние туфли, и подошла к большому венецианскому зеркалу, длинному и узкому, очень похожему на то, что некогда привез ей отец, – самому главному украшению в ее комнате. Здесь она сбросила рубашку и принялась осматривать себя, надеясь найти первые изменения в своем внешнем облике, однако талия ее была все такой же тонкой, живот – таким же плоским, а грудь – точь-в-точь такая же, как и прежде.
– Еще слишком рано, – сказала Леонарда, неожиданно вошедшая в спальню и заставшая ее за этим занятием. – Если мы хорошенько посчитаем, то окажется, что вы должны быть на втором месяце беременности, моя дорогая. Надеюсь, что вы рады этому?
Конечно, рада. После двухмесячного душевного затворничества это было восхитительное ощущение. Сознание того, что в ней зародилась другая жизнь, позволило ей освободиться от этого подавляющего чувства своей никчемности, возникшего вследствие того, что однажды зимним вечером некий человек поклялся покровительствовать ей, лелеять, оберегать и защищать ее, быть с нею вместе, пока смерть не разлучит их, а вместо этого отправился на войну и предпочел служить не ей, а другой женщине, пусть даже и принцессе. Отныне у Фьоры появился смысл и одновременно цель ее существования: подарить жизнь ребенку и затем, даже если его отец никогда не возвратится, вырастить его, сделать из него человека сильного и разумного, который почитал бы за высшее благо не оружие и битвы с их жестокостью и неистовством, а нечто совсем иное; человека, который мог бы остановиться только затем, чтобы вдохнуть аромат цветка, насладиться красотой открывшегося его взору пейзажа или произведением искусства. Наконец, человека, который больше походил бы на Франческо Бельтрами, нежели на своего отца.
Без сомнения, это было нелогично и наивно, но сама мысль, что ее сын может стать воином, уважающим единственно силу или даже насилие, приводила ее в ужас. За свою недолгую жизнь Фьора слишком часто и слишком близко соприкасалась с войной, чтобы находить в ней что-либо привлекательное. Война внушала ей отвращение.
– А если это будет девочка? – спросила Леонарда, которой молодая женщина всегда поверяла свои мысли.
– Я никогда об этом даже не думала. Для меня ребенок Филиппа может быть только мальчиком. И, между прочим, нужно, чтобы он оказался мальчиком! Не подумайте, однако, что я не смогла бы полюбить малютку, окажись она девочкой! Совсем наоборот, ведь она будет похожа на меня. И в один прекрасный день, как водится, ее придется отдать некоему молодому человеку, который поведет ее к алтарю. Но я убеждена, что мне надо готовиться к продолжению рода Селонже.
Фьора не добавила более ничего, но втайне уповала на то, что любовь к сыну заставит Филиппа сильнее дорожить семейной жизнью.
А пока что она занялась приготовлениями к этому великому событию, благоразумно выслушав советы Леонарды и Перонеллы. Эта последняя без конца ломала себе голову, колдуя над приготовлением блюд, которые вместо того, чтобы внушать будущей матери отвращение, вызывали бы у нее аппетит. Поэтому сочные, но плохо усваивающиеся свиные колбасы, составлявшие гордость Тура, пришлось заменить более легкой пищей. Фьору потчевали теперь всевозможными блюдами из молочных продуктов и творога, воздушных сладостей, мягкого и сочного мяса птицы и самой лучшей рыбой, какую только мог выловить в Луаре Этьен. Во время приступов тошноты ее поили отварами из мяты и мелиссы.
Когда по весне все склоны покрылись яркими цветами примул, а деревья в саду стали вдруг похожи на огромные белые и розовые букеты, Фьора, миновав самый первый этап своих испытаний, почувствовала себя гораздо лучше, чего с ней давно уже не случалось, и с жаром включилась в хлопоты по подготовке приданого для новорожденного.
В их доме текла тихая, спокойная и уединенная жизнь. Фьора была этим даже довольна. Был момент, когда она опасалась, как бы близкое соседство с королевским замком не сломало ход ее размеренной жизни. Без сомнения, так оно и было бы, если бы Людовик XI оставался все еще в Плесси. Однако на следующий день после прибытия путешественниц он с большей частью своей свиты покинул свое излюбленное жилище и отправился на север страны для воссоединения со своей армией.
