Читать онлайн Великолепная маркиза, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Великолепная маркиза - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.71 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Великолепная маркиза - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Великолепная маркиза - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Великолепная маркиза

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6
ЖЕНЩИНА ИЗ НАРОДА

Около двух недель спустя Анж Питу, без осложнений вернувшийся в свою квартиру на улице Пеллетри и приступивший к выполнению своих обязанностей солдата Национальной гвардии, присоединился к ночному дозору у монастыря Фейянов, где не хватало солдат. Он всегда охотно вызывался помочь, и его великодушием беззастенчиво пользовались. Благодаря вечно удивленному взгляду больших голубых глаз, простодушной и более или менее — по обстоятельствам — глуповатой улыбке он пользовался у «патриотов» своего квартала репутацией доброго малого, не слишком хитрого, но щедрого.
Итак, в ночь на воскресенье 16 сентября Анж Питу шел со своим патрулем по улице Оноре, еще недавно носившей имя святого Оноре. Ими командовал представительный субъект — некий господин Мишель Камю, адвокат, писатель, член Академии литературы, бывший член Национального собрания и хранитель государственного архива, только что избранный в новоиспеченный Конвент. Нотабль, что там говорить! И это было символом времени. Ученый, место которому было за рабочим столом, а в ночное время — в супружеской кровати, был вынужден шагать по темным парижским улицам с бандой балагуров, собравшихся бог знает откуда и не имевших с ним ничего общего. Но это не мешало Мишелю Камю держаться браво и вести себя так, словно он был маршалом Франции. И это ужасно раздражало солдата Питу.
Чтобы разогнать скуку и побороть сон, Анж все время что-то насвистывал. Вдруг он остановился, заставив остальных последовать его примеру.
— Гражданин! — обратился он к своему командиру. — Посмотри-ка, что это там происходит?
Они проходили по улице Флорантена — тоже потерявшего титул святого. На углу бывшей площади Людовика XV какой-то тип с корзиной в руке при помощи веревки карабкался на уличный фонарь.
— Что это он делает? — спросил гражданин Камю.
— Я так понимаю, что это вор, который лезет на склад мебели. Видишь, он пропал? А вот и другой поднимается следом!
— Склад мебели? — изумился молодой патрульный. — Ты хочешь сказать, что они собираются воровать мебель? Это нелегко… Особенно с корзинками!
— Ты просто глупец! — сказал Питу. — Ты разве не знаешь, что вот уже два года, после того как из Версаля все уехали, здесь хранятся драгоценности королевской семьи? И это неплохая добыча, можешь мне поверить!
— Ах вот оно что!
— Вот именно! И мне так кажется, что если мы не вмешаемся, то к завтрашнему утру там ничего не останется! Мы идем туда, командир?
— Да… Но тихо. Я вам скажу, как мы поступим. Мы пойдем по противоположной стороне улицы, оставаясь в тени, и посмотрим, нет ли там других.
— Но мы можем схватить тех, кто пробрался внутрь!
— Если у них есть сообщники, то мы их только спугнем. За мной! Затылок в затылок и без шума!
Они и вправду сделали большой круг и вышли на площадь как раз к тому месту, где до 2 августа возвышалась конная статуя Людовика XV, сброшенная с постамента и отправленная на переплавку. И где теперь было большое немощеное пространство. С востока к площади, расположенной на самой окраине Парижа, подходили высокие деревья Елисейских Полей, а с запада ее окружали широкие рвы, отгороженные для безопасности прохожих балюстрадой. Южная часть площади выходила к Сене и мосту, проложенному к садам Тюильри, а на северной, разделенные улицей Руаяль, расположились два величественных дворца-близнеца, украшенные колоннадой. Каждый дворец имел по фасаду восемьдесят метров, и оба они были выстроены в шестидесятых годах восемнадцатого века по проекту архитектора Жака-Анжа Габриэля. Одно из этих зданий служило складом мебели. До начала беспорядков его интендантом был Тьерри де ля Виль д'Аврэ, первый лакей Людовика XVI, живший в этом здании. Там же были и небольшие апартаменты для Марии-Антуанетты на случай, если она после спектакля в Опере или в театре оставалась на ночь в Париже. Ля Виль д'Аврэ был гостеприимным хозяином.
После возвращения из Версаля в октябре 1789 года этих апартаментах расположился граф де ля Люзерн, министр флота и часть его ведомства.
На самой же площади днем обычно было малолюдно, а ночью и вовсе не бывало ни души. Поэтому! патруль немедленно заметил необычное оживление. По всему фасаду к колоннаде были прислонены лестницы. Люди поднимались и торопливо спускались по ним. Другие просто сбрасывали сверху вещи, которые ловили внизу их помощники. Иногда они промахивались, и предметы разбивались о каменные плиты, которыми Габриэль окружил свои здания. И все это происходило среди всеобщего веселья, большинство грабителей были пьяны…
— В это невозможно поверить! — выдохнул Питу. — Настало время остановить этот грабеж. Идемте!
Мэтр Камю ничего не сказал. Казалось, он глубоко задумался, и журналисту пришлось повторить свои слова. Когда же наконец «командир» заговорил, то немало удивил своих солдат:
— Нет! Их надо схватить на месте преступления.
— На месте преступления? А это что такое по-вашему?
— Нам нужны еще свидетели. Мы предупредим! сторожей на улице Руаяль. Они нам откроют двери склада.
— Сторожа? Если они ничего не слышат, то они либо глухие, либо мертвые. Воры никого не боятся — они даже не пытаются таиться! Они чувствуют себя как дома!
— Мы поступим так, как я сказал, гражданин! Если ты недоволен, можешь уйти, но тогда я объявлю тебя дезертиром!
— Только этого еще не хватало! Идите, я пойду за вами…
Патруль прошел мимо, вышел на бывшую улицу Руаяль. Они разбудили консьержа и охрану, перепугав всех своим неожиданным появлением.
— На втором этаже воры, — громко крикнул Камю, который неизвестно почему вдруг захотел подать голос. — Надо пойти посмотреть.
Все поднялись по большой лестнице и подошли к дверям. Печати, оставленные 10 августа, оказались целыми.
— Думаю, их лучше не трогать! — заволновался консьерж. — Это печати Коммуны.
— Ты прав, гражданин, — кивнул Камю.
— Лучше всего будет немедленно войти и перестать болтать! — рявкнул Питу. Концом своей сабли он сорвал печати и взял дело в свои руки. — А вы, — обратился он к остальным патрульным, — отправляйтесь вниз и берите этих негодяев с тыла.
И его все послушались. А Питу буквально поволок за собой Камю в тот зал, где должны были храниться сокровища французских королей. Чудовищная картина предстала перед ними!
Все было изуродовано — ящики выдвинуты, стеклянные витрины разбиты, шкатулки, ларцы и сундуки взломаны и опустошены. На столах, на паркете остались следы пиршества — еда, пустые и недопитые бутылки вина, огарки свечей. Здесь происходила настоящая вакханалия невежества и буйной дикости.
— Они не могли все унести за одну ночь! — выдохнул ошеломленный Анж Питу. — Даже если бы их было пятьдесят, а их, насколько я успел заметить, было намного меньше.
Со двора донесся голос гвардейца:
— Мы схватили двоих!
— Ну что ж, — с облегчением вздохнул мэтр? Камю, к которому вернулся его величественный тон, — надо предупредить полицию. А я тем временем отправлюсь к министру внутренних дел. Гражданин Ролан должен немедленно узнать о беспорядках.
— Сейчас два часа ночи, — решился подать голос консьерж. — Ему это не понравится!
— Понравится это ему или нет — не имеет никакого значения, — резко ответил Камю. — Он отвечает за сохранность дворцов, которые принадлежат нации, и всего того, что в них содержится. Незаметно, чтобы он слишком усердствовал. Я с удовольствием посмотрю на выражение его лица.
Мэтр Камю потирал руки от удовольствия. Он не принадлежал к партии, в чьих рядах был министр. Между жирондистами, пребывавшими у власти до этого времени, и людьми Дантона, ставшего министром юстиции, Робеспьера и Марата, членами Коммуны, по-явились разногласия, хотя большинство из них принадлежали к Клубу якобинцев.
Пока мэтр Камю вещал, Анж Питу бродил по богато украшенным залам, где три дня, казалось, бесчинствовала орда варваров. Журналист обладал хорошим вкусом, и для него увиденное было сущим кошмаром. Питу вдруг заметил, что под одним из шкафов что-то блеснуло. Убедившись, что на него никто не смотрит, он быстро нагнулся, протянул руку и достал крупный бриллиант, чей голубой блеск казался небесно-божественным. Питу не стал его рассматривать, а самым естественным жестом человека, который ищет носовой платок, положил его в карман и в самом деле достал платок, громко высморкался и продолжил осмотр. Но больше удача не благоволила Питу. Он лишь с удовлетворением отметил, что многие шкатулки остались нетронутыми. Он жестом подозвал консьержа, который проходил по залам с самым невозмутимым видом.
— Воры не успели добраться вот до этого! Ты должен сложить эти шкатулки в стороне до прибытия полиции, гражданин. И сторожи этот шкаф, который они, к счастью, не успели вскрыть.
— Значит, еще что-то осталось? Слава тебе, господи! — ответил консьерж, совершенно позабывший в этой суматохе о своих республиканских пристрастиях. Питу рассмеялся:
— Твое счастье, что эти слова слышал только я!
— Ох, это у меня случайно с языка сорвалось. — Консьерж покраснел, как пион. — Прости меня, гражданин, со старыми привычками трудно расставаться.
— Не беспокойся! С каждым может случиться. А теперь я тебя оставляю с моими друзьями. Я должен пойти и предупредить Петиона. Сейчас все время что-то меняется, и я не знаю, как называется теперь его должность, но полагаю, что он по-прежнему остается мэром Парижа.