В сущности, он не собирался никому перепоручать заботу о так называемом «наследстве» Карла Смелого и практически не оставил своему врагу никаких шансов вырваться из капкана в Нанси: почти в тот самый момент, когда лед озера Сен-Жан сомкнулся над телом умиравшего властителя, последнего из рода герцогов Бургундских, армия французского короля уже занимала позиции на границе с Лотарингией. Все ждали только сигнала, чтобы ринуться в Бургундию, чьи границы были и без того разрушены. Война бушевала уже в графствах Артуа и Пикардия.
А в это время богатые фламандские города, скорее обрадованные, чем опечаленные смертью герцога, освободившей их от его обременительного покровительства, дали понять Марии Бургундской, что сейчас уже не то время, когда можно поднимать вопрос об их старинных привилегиях, и что, как бы там ни было, она в своем дворце в Генте скорее узница, нежели государыня. В доказательство чего они отрубили головы последнему канцлеру Бургундии Гюгонне и сиру д'Умберкуру, бывшему одним из самых верных советников Марии.
Не зная, на кого и надеяться, обездоленная наследница в конце марта текущего, 1477 года послала Максимилиану, сыну императора Фридриха, которого считала своим женихом, отчаянное письмо, где призывала его на помощь. Все это происходило приблизительно в то самое время, когда Филипп де Селонже тайно появился в Дижоне, столице герцогства, в надежде поднять там восстание и превратить его в оплот сопротивления.
В глуши своего замка, окруженного лесом и рекой, Фьора оставалась в неведении относительно всех этих событий. И вот в апреле ее неожиданно посетил сир д'Аржантон, Филипп де Коммин, первый советник короля и, как она полагала, его ярый сторонник. Он был для нее словно добрый старый друг, который всегда появляется в затруднительных для нее обстоятельствах, и потому она оказала ему самый теплый и искренний прием.
Фьора предложила ему отдохнуть возле камина, в котором приветливо потрескивали, испуская приятный аромат, поленья, и испить кубок вина, традиционного по случаю прибытия путешественника в любом гостеприимном доме. А тем временем Леонарда поспешила предупредить Перонеллу, как той следует сервировать стол. Коммин был известным гурманом с присущим фламандцам прекрасным аппетитом, и его надлежало ублажить. Однако, воздав должное этим знакам внимания, королевский советник издал лишь глубокий вздох.
– Вы очень скоро раскаетесь в том, что так радушно принимаете гостей, по крайней мере, меня. Вы, без сомнения, полагаете, что я привез вам какое-нибудь известие от нашего государя?
– Да, верно, – призналась Фьора, – я так думала. Но даже если у вас нет для меня никаких известий, вы не будете от этого менее желанным для меня гостем. Разве после Санлиса мы с вами не стали друзьями?
– Я надеялся на это и именно потому по пути в изгнание не смог удержаться от того, чтобы не проведать вас. Мне хотелось провести подле вас несколько мгновений. Так или иначе, но это утешит меня.
– По пути в изгнание? Вы поссорились с королем?
– Поссорился – это мягко сказано. Предположим, что я вызвал его неудовольствие и он желает на время удалить меня. Он посылает меня в Пуатье.
– В Пуатье? И что вы собираетесь там делать?
– Я решительно ничего об этом не знаю. Кажется, распутывать какую-то провинциальную историю вместе с городскими эшевенами; для такого человека, как я, это просто беда. Но наказание было неминуемо – я ведь и в самом деле сильно испортил ему настроение своими упреками.
– Неужели вы упрекали короля? Вы?
– Я, и хуже всего то, что я ничуть не сожалею об этом и готов повторить снова.
– Но почему?
– Потому что я начинаю думать, что он сошел с ума! Ради бога, мадонна, налейте мне еще немного этого бургундского! Мне необходимо подкрепиться, так как я собираюсь сообщить вам нечто довольно горестное. Я совсем не узнаю нашего государя. Он, такой мудрый, такой осторожный, такой предусмотрительный во всем, что касается человеческой жизни… и вдруг он ведет себя так, как если бы на его месте находился покойный герцог Карл.
– Вы хотите сказать, что он истребляет тех, кто оказывает ему сопротивление?
– Да, что-то вроде этого. Король начинает с того, что приказывает Рене Лотарингскому сидеть смирно и отправить свои войска обратно. Затем он подкупает Сигизмунда Австрийского с тем, чтобы тот оставался в своем Тироле; и потом то же самое проделывает со швейцарцами, чтобы они не претендовали на большее, нежели уже имеют. Вслед за этим, как раз после вашего приезда, мы занимаем земли, прилегающие к реке Сомме. И тогда!..
И тут Коммин, для которого политика стала его второй натурой, пространно и со всеми подробностями рассказал хозяйке замка, как Людовик XI под ложным предлогом о защите достояния Марии Бургундской, которая, между прочим, является его крестницей, дабы употребить его с пользой для сироты, как и полагается хорошему крестному отцу, вторгся в графства Пикардию и Артуа. Многие города – Абвиль, Дулан, Мондидье, Руа, Корби, Бапом и прочие – были сданы почти без борьбы, не имея возможности обжаловать его действия; зато другие, где, вероятно, еще сохранились бургундские губернаторы, отказались сдаваться и призвали на помощь Марию Бургундскую.
Этим самым они, без сомнения, навлекли на себя гнев короля Франции, их постигла печальная участь: приступы, грабежи, казни именитых граждан, выселение жителей и разрушение целиком или частично деревень, замешанных в сопротивлении. Это был уже не тот паук, терпеливо ткущий свою паутину в тиши кабинета, это был Аттила, отправившийся во главе своего войска за добычей.
– Вот каким образом, – заключил Коммин, – между королем и мною возникли разногласия. Я упрекнул его в величайших бесчинствах, которые так плохо сообразуются с его характером, а он в ответ бросил мне упрек в том, что во мне все еще жив фламандский дух и что я симпатизирую его врагам. Вот почему, как вы сами догадываетесь, я на пути в Пуатье. Единственным утешением мне служит то, что я смогу заехать в город Туар и повидаться с госпожой Элен, моей распрекрасной супругой.
– Это верно, вы видите ее не очень часто. Разве это в порядке вещей, когда жена, а вместе с нею и все домочадцы вынуждены жить взаперти в поместье, тогда как ее супруг постоянно находится при дворе своего государя? – в задумчивости произнесла Фьора. – Такое впечатление, что вы навещаете свою супругу только в тех случаях, когда просто не можете этого избежать? Вы кажетесь мне довольно странными людьми, вы все – и французы, и бургундцы! У нас не так, муж и жена живут вместе, пока смерть не разлучит их. И не говорите мне, что здесь так принято, что такова жизнь буржуа. Монсеньор Лоренцо и донна Кларисса, его супруга, разве они не живут всегда под одной крышей или, по крайней мере, в одном и том же городе. Но здесь все иначе, король обитает в Ле-Плесси, а королева в Амбуазе; ваша супруга находится в Туаре, а вы подле короля, и…
Во время разговора Фьора оживилась. Ее бледное, как слоновая кость, лицо слегка раскраснелось, а в огромных серых глазах заблестели слезы. Одновременно в голосе, которым она так страстно произносила эти речи, послышались какие-то надрывные нотки. Некоторое время Коммин созерцал ее, не произнося ни слова, наслаждаясь ее красотой, которая была близка к совершенству, напоминая полураспустившийся бутон розы.
Она сидела в резном, с высокой спинкой кресле из дубового дерева, уютно обложенном мягкими подушечками из серебристо-зеленой парчи, отблески которой, попадая на ее платье, создавали впечатление света, мерцающего в глубине речных вод. Само платье из мягкой белой шерстяной ткани было вышито мелкими листиками ивы и светло-сиреневыми цветами фиалки, которые, сплетаясь между собой в гирлянды, украшали рукава, глубокое декольте, и низ юбки. Ее красивые волосы, переплетенные лентами, были уложены в толстую косу, которая скользила вдоль ее длинной изящной шейки, отчего Фьора казалась совсем юной.