— Передай ему от меня привет. Он хороший человек.
Питу, похлопав старика по плечу, отправился к выходу, крикнув, что направляется в Коммуну. Питу добежал до улицы Сент-Оноре — никогда он не привыкнет называть ее иначе — и только там перешел на шаг, но шел он быстро. Ой был всего лишь в двух лье от Шаронны, и найти фиакр в этот ночной час было равнозначно чуду. Значит, ему придется идти пешком. Для его длинных ног это задача была не из трудных, но путешествие следовало бы совершить иначе, если он намеревался предстать в достойном виде перед бароном де Бацем. Интуиция подсказывала Питу, что барон должен как можно быстрее узнать о том, что произошло на мебельном складе.
Журналисту понадобилось два часа, чтобы добраться до места — через заставы по ночам пройти было нелегко.
Как все посещающие дом барона, Питу имел свой ключ. Это позволяло избежать звона колокола и сурового окрика: «Кто идет?», которые даже в этом спокойном уголке могли оказаться опасными. Тем не менее Питу убедился, что на дороге, обсаженной вязами, нет ни души, и только тогда нырнул в ворота под черепичным навесом.
Колокол церкви в Шаронне прозвонил четыре раза, когда Питу вошел во двор и направился к дому, собираясь обойти его кругом и бросить камешек в окна спальни де Баца. По дороге он заметил свет в рабочем кабинете на первом этаже. Барон в халате сидел у письменного стола и что-то писал. Услышав тихий стук в окно, он поднял голову, встал и отворил створки.
— Питу? Я полагал, что вы патрулируете улицы. Что случилось?
Журналист коротко рассказал ему об ограблении мебельного склада, о невероятных обстоятельствах этого ограбления и о странном поведении мэтра Камю. Мэтр, вместо того чтобы отдать приказ держать на мушке все окна особняка, предпочел войти через парадный вход, предварительно громкими криками разбудив консьержа.
Слушая рассказ Питу, барон начал быстро ходить по комнате. Он остановился наконец перед Анжем как раз в тот момент, когда молодой человек заканчивал свой рассказ:
— Все разграблено? — спросил де Бац.
— Почти все, если не считать трех шкатулок и вот этого, что, должно быть, ускользнуло от внимания грабителей.
На ладони Питу словно по волшебству появился голубой бриллиант, вспыхнувший тысячью бликов в пламени свечей. Де Бац взял камень с интересом, к которому примешивалось уважение, повернул его несколько раз, любуясь игрой граней. Потом он вернулся к своему столу, открыл один из ящиков, достал сильную лупу — такими обычно пользуются ювелиры — и стал пристально рассматривать камень. Наконец барон со вздохом отложил его.
— Как странно! На мгновение мне показалось, что это любимый голубой бриллиант Марии-Антуанетты. Но я полагаю, что королева вместе с остальными своими личными драгоценностями доверила его накануне бегства своему парикмахеру Леонару. С другой стороны, хотя этот камень тоже имеет грушевидную форму, как и бриллиант королевы, он все же крупнее. Я бы сказал, что в нем больше шести каратов, тогда как в бриллианте Марии-Антуанетты — пять с половиной. Видите ли, друг мой, я отлично знаю все королевские драгоценности. У меня есть список, составленный в 1790 году, но в нем этот камень не значится. Вот я и спрашиваю, откуда он мог взяться?
— Возможно, это одно из последних приобретений короля? Мне говорили, что он любил дарить королеве бриллианты…
— После той истории с колье королева любила их гораздо меньше.
Анж Питу не забыл аферу с великолепным колье из бриллиантов. Авантюристка де Ламотт уговорила легкомысленного и любвеобильного кардинала Рогана купить это колье в подарок Марии-Антуанетте. Предприимчивая особа при помощи фальшивых писем и подставного лица заставила кардинала поверить, что королева влюблена в него. История стала известной кардинала арестовали, состоялся суд. Кардинала Рогана в конце концов оправдали, де Ламотт приговори ли к пожизненному тюремному заключению и клеймению. Помнил Питу и подробности судебного процесса, который нанес непоправимый удар по репутации ни в чем не виновной Марии-Антуанетты.
— Но, возможно, вы и правы, — продолжал барон. — Ее бриллиант был вставлен в кольцо, и госпожа Кампан говорила мне, что ее величество хотела бы приобрести второй камень, чтобы сделать бриллиантовую подвеску. Такие драгоценности очень хорошо смотрелись на прекрасной шее королевы.
— Откуда бы ни взялся этот камень, его надо получше спрятать, барон. Он может стать частью того, что вы называете военным запасом. А потом, возможно, вы будете иметь счастье вернуть бриллиант ее величеству королеве!
— Да услышит вас бог! А пока нам необходимо выяснить, как мог произойти этот грабеж. Я этим займусь. Я полагаю, вы добирались сюда пешком?
— А как же иначе? Но это не имеет значения, — добродушно добавил Питу.
— И все же вы сперва отдохнете, а потом мы вернемся в столицу вместе — два гвардейца вместо одного, — барон де Бац усмехнулся. — В Париже мы с вами расстанемся. Вы попытаетесь узнать, кто эти воры, кого сумели взять под стражу и что с ними стало! И потом сообщите мне обо всем, что узнаете.
Человек, который вошел в тот вечер около девяти часов в кабачок «Бегущая свинья» на улице Тиксерандри, не имел ничего общего с элегантным бароном де Бацем — широкие штаны, трехцветные полосы на которых были одинаково неопределенного цвета, карманьола из грубой шерсти едва застегивалась на объемистом животе. Из-под красного фригийского колпака с трехцветной кокардой, свешивавшегося на плечо, свисали седые волосы. Великолепные белые зубы исчезли под наклейками из каучука, привезенными из Бразилии и вот уже лет десять продававшимися в писчебумажных лавках. Маленькие очки скрывали глаза, и даже овал лица изменился благодаря клочковатой поросли, которую, казалось, не могла взять ни одна бритва. Босые ноги прятались в деревянных сабо, выстланных соломой. Они громко стучали по каменным ступеням лестницы, пока мужчина спускался. Вынув изо рта трубку, он громко сказал:
— Привет всей честной компании! — Его голос свистел и шипел, как у астматика.
Несколько человек помахали ему в ответ, пробормотав что-то вместо приветствия, а вот владелец заведения громко крикнул из-за стойки:
— Смотрите-ка, кто пришел! Гражданин Агриколь! Мы тебя давненько не видали. Уж думали, что ты помер! Твоя подружка собралась надеть траур!
— Ну да! Она же знает, что я никогда не отправлюсь к санкюлоту Иисусу, не попрощавшись с ней. Я был в провинции… У меня там было одно дельце. Старые семейные счеты. Наследство. Ты понимаешь, о чем я?
На подмигивание старика хозяин ответил широкой улыбкой и жестом, которым перерезают горло. Он воскликнул:
— Так ты теперь богач, а?
— Ага, и я оплачиваю выпивку для всех! А я пойду выпью с моей милашкой.
«Милашке» в очках было что-то между сорока и пятьюдесятью. Ее лицо с резкими чертами казалось лишенным всякого выражения. Эту женщину никто никогда не видел ни плачущей, ни смеющейся. Она говорила монотонным голосом, чуть глуховатым, который тем не менее производил впечатление на ее собеседников. Хотя она и проявляла полную безучастность к судьбе других, внимательный наблюдатель заметил бы в ней плохо сдерживаемую ненависть.
О ней знали только то, что она была женой поденщика, приехавшего из Турени в Париж на заработки, что она потеряла и единственную дочь и теперь жила одна в маленькой квартирке на улице Кок и зарабатывала на жизнь вязанием. Женщина и в самом деле вязала великолепные вещи и заработала себе на этом неплохую репутацию. Ее вязаные жилеты были лучше других, чулки самыми тонкими или самыми плотными в зависимости от времени года, чепчики у нее получались изумительно кокетливыми, так что недостатка в клиентах она не испытывала.
Но, чтобы сделать ей заказ, к ней надо было зайти домой рано утром. Потому что после переезда в Париж Евлалия Брике, которую все называли просто Лали, каждый день со своим вязанием устраивалась на трибуне для публики в Клубе якобинцев. Она внимательно слушала все дебаты, никогда не произносила ни слова, а лишь утвердительно кивала или отрицательно качала головой в тех местах, которые ей нравились или не нравились.
У этой женщины, всегда очень чистенькой, в шерстяной юбке, кофте, цветном платке, завязанном на груди, белом чепчике с трехцветной кокардой, в начищенных башмаках, белых чулках и черных митенках, — появились последовательницы. Множество женщин, вооруженных длинными спицами с клубками цветной шерсти, сидели теперь рядом с ней на трибуне к вящему удовольствию якобинцев. Они по достоинству оценили этот своего рода античный хор и с начала бунта начали платить женщинам по сорок су в день при условии, что они последуют за якобинцами и в Национальное собрание. К несчастью, это были женщины из народа с лужеными глотками, совершенно не умевшие молчать. Такое соседство не пришлось Лали по душе, и кумушки поняли, что ее лучше оставить в покое. Лали могла так посмотреть на человека, что даже у самых отчаянных пробегала дрожь по спине. И потом, время от времени гражданин Робеспьер приветствовал ее взмахом руки или кивком головы, так что она явно пользовалась некоторым его расположением.
Вечером, когда не было ночных заседаний, Лали приходила в кабачок, усаживалась всегда на одно и то же место у окна, съедала особое блюдо, которое хозяйка готовила только для постоянных посетителей, выпивала кувшинчик вина и вязала до тех пор, пока ней наступало время возвращаться домой. Ее жилище находилось совсем рядом с кабачком. Время от времени гражданин Агриколь заходил к ней домой выпить по стаканчику. Все над этим посмеивались, впрочем, совершенно беззлобно, и со смехом говорили о скорой свадьбе.