В этом простом наряде она была еще более обворожительна, чем всегда. Однако от проницательного взора сира д'Аржантона не ускользнуло, что под мягкими просторными складками ее платья, которое выше талии было схвачено широким серебряным поясом, тело ее казалось слегка округлившимся. Все это заставило его взглянуть на нее совсем по-другому: он увидел в ней теперь не только чрезвычайно обольстительное и необыкновенно отважное существо, но также женщину, ставшую вдруг слабой и беззащитной ввиду ее приближающегося материнства, которая, вероятно, не знает ничего о своем любимом человеке; женщину, которая с превеликими трудностями, но приспособилась к этому раздельному существованию супругов, вызванному традициями придворной жизни и суровыми законами войны.
В Италии войной занимаются наемники: чем более многочисленной будет наемная армия принца, составленная из самых лучших воинов, тем больше у него будет шансов одержать победу. Жители Флоренции и других городов платят им за свое право сидеть дома, освобождая себя тем самым от обязанности время от времени убивать друг друга, но если у крепостных стен возникает сколько-нибудь серьезная опасность, все население поднимается на борьбу: женщины бок о бок с мужчинами. Фьора никогда не понимала, почему служба ее мужа у сюзерена должна была обрекать ее на одинокое существование вдали от супруга.
Он мягко взял ее хорошенькую ручку, лежавшую у нее на коленях, и довершил фразу, которую молодая женщина оставила незаконченной:
– …а участь вашей собственной супружеской жизни еще более неясна, поскольку супруг ваш служит герцогине Марии, в то время как вы привязаны к Франции.
– Всеми своими интересами и узами дружбы, потому что то немногое, что мне еще осталось от счастья, находится в этой стране. Наконец, потому, что у меня нет никаких причин воевать против короля Людовика, который был так добр ко мне.
– Однако вы ждете ребенка, и ваша дилемма становится от этого еще более мучительной. Чем я могу помочь вам, мой друг?
Фьора покраснела, и слезы, которых она больше не в силах была скрывать, блеснули у нее на щеках.
– Вы всегда все знаете, не можете ли вы мне сказать, где Филипп? Вот уже четыре месяца, как я покинула его и от него нет никаких вестей.
– Я бы очень хотел вам в этом помочь, но это трудно даже для меня. Мария Бургундская и вдовствующая герцогиня содержатся в их собственном дворце под бдительной охраной жителей Гента. Они скорее заложницы, нежели государыни. У наших шпионов нет никакой возможности узнать, что у них там происходит. Тем не менее я могу вам с уверенностью сказать, что если мессир де Селонже и оставался вместе с ними какое-то время, то совсем недавно он, кажется, исчез.
– Исчез?
– Не надо думать ничего плохого. Мне сообщили, что его нет больше в Генте, я подозреваю, что мадам Мария отправила его с каким-то важным поручением, вероятнее всего, в Бургундию, где известие о смерти Карла Смелого вызвало, по-видимому, не так уж много слез. Таким образом, он должен оживить этот угасающий энтузиазм.
– Другими словами, он в опасности! Бог мой!
– Успокойтесь, прошу вас. Это всего лишь предположение. Герцогиня с таким же успехом могла послать его к своему жениху, просить его поторопиться. Повторяю: мы ничего не знаем. Единственное, что я могу обещать, – это известить вас тотчас же, если что-нибудь станет известно.
– Вы полагаете, что, находясь в Пуату, можно многое узнать?
– Вот как вы умеете бередить чужие раны! – произнес со смехом Коммин. – Но не сомневайтесь, я оставил несколько хороших осведомителей, и потом, в любом случае долго в Пуату я не задержусь. Очень скоро я начну сильно скучать по нашему государю… надеюсь, он соскучится еще больше!
Леонарда, вошедшая с известием, что собираются подавать на стол, несколько приободрилась, увидев их смеющимися. Коммин, хотя и был по духу совсем француз, все-таки сохранял в самой глубине своего сердца нечто от бургундца. Это нечто всегда вызывало в ней смутное беспокойство. Однако за ужином, который не заставил себя долго ждать, все шло так хорошо, что ей не пришлось вспоминать об этом.
Коммин всегда был приятным гостем, веселым и общительным. А в тот день он находился в особенно приподнятом настроении, заражая всех своей жизнерадостностью. Вероятно, этому немало способствовало и то, что потчевали его восхитительной, выловленной в Луаре лососиной в лимонном соусе, за ней следовали кровяные колбаски из мяса каплуна и сочное фрикасе из рябчиков и куропаток с шампиньонами а вся трапеза сопровождалась прекрасными местными винами, которые Этьен Ле Пюэлье благоговейно поднял из подвалов замка. Фьора много смеялась, и Леонарда от радости, что слышит ее смех, окружила гостя своими заботами и вниманием.
На следующий день Коммин продолжил свой путь в ссылку, оставив в уютном замке Фьору вместе с переполнявшими ее надеждами. И в самом деле, не желая служить германской империи, высшая бургундская знать, смягчившись, стала обращать свои взоры в сторону расщедрившегося короля Людовика, который стремился всячески ее задобрить. Одна за другой начали присоединяться земли, в то время как король уплатил герцогу Лотарингскому часть тех денег, которые должны были внести за себя знатные узники, попавшие в плен при последней битве. Прощаясь с Фьорой, Коммин тихо произнес:
– Сам Антуан Бургундский, возлюбленный брат и лучший капитан покойного герцога, и тот намеревается повернуться к нам лицом. Ваш супруг ведь тоже не сможет без конца играть роль непримиримого. В один прекрасный день он поступит так же, как все: он выберет Францию.
Пожалуй, это было самым ободряющим из всего того, что он ей сказал. Если даже сводный брат Карла Смелого считает, что Бургундия должна вернуться в лоно Франции, вспомнив о том, что на его гербе изображена лилия, то за ним уж непременно потянутся его друзья, а также те, кто, безусловно, ценит и уважает его. А Филипп был как раз из тех, последних.
Возможно, он будет сердиться еще какое-то время. Самое главное, чтобы он не совершил чего-нибудь непоправимого. Фьора живо вспомнила, как ей удалось в самый последний момент спасти его от эшафота, куда он попал за попытку убить короля Людовика. Конечно, если он решил последовать за герцогиней Марией в Германию, тогда он, вероятно, долго не возвратится.
Фьора всячески отгоняла от себя эту мысль. Она должна сохранить ясность ума и не терять надежды. Это необходимо для ее ребенка, чтобы он унаследовал от нее эту радость и доброе расположение духа. После его рождения можно будет что-то предпринять и разыскать Филиппа. Король, наверно, скоро возвратится из похода, и можно будет обратиться к нему за помощью. Ребенок довершит все остальное.


Некоторое время спустя после визита де Коммина в ворота замка снова постучался путник. Это был прибывший из Парижа совсем еще молодой человек по имени Флоран, подручный банкира Агноло Нарди. Он появился дождливым вечером, весь промокший до нитки, хотя и был укутан в широкий с капюшоном плащ, ниспадавший на круп его лошади. Несмотря на это, глаза юноши и все его лицо светились неподдельной радостью.
Вместе с пространным письмом от Агноло, заполненным подробностями финансового характера и заверениями в его нежной привязанности, Флоран привез для Фьоры дружеские приветствия от обитателей улицы Ломбар и тяжелый кошелек, содержавший проценты от прибылей Фьоры в делах торгового дома Бельтрами.
Фьора удивилась, что такую сумму доверили совсем еще молодому человеку, подверженному на больших дорогах всяким случайностям, но он только посмеивался над ее запоздалыми страхами. Хвала господу, полиция короля Людовика хорошо справляется со своими обязанностями, и дороги Франции теперь практически безопасны для гонцов королевской почты.
– В таком случае почему бы не передать все этой почтой? – лукаво спросила Фьора, давно сознающая истинный характер чувств, которые питал к ней молодой человек. – Мне неловко, что вы так себя утруждали, Флоран. Это ведь длинная дорога, а в такую погоду…
– Тем более, – подхватила как эхо Леонарда, – что погода наладится еще не скоро. Местные жители предсказали довольно долгий период дождей. Возвращение будет не из приятных.