Слова Агриколя, потребовавшего бургундского для всех, встретили громкие одобрительные выкрики. В зале во весь голос обсуждали подробности ночного грабежа, известие о котором в мгновение ока облетело весь Париж. Каждый комментировал событие на свой лад. Но все сходились в одном — это была банда наймитов Людовика XVI и людей из Кобленца, которые нанесли такой страшный удар, чтобы лишить нацию завоеванного потом и кровью достояния, заплатить солдатам герцога Брауншвейгского и посадить на трон заговорщиков из Тампля.
— А ты, Лали, что об этом думаешь? — спросил Агриколь, тяжело усаживаясь на стул напротив вязальщицы.
— Я как все, гражданин, как все, — ответила она, поднимая стакан, до края налитый ей Ружье. — За здоровье нации!
Вязальщица осушила стакан одним глотком. Хозяин рассмеялся и налил ей снова. Лали пользовалась репутацией женщины, пьющей, как мужчина. И это внушало уважение.
— Это что значит — «как все»? — негромко поинтересовался Агриколь де Бац, когда посетители зашумели с новой силой.
— Это значит, что все правы, когда говорят о том, куда пойдут деньги, — еще тише ответила Лали. — Разумеется, воровали для герцога Брауншвейгского, но вот только эмигранты здесь ни при чем.
— Кто тогда организовал ограбление?
— Дантон и Ролан хотят заплатить герцогу, чтобы тот отказался идти на Париж. Налей мне еще выпить, гражданин Агриколь! Твое вино согревает душу! А меня сегодня мучает жажда! — добавила разухабисто.
Когда Ружье подошел к столику, она вырвала у него бутылку и с вызовом поставила ее перед собой.
— Я так понимаю, что этот вечерок влетит тебе в копеечку, гражданин Агриколь, — хохотнул хозяин кабачка и отошел к другому столу.
— Ну и что? Не каждый же вечер человек получает наследство, верно? Еще по стаканчику, Лали?
— Не стану отказываться! Ты хороший мужик, гражданин Агриколь! Ты умеешь жить… — И потом, понизив голос, вязальщица прошептала:
— Я сейчас упаду, и вы поведете меня домой. Нам надо поговорить…
Спустя несколько минут вязальщица уронила голову на стол, опрокинув бутылку. Агриколь витиевато выругался, потом расхохотался и стал ее трясти:
— Не может быть того, чтобы я сумел тебя напоить, Лали! Скажи-ка на милость, раньше ты никогда не напивалась! Эй, Лали, ты меня слышишь?
— Ах черт, это вино не для девочек, — посетовал Ружье, вытирая со стола пролитое вино, — но я впервые ее такой вижу. Уж она пьет так пьет!
Чтобы произвести еще большее впечатление, Лали вдруг резко встала, громко запела первые строчки «Са ира», которые посетители с энтузиазмом подхватили, и снова рухнула на стул, требуя еще вина.
— Ах ты, вот незадача, — вздохнул Агриколь. — Она совсем готова! Придется мне отвести ее домой! Самой ей не добраться.
— Хочешь, я пойду с тобой? — с готовностью вызвался помочь ему Ружье.
— Да уж ладно, как-нибудь справлюсь. Помоги мне только поставить ее на ноги.
Им это удалось не без труда. Потом Агриколь закинул одну руку Лали себе на шею, сам обнял вязальщицу за талию, и они двинулись, пошатываясь, к дверям.
— Ее вязанье останется у меня, — крикнула им вслед хозяйка. — Я его занесу ей завтра утром…
— Ты добрая женщина, гражданка Ружье. Я не прощаюсь, граждане! Вот только отведу Лали домой и вернусь!
Они вышли на темную улицу. Кабачок располагался на углу улицы Де-Порт, и до дома Лали было недалеко. Но они продолжали разыгрывать комедию тех пор, пока не оказались у старого трехэтажного дома. Лали жила на втором этаже, квартиру на третьем занимал домовладелец — нотариус. Правда, в своей квартире он никогда не появлялся по той причине, что весь дом принадлежал де Бацу.
Как только дверь закрылась, барон взял стул, а Лали выпрямилась и одернула платье.
— Моя дорогая, вы прирожденная актриса! Я уже знал об этом, но сегодня вы поразили даже меня!
— Этого требовали обстоятельства, друг мой. Я слишком многое сегодня узнала. Ограбление склада мебели вызвало скандал в Национальном собрании, и с Роланом очень плохо обошлись. Его обвинили в том, что он подкупил стражников. Ролан вышел из себя. Он кричал: «Неужели министр внутренних дел обязан присматривать за складом мебели? Я веду огромную переписку. Я должен следить за всей страной, а это куда важнее, чем охрана склада». Он еще добавил, что полиция схватила двух воров и что очень скоро все украденные драгоценности будут найдены.
Но всех удивило выступление Дантона. Он стал защищать своего коллегу, к которому раньше не испытывал никакой симпатии. И что еще более удивительно, Марат поддержал его, призывая доверять порядочным гражданам из полиции. Он-де уверен, что полиция наверняка развяжет языки пойманным грабителям…
— Известно, кто эти люди?
— Два вора, которые сидели в тюрьме Форс. Выпустили этих парней как раз перед тем, как начали свозить туда аристократов. Их зовут Шамбон и Дулиньи. Первый был лакеем Шарля де Роган-Рошфора. Мне кажется, я и в самом деле видела его в доме Шарля.
— Что позволяет поверить в версию о действиях эмигрантов…
— Безусловно, но заходил он и в «Бегущую свинью». Шамбон о чем-то шушукался с другими подозрительными личностями и женщиной крайне неприятной наружности. Я слышала только обрывки фраз, которые никак не могла связать между собой. Только сейчас я начинаю кое-что понимать. Они собирались на самое большое дело в их жизни, причем ничем не рисковали, потому что кто-то из представителей власти должен был их защитить. Один из них сказал, что не согласен работать на кого-то еще. Но его уверили, что банда сможет забрать большую часть добычи и перепродать ее. Говоривший также добавил, что это поможет им избежать больших неприятностей.
— И вы полагаете, что кражу организовали Ролан и Дантон?
— Что касается Ролана, то я в этом не уверена. Его скорее всего заставили согласиться, размахивая перед его носом прусской угрозой. Я даже слышала разговоры о том, что, прибыв в здание в четыре утра, он приказал полиции прекратить следствие, потому что это дело политических комиссаров. Один из полицейских рассказал об этом своей жене и был просто в ярости.
— Действительно странно. А что Дантон?
— Он разбушевался только для вида. Говорил об опасности, о том, что, когда враги у ворот, а наши доблестные солдаты сражаются у границ, защищая страну, Национальное собрание, доживающее свои последние дни, должно заниматься государственными делами, а не мелкими кражами…
— Ничего себе мелкая кража! Одних драгоценностей там было на сорок миллионов ливров, не говоря уж о произведениях искусства. Это все, что вы знаете о Дантоне?
— Нет, это не все. Есть еще одна важная деталь. Робер, его преданный секретарь, следующий за ним тенью, сегодня рано утром выехал из Парижа и направился на восток…
— Господи! Но это же очень важно! Я никогда не смогу отблагодарить вас по-настоящему, моя дорогая графиня! Вы в самом деле мой лучший агент.
— А вы самое лучшее орудие для моей мести. Вы уже уходите?
— Да, и я спешу. К несчастью, гражданин Агриколь должен снова появиться в кабачке. Постараюсь там долго не задерживаться. Берегите себя, друг мой!
Если бы кто-то увидел, как яростный санкюлот целует руку вязальщице Лали, он бы счел эту картину по меньшей мере странной. Но для действующих лиц, которых связывала давняя дружба, это было так естественно…
Хотя де Бац постарался провести в кабачке как можно меньше времени, он вернулся в Шаронн только к двум часам ночи. Питу и Дево ждали его. Женщины ушли спать. Питу рассказал о том, что ему удалось узнать, и подтвердил слова Лали о странном поведении министра Ролана, о возмущении полицейских, которым помешали работать. Он назвал имена воров и подтвердил худшее — все уверены в том, что большая часть драгоценностей исчезла и искать ее никто не будет.
Слушая рассказ журналиста, де Бац развернул на своем столе карту восточных районов и склонился над ней. Он послал прислугу разбудить Мари и Анну-Лауру и приказал своему лакею Бире-Тиссо приготовить дорожную карету.
— Вы уезжаете? — спросил Питу, которого взволновали все эти приготовления. — Уж не собираетесь ли вы броситься в погоню за бриллиантами?
— Именно! Разумеется, я не смогу догнать посланника Дантона. Он опередил меня на сутки и, вероятно, уже прибыл к месту назначения.
— И что же это за место назначения?
— Штаб герцога Брауншвейгского. Ему собираются предложить часть сокровищ королей Франции и к тому же, как я опасаюсь, орден Золотого руна Людовика XV. Только он один стоит несколько миллионов!
— Неужели?
— Вы сейчас все поймете.
Барон повернулся к книжному шкафу, достал книгу в сафьяновом переплете и начал листать, пока не нашел нужную страницу. Это была цветная вставка с изображением удивительного украшения.
— Смотрите, — показал барон. — Вот этот огромный камень в самом центре — знаменитый голубой бриллиант Людовика XIV, который король купил у путешественника Тавернье. У него поразительный оттенок, и весит он 67 каратов. А вот этот бриллиант, с небесно-голубым оттенком, весит 32 карата. Обратите внимание на рубин, выточенный в форме дракона. Он с побережья Бретани. Его привезла с собой герцогиня Анна, когда выходила замуж за короля Карла VIII. Вес его неизвестен, но взгляните на его размеры. Здесь использованы и три великолепных топаза — два овальных, привезенных с Востока, и вот этот круглый — из Индии. Есть еще четыре бриллианта квадратной формы по 4 карата каждый. А для изображения языков пламени, которые составляют фон, использованы четыреста семьдесят восемь маленьких бриллиантов. Только баран на ордене из чистого золота.
— Неслыханно! — выдохнул журналист. — За это можно выкупить короля!
— Именно поэтому Дантон и собирается использовать орден, чтобы выкупить Париж. Но так как он не представляет истинной цены вещей, он наверняка добавил к нему еще несколько камней. А я не хочу, чтобы это чудо принадлежало немцам. У меня свои виды на герцога Брауншвейгского — мне нужно, чтобы он вошел в Париж и освободил нашего короля.
— Это невыполнимая задача! Если вы уверены в подлинности полученной информации, то орден уже у него в руках.
— Возможно! Значит, моя цель вырвать его из рук герцога. А вот и наши милые дамы! — Барон двинулся навстречу Мари и Анне-Лауре. Женщины вошли, держа другу друга под руку — за прошедшие дни они успели по-настоящему подружиться. В домашних платьях из батиста, украшенных лентами, яркая брюнетка и пепельная блондинка составляли очаровательную картину. Де Бац улыбнулся своей любовнице и взял за руку Анну-Лауру. Он вывел ее в круг света, отбрасываемый лампой.
— Моя дорогая, — обратился к ней барон, — настал ваш час. Вы начинаете новую жизнь. Очень скоро мы с вами отправимся в путь. Нам предстоит весьма опасное дело. Чувствуете ли вы себя готовой впервые сыграть ту роль, которую мы с вами репетировали? Анна-Лаура посмотрела прямо в глаза барону и улыбнулась.
— Я полагаю… Да, мне кажется, что я готова.
— Вы должны помнить, что с этой минуты Анны-Лауры де Лодрен, маркизы де Понталек больше не существует. Никто не станет называть вас так. Даже здесь. А теперь назовите себя.
— Меня зовут Лаура Джейн Адамс. Я родилась в Америке — в Бостоне, штат Массачусетс, 27 октября 1773 года. Мой отец, торговец чаем, умер пять лет назад, а в прошлом году я потеряла и мать, Джейн Макферсон, которая приходилась двоюродной сестрой адмиралу Джону Поль-Джонсу. Адмирал остался моим единственным родственником, поэтому я и приехала в Париж, чтобы жить с ним и под его защитой.
Голос молодой женщины не изменился, но теперь Лаура — отныне она будет только Лаурой! — говорила с легким акцентом, чуть изменив акцент и интонацию. Это давалось ей легко. Да и внешне маркиза де Понталек изменилась. Теперь у нее была иная форма бровей и другая прическа. А легкий грим и более уверенная манера держаться совершенно преобразили ее. Элегантность туалета довершала остальное. За две недели Мари и барон подобрали ей другой гардероб. И странное дело — необходимость освоить новую роль, создать новый образ помогала молодой женщине легче справляться с горем.
Анж Питу, не видевший Лауру некоторое время, с восхищением и удивлением рассматривал ее. Все зааплодировали, и Лаура, довольная успехом, изящно присела в реверансе.
— Великолепно, вы — прирожденная актриса, — воскликнул восхищенный де Бац. — А теперь собирайтесь в дорогу. Мы выезжаем через час.
— Мы?
— Вы, я и Бире в качестве кучера.
— Постойте, мой друг, — вмешался Питу. — А я? Я тоже поеду с вами.
Де Бац нахмурился. Когда он составлял какой-то план, то не терпел постороннего вмешательства.
— С какой целью?
— Это моя профессия! Я же журналист и, следовательно, любопытен. А вы отправляетесь на место действия. Мне это интересно. И потом, я могу вам пригодиться в качестве солдата Национальной гвардии.
— Но вам понадобится документ — приказ! Питу насмешливо посмотрел на барона:
— Я уверен, что у вас найдется такой комплект шрифта, барон!
Де Бац не смог удержаться от смеха:
— Сдаюсь! Вы правы! Вы нам можете очень пригодиться. И потом, чем больше сумасшедших, тем веселее компания!
Женщины поднялись наверх, чтобы собрать вещи, а барон принялся заполнять бланки двух паспортов — они всегда были в его распоряжении с нужными подписями и печатями. Один паспорт он выписал на имя доктора Джона Имлея из Нью-Джерси, который ехал в расположение Северной армии генерала Дюмурье, чтобы ухаживать за своим единственным племянником Илизаром Освальдом, если он еще жив. Илизар Освальд отправился в армию добровольцем и был тяжело ранен, что соответствовало действительности.
Второй паспорт предназначался для Лауры Джейн Адамс, невесты Илизара Освальда. Потом под заинтересованным взглядом Питу барон сочинил весьма убедительный приказ, который должен был позволить молодому человеку путешествовать без труда. Затем де Бац взял деньги — ассигнации и золото — и медицинский чемоданчик со всем необходимым. Подумав немного, барон сунул в жилетный карман и голубой бриллиант.
Закончив со сборами, де Бац занялся своей внешностью. Сняв парик, густую растительность и каучуковые наклейки на зубы, Агриколь превратился в американца средних лет, настоящего квакера в черной одежде и черной шляпе. На нос он водрузил очки. Седые волосы были зачесаны назад, открывая лоб, подстрижены «под горшок» и прикрывали уши.
Лицо оставалось чисто выбритым, но умелый грим сделал его чуть круглее, на коже появились морщины. И на этот раз де Баца было невозможно узнать. Лаура с восхищением уверила его в этом. Когда он подал ей руку, помогая сесть в карету, она изумленно прошептала:
— Это в самом деле вы? Я не могу поверить своим глазам!
— Определенно это я, успокойтесь! И я надеюсь, что вы быстро привыкнете к моему новому облику, — с улыбкой проговорил барон. И эта улыбка показалась Лауре куда менее соблазнительной, чем прежде, когда барон де Бац был сам собой.
Питу в форме гвардейца и гигант Бире, произносивший в час не больше трех слов, уселись на козлах. Они не забыли про плотные плащи и куски клеенки, чтобы защититься от возможной непогоды. Петух соседа-виноградаря уже начал будить окрестности, когда упряжка из четырех лошадей выехала из ворот поместья на дорогу.
Позже, в Вожуре, когда меняли лошадей, робкий луч солнца попытался пробиться сквозь плотную пелену туч, сообщая, что день уже наступил. Лаура, спавшая всю дорогу, зевнула, взглянула в окно, окинув равнодушным взором холмистые окрестности, купы деревьев, и спросила:
— Не могли бы вы немного подробнее рассказать мне о том, что нам предстоит сделать?
Вместо ответа де Бац протянул ей паспорта. Лаура с удивлением изучила их.
— Если я правильно понимаю, — сказала она, возвращая документы барону, — мы с вами оба американцы. Может ли это служить нам защитой? Местные жители ненавидят иностранцев.
— Но только не выходцев из Соединенных Штатов! Граждане только этой страны сохранили свой престиж в глазах сумасшедших, которые делают вид, что управляют Францией.
— Тогда объясните мне, почему генералу Лафайету, другу американцев, пришлось бежать?
— Потому что Лафайет, осознав, что эта революция зашла слишком далеко, захотел повернуть Северную армию назад, войти в Париж и освободить короля. Это ему не удалось, и генералу пришлось бежать. Сейчас он, вероятно, в плену у австрийцев. Но вернемся к Америке. Для нынешних властей очень важно, чтобы между нашими странами продолжался товарообмен, потому что Европа от нас отвернулась, К тому же многое американцы служат в армии Дюмурье, как и ваш… жених. А что касается меня, то так сложилось, что губернатор Моррис, посол в Париже, относится к числу моих друзей. Я могу получить от него все, что пожелаю. Например, паспорта, одобренные Комитетом национальной безопасности. Я ответил на ваш вопрос?
— Не до конца. Я невеста человека, с которым даже незнакома. Он тоже никогда меня не видел. И вот сейчас этот юноша, вероятно, умирает. Как он нас примет, когда нас приведут к нему?
— Я от всей души надеюсь, что мы с ним не встретимся. В мои намерения не входит встреча с генералом Дюмурье. Я хочу, чтобы нас арестовали прусские вояки и отвели к герцогу Брауншвейгскому. У меня дело как раз к нему…
— И я могу вам помочь?
— Красивая женщина всегда может помочь. Пока вы мое прикрытие — страдающая невеста, жаждущая увидеть любимого, который скорее всего вряд ли выживет…
— Это, увы, банально! Я ожидала большего.
— Чего же? Что я попрошу вас влезть в постель герцога Брауншвейгского?
Грубая шутка заставила молодую женщину побледнеть. Но за прошедшие две недели у нее было достаточно времени, чтобы обдумать ту странную сделку, которую она заключила с де Бацем, поэтому она колебалась лишь мгновение:
— Разве я не должна безропотно повиноваться вам? Правда, вы пообещали не требовать от меня ничего такого, что заставило бы меня поступиться своей честью. Я бы все равно не оказалась в этой постели, пусть последствия и были бы для меня печальными. Но не могли бы вы мне сказать, чего вы желаете добиться от принца?
— Я хочу, чтобы он довел начатое дело до конца и освободил нашего короля. И чтобы герцог вернул мне орден Золотого руна Людовика XV, который эмиссар Дантона уже вручил ему вместе с другими драгоценностями, желая убедить его не начинать сражения и вернуться восвояси.
— Мне это кажется несоизмеримым. Неужели этот орден Золотого руна бесценен?!
— Я не смогу даже описать вам его. Это исключительное произведение искусства, которое для меня воплощает целостность нашего королевства. Огромный голубой бриллиант в форме сердца — это Франция, крупный рубин, выточенный в форме дракона, — это Бретань. Но зачем вам все это знать? Скажите мне лучше, вам не холодно?
— Благодарю вас! Все хорошо, кроме погоды, — добавила Лаура. — По-моему, она заметно портится.
И это еще мало сказать! Горизонт почернел. Там собирались грозные тучи, и когда карета начала спускаться к Клэ, на нее с такой яростью обрушились потоки дождя, что Бире и Питу пришлось приложить все усилия, чтобы удержать упряжку на скользком склоне и не дать лошадям понести и разбить карету о дома, расположенные внизу. Барон решил еще раз сменить лошадей, чтобы встретить непогоду со свежей упряжкой.
Пока конюхи занимались лошадьми, Питу и Вире отправились в общий зал выпить горячего вина и поесть. А Лаура и барон отлично закусили благодаря Мари, в достатке уложившей провизию в плетеную корзину. Вернувшийся Питу сел к ним в карету.
— Мне удалось узнать, что страшно спешивший всадник, по описанию похожий на знаменитого Робера, вчера почти в это же время менял здесь лошадь. Похоже, вы правы, барон!
— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Но боюсь, что ваше путешествие, друг мой, никак нельзя назвать приятным.
— От дождя еще никто не умирал! И потом, игра стоит свеч!
Карета снова тронулась в путь. Из-за ливня окрестности невозможно было рассмотреть. На станции в Монмирае выяснилось, что солнечные дни в восточной части страны сменились непогодой уже несколько недель назад. Если верить слухам, то именно это мешает прусским и австрийским войскам, застрявшим в ущельях Аргонны, двигаться вперед. Тем более что солдат мучает дизентерия после перехода по брошенной крестьянами Лотарингии. Там они питались только зеленым виноградом и незрелыми яблоками. Поэтому, желая отомстить за причиненные неудобства, они жгли, ломали, уничтожали все, что попадалось под руку.
Несмотря на эти новости, потоп стал мешать нашим путешественникам не меньше, чем прусским войскам. Они теряли время, де Бац начал заметно нервничать. Поначалу ехали быстро, но теперь им приходилось беречь лошадей, чтобы они не пали. Укрывшийся клеенкой Питу больше не распевал, сидя на козлах. В карете молчание становилось гнетущим.
Чтобы как-то разрядить атмосферу, Лаура спросила своего спутника, приходилось ли ему раньше ездить этой дорогой. Но это не только не улучшило настроения барона, а напротив — ухудшило его.
— Да, я ездил здесь и раньше, но ни разу после того, как этот путь стал подлинной голгофой для короля и его семьи.
— Вы говорите о бегстве?
— Да, которое, увы, так печально закончилось. Мы, как и королевская семья, поедем той же дорогой. В Пон-де-Сом-Вель, где королевскую карету должны были ждать гусары Шуазеля, я предполагаю свернуть, чтобы встретить гусаров принца Гогенлоэ, если им удалось пройти по одному из ущелий Аргонны и выйти на парижскую дорогу.
Путешествие продолжалось, монотонное, прерываемое остановками, переменой лошадей и проверкой документов. Их также задержала колонна новобранцев, направляющаяся в район Аргонны. Почти все были молоды, плохо вооружены, плохо одеты, в карманьолах и красных колпаках. Кто-то нес старое ружье, кто-то вилы, но они не сбавляли шага, упорно шли вперед, только горбились под дождем, который не мог сломить их духа и решимости.
Когда карета барона проезжала мимо, они послушно сторонились и почти всегда отвечали хором на приветствие Питу: «Да здравствует нация!» Иногда слышались ругательства, кто-то напевал «Са ира». Многие смотрели с ненавистью, но чаще всего проезжающих встречали улыбками и сальными шуточками, когда замечали в окне лицо молодой женщины. Солдаты шли навстречу войне и смерти, как на праздник. На их энтузиазм никак не влияли внешние обстоятельства, и это тронуло сердце Лауры.
— Судьба этих людей ужасна, но то, что их ждет впереди, еще страшнее, — прошептала она. — Кто-то погибнет, другие останутся калеками, и все же…
— И все же, — мрачным эхом повторил за ней де Бац, — они идут навстречу войне с надеждой в сердце. Они здесь не потому, что польстились на дрянную выпивку и жалкие деньги, предложенные сержантом-вербовщиком. Они идут воевать потому, что им сказали: «Отечество в опасности!», и потому, что им невыносима мысль о том, что сапог чужеземца будет попирать землю их родины. Вот это меня как раз и пугает куда больше, чем тот сброд, что вышел на улицы Парижа. Из этих молодых людей вырастет великий народ. Я хотел бы сражаться вместе с ними…
— Но вы сражаетесь против них, потому что хотите, чтобы иностранные войска вошли в Париж?
— Это так, но это не значит, что я им враг. Я сожалею только о том, что они ошиблись и выбрали неверный путь. Для меня родина и король едины, и никто не имеет права их разделить. А когда этот король настолько добр и благороден, что готов принять ужасную участь, только бы не стрелять в свой народ и не разжигать гражданскую войну, эта ошибка становится первым преступлением, за которым могут последовать и другие. Знаете ли вы о том, что начались разговоры о процессе над королем и что особенно решительные требуют казнить его?!
— Вы очень его любите, не так ли?
— Да. Возможно, он слаб как монарх, но это лучший из людей, и я слишком многим ему обязан!
— Даже так?
— Видите ли, в моей семье принято, чтобы сын, покидая отчий дом и отправляясь на поиски собственной славы, поклялся на собственной шпаге в верности королю Франции и Наварры. Мой предок д'Артаньян, командовавший мушкетерами и погибший в чине маршала Франции, давал эту клятву. Эту клятву давали и мой отец, и я…
— И так же поступит ваш сын?
Прекрасный бархатный голос понизился до шепота, и Лауре показалось, что барон говорит сам с собой:
— У меня нет сына и, вероятно, никогда не будет. Если цепочка потомков Людовика Святого прервется, я буду последним из своего рода. Зачем ковать шпаги, если они станут всего лишь украшением, висящим на стене над камином!
В карете стало тихо. Это была особенная тишина путешествия, отделяющая скорлупку из дерева, железа и кожи от внешнего мира, от неумолчного шума дождя, от скрипа колес, от равномерного топота копыт. Это тишина маяка посреди шторма, кельи в самом сердце монастыря, где звучат церковные песнопения и слышен шепот молитв.
Лаура не осмелилась нарушить молчание. Казалось, ее спутник забыл о ее существовании, отдавшись своим мыслям. Барон закрыл глаза, но Лаура знала, что он не спит. Это было лишь средством отдалиться от нее, и она неожиданно почувствовала необъяснимую досаду. Ей почудилось, что ее оттолкнули в темноту от теплого и яркого пламени камина! Неужели это ощущение возникло вследствие длительного пребывания наедине с этим человеком, от которого она слышала только советы и наставления, с кем порой подолгу говорила. Но эти разговоры были любезными, приятными, даже веселыми и касались только ее личных успехов в превращении в новую женщину. А сейчас Лаура сгорала от желания побольше узнать об этом человеке. Даже Мария, всей душой любившая де Баца, как догадалась Лаура, рассказала ей только то, что барон сам счел нужным сообщить своей новой протеже. И в самом деле, зачем марионетке, которая может сломаться в любой день, постигать истинное «я» того, кто дергает ее за веревочки?
В Шалоне, напоминавшем вымокший муравейник из-за того, что здесь расположился лагерь для добровольцев, останавливающихся перед тем, как отправиться в войска, оказалось трудно раздобыть лошадей. Обычно из Шалона в Сент-Мену, Верден и Мец ходил дилижанс, но теперь его отменили. Король Пруссии по-прежнему занимал Верден. Говорили, что Дюмурье в Сент-Мену.
— Вам туда не добраться, — сказал барону человек, проверявший их паспорта. — Ходят слухи, что пруссакам удалось войти в одно из ущелий Аргонны и что они движутся к парижской дороге, чтобы ее перекрыть.
— Наступающая армия несет с собой большие неприятности. Вам ничего больше не известно?
— Их фуражиров видели около Сюиппа, но, возможно, они чуть подальше. Они могут вам преградить путь…
— Но мне обязательно надо добраться до генерала Дюмурье!
— Тогда скажу лишь одно — желаю удачи!
Не без труда и не без помощи золота, которое буквально сметало все препятствия на пути, де Бацу удалось раздобыть свежую упряжку. Казалось, двенадцать часов под проливным дождем ничуть не повлияли на силы Бире-Тиссо, который не позволил Питу сменить его. Надвинув шляпу по самые брови, завернувшись в клеенчатую накидку, он все время оставался в прекрасном расположении духа и прогонял усталость, распевая песни вместе с Питу.
Новость о том, что прусские войска могут быть намного ближе, чем он предполагал, зажгла веселые искры в глазах барона.
— Остается только узнать, где они на самом деле, — прошептал он Лауре, помогая ей снова сесть в карету, после того как она немного согрелась и поела горячего супа в общем зале.
Все выяснилось очень быстро. Когда около пяти часов карета въехала на станцию в Пон-де-Сом-Вель, там царила атмосфера конца света. Вместо обычной суеты конюхов, лакеев и слуг под навесом, где меняли лошадей, они увидели бегущего к ним начальника почтовой станции. Он перепрыгивал через лужи, прикрывая голову от дождя старым джутовым мешком.
— Если хотите остановиться на ночь, добро пожаловать! Но лошадей на смену нет! Их у меня уже не осталось!
— И что ты с ними сделал? — поинтересовался Бире-Тиссо. — Ты их съел?
— Нет, я их спрятал, чтобы не украли пруссаки!
Они-то моих лошадок наверняка зажарят. Люди в Аргонне не оставили им ничего съестного.
— Неужели они так близко? — спросил де Бац.
— В четырех лье к северу! А может, и того меньше! Здесь видели людей из Мирокура, они бегут впереди них…
— Скажи нам, гражданин, не знаешь ли ты случайно, где сейчас генерал Дюмурье? Я еду к нему…
— Он в Сент-Мену, но между ним и тобой, друг, находится генерал Келлерман со своими войсками. Он сам должен быть в Дампьере, а один из его полковников в Орбевале, и он собирается двигаться в Вальми.
Если так и есть на самом деле, то можешь не сомневаться — очень скоро наши схватятся с пруссаками.
В любом случае между тобой и Дюмурье стоит генерал Келлерман, и я бы страшно удивился, если бы он тебя пропустил! А ты к тому же еще и иностранец, так Дюмурье вообще может тебя повесить как шпиона, если ты до него и доберешься!
— Но у меня же приказ Национального собрания! С какой стати ему меня вешать?
— Я говорю то, что знаю… И потом, послушай моего совета, тебе лучше оставить здесь ту даму, что едет с тобой…
— Об этом не может быть и речи. — Барон заговорил шепотом:
— Она и есть мое особое задание. Это подруга генерала Дюмурье. Гражданка чуть не сходит с ума при мысли, что его могут убить, а она даже не поцелует его напоследок.
— Все женщины, отправившие своих мужчин воевать, думают так же! Вот было бы дело, если бы все они явились на фронт!