Стараясь не обжечься горячим, настоянным на травах вином, которое ему поднесла Перонелла, в то время как плащ его сушился возле огня в кухне, Флоран героически осушил всю кружку. Щеки его при этом зарделись, словно наливное яблоко, а взгляд его глаз стал точь-в-точь как у влюбленного спаниеля.
– С вашего позволения, донна Фьора… я не вернусь обратно. Я приехал для того, чтобы остаться, и мэтр Нарди об этом знает!
– Вы хотите остаться здесь? Но, Флоран, что вы собираетесь здесь делать? Я не нуждаюсь в секретаре!
– Я буду вашим садовником. Вы ведь знаете, что я никогда не питал пристрастия к делопроизводству и у мэтра Нарди занимался не столько счетами и векселями, сколько цветами и овощами.
– А ваш отец? Он хотел, чтобы вы стали банкиром. Должно быть, он рассердился.
– Да, так оно и случилось, – весело сказал Флоран, тряхнув своими длинными светлыми волосами, которые, просохнув, напоминали небольшую соломенную крышу, – но моя мать встала на мою защиту. Она сказала отцу, что я буду ухаживать за садом знатной дамы, и это его совершенно убедило. Тем более что мой младший брат, которому нравится иметь дело с финансами, уже поспешил занять мое место. Таким образом, я вполне свободен и могу поступить к вам в услужение.
– Вам не откажешь в дерзости, мой мальчик, – вмешалась Леонарда, которой стоило больших усилий сохранить суровый вид. – Вам не приходило в голову, что мы в вас вовсе не нуждаемся?
Он посмотрел на нее с мольбой.
– Хороший садовник всегда необходим в поместье, а ваше мне кажется просто замечательным. О, я молю вас, донна Фьора, не отсылайте меня обратно! Позвольте мне остаться здесь, подле вас. Я буду делать все, что вы пожелаете… даже самую черную, самую трудную работу. Я не обременю вас: немного соломы в конюшне и капельку супа. Это вам ничего не будет стоить.
– Дело не в этом, – сказала Фьора. – Хуже всего то, что я не смогу предложить вам что-либо в будущем.
– Будущее без вас не представляет для меня никакого интереса. В любом случае, – упрямо добавил Флоран, – я не уеду отсюда далеко. Даже если вам не понадобятся мои услуги, я останусь в этом крае. Я сумею найти себе занятие. Я молод и полон сил.
Пока Фьора молчаливым взглядом вопрошала Леонарду, Этьен, сидевший возле камина и сушивший свои башмаки, откашлявшись, как он делал обычно в тех редких случаях, когда собирался выступить с речью, заявил:
– Работы здесь хватит. Я сильно загружен делами на ферме, и мне очень кстати была бы помощь… особенно в саду, он слишком велик!
Произнеся это, он замолчал и принялся доедать свою сосиску, предоставив женщинам самим решать ту проблему, о которой он только что им поведал. Между тем для Перонеллы вопрос уже был решен. Раз ее господин и повелитель высказался за то, чтобы мальчик остался, значит, она тоже принимает это без дальнейших обсуждений.
– А что, если поместить его в комнате под лестницей? – высказалась она. – Это не так уж плохо для домашней прислуги. Этьен, например, расположился в службах рядом с собаками, чтобы лучше охранять дом от бродяг и разбойников.
После этих слов Флоран сразу же проникся к ней сыновними чувствами, тем более что за разговорами она приготовила ему поесть, выложив на длинный кухонный стол краюху свежеиспеченного хлеба, початый окорок, миску супа с большим куском свинины, объемистый горшок жареной гусятины, козий сыр, горшочек клубничного джема, небольшой кусок масла и кувшин свежего вина. После чего она обернулась к Фьоре и спросила:
– Итак, моя госпожа, что же мы будем делать? Принять его или выбросить за ворота на дождь?
– По правде сказать, мне не подобает препятствовать вам, если вы собираетесь взять его под свою опеку, – сказала Фьора, смеясь. – Стало быть, добро пожаловать, Флоран! Надеюсь, вы обретете здесь свое счастье и никогда не пожалеете о том, что покинули мэтра Нарди.