— Согласен, но дело в том, что генерал в нее влюблен! В Париже считают, что ее присутствие подбодрит Дюмурье. В последнее время он что-то совсем раскис.
— В конце концов, это его личное дело. Попытайся до него добраться!
— Благодарю, но если я пойду пешком, то не скоро доберусь. Ты уверен, что у тебя не найдется лошадей для нации?
Начальник станции задумался, поглядывая на золотую монету, поблескивавшую в пальцах путешественника.
— Если судьба нации зависит от задницы хорошенькой женщины, я не могу тебе отказать, — с громким смехом ответил он наконец. — Подожди немного, я пришлю мальчишку, чтобы выпряг лошадей. Правда, он у нас колченогий, но других у меня не осталось. Остальные ушли воевать. Не зайдете ли на минуту?
Мужчина явно сгорал от желания рассмотреть хорошенько «подругу» генерала Дюмурье. Бац отказался.
— Нет, мы не можем терять времени. Поторопись, прошу тебя! Я расскажу генералу о том, как ты мне помог!
— Вот это было бы здорово! Скажи ему, что меня зовут Ламблен. Я к его услугам. А ты и в самом деле американец?
— Ну конечно, — барон начал нервничать. Человек оказался излишне любопытным, и ему это не нравилось.
— Мне говорили, что они все краснокожие.
— И с перьями на голове? К счастью, не все такие. И уж точно такие не сражаются в армии за свободу нации!
— А что, есть и такие?
— Разумеется. Вы помогли нам обрести свободу, теперь мы помогаем вам стать свободными.
— Вот это истинная правда! Мы братья! — патетически воскликнул начальник станции со слезами на глазах. — Мы должны чокнуться за здоровье братьев!
— Но только по стаканчику! — согласился Бац. Лучше было не возражать. Оставив Лауру под охраной Бире, который помогал перезапрягать лошадей, барон увел с собой Питу. Они выпили по стаканчику очень кислого вина за старый союз братьев по оружию, потом вернулись к карете и принесли с собой кувшинчик для «брата-кучера». Несколько минут спустя, после долгого прощания, они все-таки выехали со станции. Дождь все еще шел, но уже не такой сильный. Лаура подумала, что он похож на мелкий, моросящий дождь Бретани.
— Что вы сказали этому человеку? — поинтересовалась она некоторое время спустя. — Мне показалось, что у вас был весьма занимательный разговор. Разумеется, я слышала не все…
— Я ему сказал, что вы любовница генерала Дюмурье и что вы ему необходимы для поднятия боевого духа.
— Ах, так вот почему он говорил о… — Лаура смущенно умолкла.
— Заднице? Да, моя дорогая. Не стоит бояться слов. С их помощью можно горы свернуть, если уметь ими правильно Пользоваться. Например, можно раздобыть лошадей в совершенно пустынном месте под проливным дождем. Но вы еще и не такое услышите.
Ореховые глаза искрились весельем. Бац взял руку молодой женщины и нагнулся, чтобы поцеловать ее. Он долго держал ее пальцы в своих, потом отпустил, и Лауре показалось, что в карете вдруг стало холоднее. Руки Жана были такими сильными, такими горячими…
В окошке, через которое сидящие в карете разговаривали с кучером, показалась голова Питу.
— Куда мы едем? — спросил он.
— Пока прямо. Приблизительно в одном лье отсюда, в Тиллуа, надо свернуть налево и двигаться дальше на север. Перед этим вам надо будет сменить вашу форму гвардейца на наряд менее оскорбительный для прусских глаз.
— Это легко! Достаточно поменять куртку и шляпу. Я все сделаю на ходу, не стоит ради этого останавливаться.
И в самом деле Питу мгновенно переоделся. К тому моменту, когда карета свернула с главной дороги, на козлах рядом с Бире сидел человек в ничем не примечательной одежде. Форма гвардейца была спрятана в сундук под сиденьем кучера. Правда, журналисту пришлось проявить при этом незаурядные акробатические способности.
Но все было уже в порядке, когда совершенно неожиданно, намного быстрее, чем они ожидали, из тумана надвигающихся сумерек выехали всадники. Это были драгуны из Байройетского полка, отличные солдаты, правда, лишь в благоприятное время года. Их эффектная бледно-голубая форма с серебряной отдел-I кой весьма пострадала от непогоды. Они окружили карету, которую Бире немедленно остановил по приказу Баца. Барон был очень рад, что они так быстро нашли то, что искали.
— Wer da?( Кто вы такие? (нем.)) — спросил офицер, командовавший отрядом.
— Wir sind Franzosen, — немедленно ответили ему. — Der Baron von Batz und eine Freundin. Wir wollen Seine Hoheit der Herzog von Brunswick begegnen. Sehr dringend! (Мы французы. Барон де Бац и его подруга. Мы хотели бы видеть его высочество герцога Брауншвейгского. Очень срочно!) Как и вся немецкая аристократия, офицер, представившийся как обер-лейтенант фон Дерфлингер, говорил по-французски. Но внешность путешественника и его одежда показались офицеру подозрительными, и он предпочел вести не слишком вежливый допрос на своем родном языке. Но он напрасно старался. Барон де Бац оказался крепким орешком. Барон дал офицеру понять, что если его, тайного посланника французского короля, немедленно не отведут к герцогу, то последствия могут быть катастрофическими для всех. Он велел офицеру вести его к герцогу и добился своего, но только благодаря врожденному у германских народов уважению к тем, кто обладает правом говорить решительно и безапелляционно.
Четверо всадников окружили карету, и кортеж тронулся по, залитой дождем дороге. По пути им встречались солдаты на марше, чуть дальше они увидели огромный лагерь. Лошади были собраны под деревьями, где солдаты натягивали нечто вроде навеса, чтобы укрыть от дождя несчастных животных. Еще дальше колеи на дороге стали глубже, и путешественники увидели пушки, которые устанавливали в боевом порядке. Карету качало, как лодку на крутых волнах, что стало настоящим испытанием для здоровяка Бире. Сидящих в карете неумолимо трясло.
— Я бы с большей радостью прошлась пешком, — простонала Лаура, мучившаяся от приступа тошноты.
— Я бы тоже с удовольствием прогулялся, но в каком виде мы предстанем перед герцогом? Заляпанные грязью по самые уши? В любом случае то, что мы видим, не стоит и ломаного гроша. Войска всего лишь готовятся к сражению.
Наконец этот кошмар закончился. Карета въехала в деревню, из которой ушли все жители, а их места заняли солдаты, которые грабили дома и собирали все, что попадалось съестного и годилось на растопку костра. На маленькой площади у церкви с небольшой колокольней расположилась таверна, название которой на скрипучей вывеске невозможно было прочитать — буквы размыло потоками дождя. Казалось, именно здесь собрались офицеры в мундирах разных цветов, — из-за грязи их невозможно было различить, — в треуголках с потрепанными перьями и высоких касках с медной пластиной спереди.
Дерфлингер, пролаяв какое-то приказание своим солдатам насчет экипажа, который они охраняли, направился к таверне и вошел внутрь, сказав что-то часовым у входа. Через некоторое время он вернулся и отдал приказ отвезти карету вместе с путешественниками в полуразрушенный амбар. А так как несговорчивый Бац потребовал объяснений, ему ответили, что у герцога Брауншвейгского нет времени встретиться с ним сегодня вечером, и поэтому он сам, его люди и его лошади должны довольствоваться этим укрытием до тех пор, пока принц соблаговолит их принять.
— Герцог в таверне? — требовательно спросил Бац.
— С королем Фридрихом Вильгельмом. Возможно, мы очень скоро сразимся с противником. Так что оставайтесь здесь и сохраняйте спокойствие! Я дам вам охрану, чтобы вас никто не тронул. Даже для дамы я не могу сделать большего. Ах да, совсем забыл, дайте мне ваши паспорта!
Им пришлось подчиниться.
— Как называется это место? — спросил барон.
— Сом-Турб. Подходящее название, не правда ли? (Название места можно перевести как «Сборище подонков» (Прим, пер.)) Им пришлось довольствоваться тем, что им предлагали, то есть практически ничем. Ворота амбара оказались недостаточно высокими, и карета не смогла в него въехать. Тогда Бире выпряг лошадей, чтобы укрыть от дождя хотя бы их, и начал вместе с Питу вытирать их пучками сухой соломы, которую они нашли в той части амбара, где была цела крыша. А барон вместе с Лаурой принялись подыскивать место для ночлега.
— Полагаю, вам придется сегодня ночью довольствоваться покрывалом и соломой, — заметил де Бац. — Если, конечно, вы не захотите спать в карете. Слава богу, что у нас еще осталась еда.
— Солома меня вполне устроит. Поверьте мне, это будет куда лучше, чем в тюрьме Форс. Я умираю от усталости. И даже есть не хочу. Спать, больше мне ничего не нужно.
Все устроились как смогли — Бире-Тиссо с лошадьми в нескольких шагах от молодой женщины, Питу в карете, которую он не решился бросить, несмотря на обещанную Дерфлингером охрану. А барон, подкрепившись хлебом и сыром, собрался выйти и посмотреть окрестности.
— В такую погоду? — запротестовала Луара, испуганная настоящим ливнем, с силой забарабанившим вдруг по крыше. Моросящий дождь превратился в ливень.
— Я все равно уже вымок, моя дорогая. Немного больше воды или немного меньше…
Но он не успел выйти из амбара. На пороге появился Дерфлингер.
— Идемте! Его высочество желает вас видеть!
— Это самая лучшая новость, — ответил де Бац. На его лице снова появилась улыбка. — Не стоит заставлять его высочество ждать!
Как только наступило время действовать, к Бацу немедленно вернулось хорошее настроение. Спустя несколько минут он вошел в зал таверны, где было жарко, как в аду, благодаря огромному количеству дров, горящих в камине, и невыносимо воняло кислым вином, потом, грязью и мокрой шерстью. В зале находилось всего два человека, но оба они были такого огромного роста, что, казалось, заполняли собой зал целиком. Де Бац вдруг ощутил себя Гулливером в стране Великанов. Присутствующих он узнал с первого взгляда.
Один из гигантов, в зеленой форме с красными отворотами, ходивший из угла в угол, сложив руки за спиной, был тем, к кому он ехал, герцогом Брауншвейгским. Второй, еще выше ростом и крупнее, сидел у камина и сушил промокшие сапоги. Это был Фридрих Вильгельм II, король Пруссии. Они с герцогом были приблизительно одного возраста — около пятидесяти, — но если тридцать пять лет военной славы окружали сияющим ореолом правящего герцога Брауншвейгского-Люнебургского и при этом он слыл человеком элегантным, начитанным и даже философом, то от его сюзерена, напоминавшего сложением швейцарского гвардейца, исходило ощущение грубой силы. Фридрих Вильгельм был человеком тщеславным и вспыльчивым. Он мечтал только об одном — с победой войти в Париж и сравняться в славе со своим покойным дядей Фридрихом II Великим! Но говорили, что король Пруссии суеверен, излишне доверчив и принадлежит к религиозно-мистическому обществу розенкрейцеров. А это явно мешало ему достичь его идеала. Король Пруссии даже не повернул головы, когда де Бац вошел в комнату и приветствовал его. А герцог Брауншвейгский внимательно посмотрел на вошедшего.
— Вы заявляете, что вы барон де Бац, посланец несчастного короля Франции. Но в паспортах написано совсем другое, — проговорил он, указывая на разложенные на столе бумаги. — И должен признаться, что вы совсем не похожи на французского аристократа…
Герцог легко и почти без акцента изъяснялся по-французски. Де Бац улыбнулся, сдернул с головы парик, избавился от каучуковых шариков, менявших форму его лица и носа, и вновь поклонился:
— И все-таки это я. Говорят, что ваше высочество отличается отличной памятью на лица. Возможно, ваше высочество вспомнит, что мы уже встречались в самом начале революции у принца Нассау-Зигена. Ваше высочество оказало мне честь, сыграв со мной партию в шахматы…
Мрачное лицо герцога просветлело.
— Да! Партию, которую вы выиграли! Следовательно, это и в самом деле вы, но к чему этот маскарад и этот ложный паспорт? Американский врач, к тому же путешествующий с женщиной! Что за глупость!
— Я преследовал только одну цель — встретиться с вашим высочеством. Для этого все средства были хороши. Американцы занимают в сознании французов особое место. А моя спутница якобы ехала на фронт к своему тяжело раненному жениху.
— Во французских войсках и в самом деле есть американцы?
— И немало. Это ветераны войны за независимость.
— Кучка негодяев! — прорычал король Пруссии, не вынимая трубки изо рта. — Там есть даже испанец, некий Миранда.
— Миранда не испанец, сир, он из Перу. Это другая часть Америки…
Фридрих Вильгельм отмахнулся от уточнения раздраженным жестом.
— Какое это имеет значение! Лучше спросите у него, герцог, на какие позиции отошла армия этих голодранцев, отступающая к Парижу. Ведь он должен был проезжать там.
— Но я не видел никакой армии, и если ваше величество так отзывается о французской армии, то осмелюсь напомнить, что она состоит из частей бывшей королевской армии и в ней сражается герцог Шартрский. Что же касается лагеря в Шалоне, где собирают новобранцев и обучают их, то он никак не может называться армией.
— Это невозможно! — нетерпеливо воскликнул герцог Брауншвейгский. — По нашим сведениям, генерал Дюмурье отступает к Парижу, чтобы оборонять столицу.
— Это неверные сведения, — уверенно заявил барон. — Дюмурье, если верить слухам, собранным мной по дороге, находится в Сент-Мену. И начальник почтовой станции в Пон-де-Сом-Вель, где мы меняли лошадей сегодня вечером, просил нас заверить генерала в его безоговорочной преданности. Дорога на Париж свободна!
Король мгновенно встал, отодвинул ногой табурет и отбросил в сторону трубку. На закопченном потолке таверны его тень напоминала вставшего на задние лапы огромного медведя.
— Что я вам говорил? Я оказался прав! Дорога свободна, вы слышали это, герцог? Нам необходимо завтра же выступить и идти вперед, чтобы заставить этих каналий заплатить за свои преступления!
— Прежде всего, сир, необходимо освободить короля Людовика и его семью. Их держат в Тампле, и им угрожает смертельная опасность, уверяю вас. Начались разговоры о процессе над королем. Некоторые отчаянные головы мечтают об эшафоте.
Суровое лицо генералиссимуса стало еще мрачнее.
— Опасность не может быть настолько серьезной! Мы не можем углубляться еще дальше в провинцию Шампань. Мы сейчас слишком слабы…
— Располагая армией в шестьдесят тысяч человек? Вы шутите?
— Да, у нас шестьдесят тысяч солдат, но видели бы вы, в каком они состоянии. Уже многие недели льет дождь. Резко похолодало, а они в летней форме, потому что в августе никто не надевает зимнюю форму. Их косит болезнь, в лагерях стоит вонь от кровавого поноса. Нельзя сражаться, ведя в бой армию призраков. Здесь мы наконец нашли провиант. Подождем хотя бы прихода австрийцев Клерфайта, которым еще надо пройти через Аргонну, и эмигрантов графа д'Артуа, которые идут следом за ними.
— Чтобы император Австрии стяжал всю славу в одиночку? Об этом не может быть и речи. Я хочу первым войти в Париж. А наши солдаты, даже слабые, прежде всего солдаты! Они найдут нужные силы.
— Сир, — снова заговорил герцог Брауншвейгский, — позвольте мне настоять на своем. Это в наших общих интересах. Если Дюмурье стоит в Сент-Мену и контролирует ущелья в Аргонне, то мы будем отрезаны от наших тылов и окажемся между двух огней. Поверьте мне, Париж будет обороняться. Неужели вы желаете видеть, как падет ваш последний солдат?
— Чушь! Один прусский солдат стоит десяти французских, и я, их король, хочу, чтобы они шли вперед! Они добьются победы!
— Сир, вы доверили мне ведение войны. Я генералиссимус.
— А я король! Завтра же мы пойдем вперед к дороге на Париж! И отрежем Дюмурье от его тылов! А, вы все еще здесь?
Последняя фраза относилась, разумеется, к де Бацу, который с тревогой слушал словесный поединок двух гигантов. До этой минуты он полагал, что король и герцог единодушны. И вот герцог вдруг не желает двигаться вперед. Барон спрашивал себя, какую роль в этом странном поведении сыграли бриллианты короля Франции? Герцог их, несомненно, получил. Но надо было отвечать королю Пруссии.
— Ваше величество не позволили мне уйти, — с поклоном ответил он.
— Но вы согласны со мной? Мы должны идти на Париж?
— Надо как можно скорее освободить короля…
— Ради этого вы ехали ко мне? — спросил герцог Брауншвейгский.
— Ради этого… И есть кое-что еще, но это может подождать, ваше высочество!
— Тогда уходите! Если мы выступим на заре, мой адъютант, полковник фон Массенбах, проследит за тем, чтобы вы последовали за нами. И где мы бы ни оказались, завтра вечером мы с вами увидимся. С вами и вашей спутницей!
Больше добавить было нечего. Де Бац откланялся и пошел за офицером, вошедшим в тот момент, когда герцог назвал его имя. Когда они выходили, на них буквально налетел мужчина в гражданской одежде. Его костюм был безупречен, если не считать нескольких капель грязи на сапогах, чего при такой погоде невозможно было избежать. Своей чистотой и ухоженностью мужчина резко выделялся на фоне окружающих его прусских офицеров. Не обращая внимания на барона, он бросился к фон Массенбаху, который оказался на полголовы выше незнакомца.
— Сообщите герцогу Брауншвейгскому, что я должен немедленно его увидеть! Это очень важно. Речь идет о тех людях, что приехали в карете, которая стоит на другой стороне площади. Я могу поклясться, что их прислала Коммуна Парижа!
— Не клянитесь, сударь, вы раскаетесь в этом. Это моя карета, — сухо ответил ему де Бац.
— Вы можете назвать себя?
— Только после того, как вы скажете мне свое имя!
— А почему бы и нет? Я маркиз де Понталек, особый эмиссар монсеньора регента Франции!
В глазах барона загорелись искры гнева.
— Регента? Не слишком ли вы торопитесь? Насколько мне известно, король еще жив!
— Не сомневаюсь, что это ненадолго. Этому несчастному королевству нужен настоящий хозяин. Мы бы никогда не оказались в таком положении, если бы граф Прованский был старшим братом! Но вы мне так и не сказали, кто вы такой.
— Я барон де Бац, особый эмиссар его величества короля Франции и Наварры Людовика XVI!
Сколько презрения, сколько вызова прозвучало в этих словах! Де Бац смотрел прямо в глаза человеку, которого никогда не видел раньше, мужу, решившемуся на все, чтобы убить свою жену. Приезд маркиза оказался самым худшим, что могло произойти с бедной Лаурой. Если маркиз ее узнает, он разрушит то хрупкое душевное равновесие, которое, далось несчастной женщине с таким трудом. Существовало только одно решение, и Бац размышлял, как ему, привести план в исполнение, когда де Понталек сыграл ему на руку, рассмеявшись в ответ:
— Очень звучные титулы! Недолго же вам их носить, сударь!
— Возможно, это так, но вам не удастся прожить настолько долго, чтобы узнать об этом. — И он молниеносным движением дважды ударил Жосса по лицу. Тот побагровел и заорал:
— Ничтожество! Вы мне за это ответите!
На лице де Баца засияла лукавая и дерзкая улыбка.
— Но именно этого я и хочу, милейший! Не соблаговолит ли полковник фон Массенбах одолжить мне свою шпагу?
Адъютант герцога Брауншвейгского безучастно наблюдал за словесной перепалкой. Он уже привык, что французы все время ссорятся. Одним разом больше, одним меньше, какая разница? Но полковнику сразу не понравился маркиз де Понталек, все время ссылавшийся на своего хозяина. Второй француз показался ему симпатичнее. Поэтому он вытащил шпагу из ножен и протянул ее барону со словами:
— Я уверен, что вы с честью используете ее, герр барон. Но подождите немного. Я должен предупредить его высочество и узнать, разрешит ли он вам драться в его лагере. Но, — добавил фон Массенбах с улыбкой, — я буду очень удивлен, если его высочество вам откажет!