– О, будьте уверены! – ответил молодой человек, светясь от радости. – Большое спасибо, донна Фьора. Вы никогда не раскаетесь в том, что взяли меня к себе на службу.
– Ко мне на службу – это слишком громко сказано. Предположим лучше, что отныне вы станете одним из обитателей этого дома и вместе со всеми постараетесь превратить его в средоточие тепла, нежности и уюта, в надежное убежище для малютки, который скоро появится на свет.
– Вы ждете?..
Ложка застыла над тарелкой. Флоран, взглянув мельком на талию молодой женщины, ужасно покраснел и сидел теперь, открыв рот, не зная, что сказать.
– Ну да! – сказала Фьора с улыбкой. – В сентябре я стану матерью. Это меняет ваши намерения? Не знаю, когда я увижу моего супруга, графа де Селонже… и увижу ли его вообще когда-нибудь, боюсь, как бы он не попал в беду, но я – его жена, только его жена, и ни один мужчина никогда не сможет занять его место в моем сердце, – уже серьезно добавила она. – Здесь все об этом знают. Итак, вы все еще горите желанием остаться с нами?
Опустив ложку в тарелку, Флоран поднялся и посмотрел молодой женщине прямо в глаза.
– Хоть я и решил посвятить вам свою жизнь, донна Фьора, тем не менее я никогда не смел надеяться на что-либо большее, кроме вашей улыбки и дружеского слова. Я желал бы заботиться о вас, но будьте уверены, что я стану заботиться о ребенке с таким же старанием и преданностью, как и о его матери.
Леонарда, растрогавшись словами юноши, нажала ему на плечи и заставила усесться за стол.
– Этим сказано все, и сказано отлично! – произнесла она. – А теперь, мой друг, ешьте. Вы заслужили хорошее угощение, и потом, холодный суп – это же никуда не годится. Жир застынет!
– А что, если мы поужинаем вместе с ним? – предложила Фьора. – Я немного проголодалась, а ему столько нужно нам рассказать!
Мгновение спустя присутствовавшие на кухне уже сидели за столом, разместившись вокруг Флорана, и с оживлением ели и пили, пока вновь прибывший, продолжая свой ужин, попутно сообщал им обо всех событиях, имевших место в Париже, и новостях от Нарди. Ему самому тоже не терпелось удовлетворить свое любопытство, ведь с тех пор, как его вместе с Дугласом Мортимером выпроводили в Нанси и ему пришлось покинуть Фьору и Леонарду, которых герцог Бургундский оставил в качестве заложниц, прошло уже больше года. Фьора предоставила возможность отвечать на его вопросы Леонарде, хорошо зная, что, всегда такая сдержанная и осторожная, она скажет только то, что можно слышать всем присутствующим, и ничего более.
– Если я вас правильно понял, – сказал Флоран, когда она кончила свой рассказ, – то в течение всего этого года вы находились на воюющей территории?
– Ну да! Если бы мне во Флоренции, где я управляла домом мессира Франческо, когда-нибудь сказали, что я целый день посвящу воспоминаниям на военную тему, я бы рассмеялась. И тем не менее, как вы сами видите, мы выбрались оттуда живыми!
На этой оптимистичной ноте все разошлись. Флоран после долгой дороги верхом свалился на постель в маленькой комнатке, приготовленной для него Перонеллой и с благодарностью им принятой, и тотчас уснул. Дождь на какое-то время прекратился, и Этьен, прежде чем лечь спать, обошел с собаками замок и парк, в то время как его жена пересыпала золой раскаленные угли в камине, чтобы к утру они снова разгорелись. И весь дом был словно одна дружеская и крепкая рука, протянутая этому новому гостю в знак всеобщего признания.
– Мне немного стыдно, – сказала Фьора Леонарде, когда та помогала ей перед сном раздеться, – оттого, что я согласилась, чтобы этот мальчик Флоран посвятил мне таким образом свою жизнь. Он был бы более счастлив и богат, если бы не встретил меня.