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Великолепная маркиза - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

Часть II

Глава 6Глава 7Глава 8

Часть III

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13От автора

Ваши комментарии
к роману Великолепная маркиза - Бенцони Жюльетта



Еще не читала.
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаМарина
21.10.2010, 20.22





Роман очень интересный, захватывает, но осталось ощущение, что он не закончен...продолжение есть?
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаНаталья
7.11.2011, 13.10





а продолжение вроде как графиня тьмы...
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаИВС
8.01.2012, 21.08





А ВТОРАЯ ЧАСТЬ ЭТО КРОВАВАЯ МЕССА
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаИВС
8.01.2012, 23.04





с моей любовью к историческим романам я смогла осилить лишь половину. одна война и революция. толстой отдыхает! на тройку
Великолепная маркиза - Бенцони Жюльеттаольга
23.02.2012, 0.20





вы ебланки
Великолепная маркиза - Бенцони Жюльеттатакая же шлюха как и вы
31.08.2012, 14.27





Не понравилось. Примитивно. Складывается впечатление, что автор совсем не изучал историю Французкой революции, а писал наобум, что в голову взбредет.
Великолепная маркиза - Бенцони Жюльеттавиктория
26.09.2012, 14.18





Как всегда у Бенцони тщательно прописана историческая канва романа. Полезно почитать в плане отдохновения от любовных дел. Надо читать продолжение "Кровавая Месса".
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаВ.З.,66л.
3.03.2014, 10.18





Сюжет интересный, но а любви здесь нет и речи, тут говориться о чести , преданности королю, предательстве... но не о настоящей любви ради чего читают любовные романы.
Великолепная маркиза - Бенцони ЖюльеттаМилена
7.05.2014, 14.21








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100