– Счастлив за стойкой конторы? Вспомните-ка, разве он не проводил все свое свободное время в саду госпожи Анели. Ничто не заставит его расстаться с садом. И признаюсь вам, его появление под этой крышей подействовало на меня самым ободряющим образом. Ничто не ценится в жизни так, как искренняя преданность.
В этот вечер Фьора, убаюканная монотонным постукиванием в окна ее комнаты дождя, принесенного западным ветром, засыпала уже совсем в ином, чем прежде, настроении: теперь она чувствовала себя более уверенной и счастливой. Приезд Флорана показался ей добрым предзнаменованием.
Руки молодой женщины лежали на животе, это вошло у нее в привычку – так она ощущала себя еще ближе к этой новой жизни, которая в ней трепетала. Ей казалось, что таким образом она сможет лучше защитить ее от опасностей, которые могли бы ее подстерегать. В этот весенний вечер, когда они неожиданно обрели нового друга, все было так чудесно…
Наутро Флоран поднялся рано. Он огляделся и сам определил себе круг своих каждодневных обязанностей в сложившемся укладе жизни этого поместья. В ожидании, пока Этьен покажет ему владения, он натаскал воды для Перонеллы и пополнил во всем доме запас дров. Между ним и этой славной женщиной сразу установилось взаимопонимание. По прошествии нескольких дней той было угодно вообразить, что это ее сын, хотя, возможно, и несколько великовозрастный для нее, которого ей подарило небо. Что до Этьена, то молчаливость молодого парижанина, его увлеченность работой, его любовь к земле, растениям и животным вскоре завоевали его признание. Ему было приятно, что у него отныне появился товарищ.
Фьора виделась с Флораном редко. С первого же дня он выказал по отношению к молодой хозяйке необычайную сдержанность, довольствуясь тем, что мог изредка, когда она обходила свои владения, видеть ее или обменяться с ней парой слов, когда она спускалась в сад погулять. Леонарда, которая вначале опасалась, что она будет беспрестанно натыкаться на его восторженное, пылающее любовью лицо, была благодарна ему за такое тактичное поведение.
К тому же надо признать, что бывший ученик банкира проявил недюжинные способности и даже своего рода талант в садоводческом искусстве. Он так щедро оделял своей заботой цветочные грядки в саду, что вскоре запахи и краски, источаемые цветами, стали буквально переливаться через края клумб. Ни у кого еще не было таких душистых и крупных левкоев, таких красивых ирисов и пионов. В поисках новых растений Флоран обошел все окрестные сады и даже подружился с садовником из замка Ле-Плесси. Тот с поистине королевской щедростью снабдил его множеством клубней и черенков.
И вот однажды, когда наступили длинные теплые вечера, которые обычно бывают в самом начале лета, Флоран, завидев Фьору и Леонарду, которые, наслаждаясь благоуханием «его» роз, «его» жимолости и «его» жасмина, засиделись на старинной каменной скамье, почувствовал себя сполна вознагражденным за все свои труды. И от всего сердца возблагодарил бога, позволившего ему украсить жизнь той, которая навсегда стала его прекрасной, но недосягаемой звездой…
Так, тихо и спокойно, протекала жизнь в доме, увитом цветами барвинка, которого, казалось, не коснулись грохот и ужасы войны. И никто из его обитателей не мог себе даже представить, что в это самое время в другом месте разыгрывается одна из тех драм, которые могут свести с ума. Фьора с нежностью и любовью донашивала ребенка Филиппа, совершенно не догадываясь о том, что в Дижоне Филипп вскоре взойдет на тот самый эшафот на площади Моримон, где приняли свою смерть Жан и Мари де Бревай. Волны Луары, расцвеченные всеми цветами радуги, и густая прохлада лесов окружили этот маленький замок магической преградой, о которую разбивались отдаленно рокочущие отголоски событий этого века.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Во власти теней - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Жюльетта бенцони

Часть I

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4

Часть II

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6

Часть III

Глава 1Глава 2Глава 3

Ваши комментарии
к роману Во власти теней - Бенцони Жюльетта


Комментарии к роману "Во власти теней - Бенцони Жюльетта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100