Читать онлайн , автора - , Раздел - 7. СТРАННОЕ РОЖДЕНИЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

7. СТРАННОЕ РОЖДЕНИЕ

Когда в конце октября королевский двор покинул Фонтенбло, чтобы перезимовать в Лувре, Сильви де Фонсом вздохнула с облегчением. С весны прошлого года двор только и делал, что перебирался из Лувр в Венсенн, из Венсенна в Сен-Жермен, из Сен-Жермена в Компьен, наконец в Фонтенбло. Более-менее длительна остановка была сделана в мае в Версале, где Людовик ХIV затеял возведение самого величественного дворца на свете. В парке небольшого замка, построенного его отцом, начал устраивать празднества. Самое пышное из них именовалось «Забавы волшебного острова», шесть дней кряду молодой монарх доказывал свое пристрастие к пышности. Там же, увы, ярко вспыхнула его страсть к Луизе де Лавальер, родившей от него ребенка.
Разумеется, робкая девушка, влюбленная в короля по уши, рожала тайно, в домике неподалеку от Лувра, и ее сын, названный чужим именем, не жил при дворе. Разумеется, героическая Лавальер вернулась в свиту Мадам, чьей фрейлиной не переставала быть, хотя та ее ненавидела, уже спустя несколько часов после родов; однако король не скрывал свою радость. Радость эта была едва ли меньше, чем та, что охватила его осенью «1661 года, когда на свет появился наследник, великий дофин. Кстати, через пять месяцев после разрешения от бремени королевы и через девять после завершения знаменитого лета в Фонтенбло, где король и его невестка не скрывали взаимной симпатии и почти не расставались, Мадам произвела на свет девочку, не испытав по этому поводу никакой радости, в отчаянии она кричала, что плод надо утопить в реке… После этого самые завзятые скептики расстались с последними сомнениями, что участие Людовика XIV было здесь гораздо большим, нежели вклад Месье, и что король — не только сильный государственный деятель, но и могучий производитель потомства.
После этого Мария-Терезия успела родить дочь, умершую во младенчестве, и снова ждала ребенка, который должен был народиться к Рождеству. Лавальер предстояло разрешиться от бремени немногим позже, в начале следующего года, так что придворные знатоки, сбитые с толку этой лавиной деторождения. Уже путались в отцах, хоть и забавлялись от души всей ситуацией.
Зато Марии-Терезии было не до забав. Бедняжка недолго пребывала в неведении насчет супружеских измен короля и сильно горевала. Горе ее было до того заметным, что королева-мать не знала уже, как ее утешить. У госпожи де Фонсом тоже опускались руки, королева охотно делилась с ней своими бедами и как-то раз, завидев Лавальер, торопившуюся у нее на глазах на вечернюю трапезу к графине де Суассон, прошептала ей на ухо:
— Вот эту, с бриллиантовыми серьгами в ушах, любит король…
Привычная к полумраку испанского двора, где к монархам относились как к божествам, Мария-Терезия мучилась от вечных сквозняков французских жилых покоев, где шмыгали все, кому не лень…
Горе королевы удручало Сильви. Ей трудно было смириться с мыслью, что «христианнейший король», бывший некогда ее благодарным учеником, превратился, получив неограниченную власть, в восточного султана, окружившего себя гаремом и манящего платочком то одну, то другую наложницу, подчиняясь своим мимолетным фантазиям. Пребывание при дворе доставляло ей все меньше удовольствия, она уже задыхалась, не находя прежнего дружеского расположения, которое прежде так ценила.
Ее крайне удручало бесконечное судилище над Никола Фуке, настолько предвзятое, что даже простой люд, сначала проявлявший к бывшему министру финансов неприкрытую враждебность, все заметнее менял свое отношение и уже был готов видеть в Фуке мученика, а в Кольбере — палача, главного героя яростных пасквилей. Суд над Фуке лишил Сильви не только самого Никола, но и многих людей, которых она любила, жены подсудимого, госпожи дю Плесси-Бельер, детей и братьев министра, рассеявшихся по стране. Держалась только его мать, чрезвычайно суровая женщина, с которой Сильви виделась нечасто. Не хватало ей и д'Артаньяна, которого уже три года не видела не только она, но и его жена и подчиненные-мушкетеры, так как король именно ему повелел неусыпно сторожить подсудимого в башне Бастилии…
Кроме того — хотя какое это имело значение? — маршал Грамон, бывший до ареста Фуке одним из самых настойчивых ее поклонников, теперь, сталкиваясь с ней при дворе, делал вид, что не замечает ее. Став генерал-полковником, он старался сохранить высочайшее благоволение и сторонился Сильви, не скрывавшей своего сострадания к заключенному.
Как всегда, собирала свою жатву смерть. Она унесла Элизабет де Вандом, герцогиню де Немур, подругу детства, почти что сестру Сильви, погибшую от оспы как раз тогда, когда двор наслаждался в Версале «Забавами волшебного острова». Сильви было запрещено навещать умирающую из опасения распространения заразы. Только мать Элизабет, герцогиня де Вандом, не боявшаяся ничего, а уж смерти — подавно, до последней минуты хлопотала над несчастной. Под стать ей оказался молодой Пеглен, ставший после смерти своего отца графом де Лозеном, не обращая внимания на запреты, он приходил подбодрить умирающую, которую раньше прочил себе в тещи. Кончилось это жаром и длительным недугом, однако молодой граф не раскаивался, что отдал долг женщине, которую искренне уважал.
Тем временем о его женитьбе на какой-нибудь из «малышек Немур», сходивших прежде по нему с ума, больше не шло речи, старшая вышла замуж за герцога Савойского, а младшую сватали за короля Португалии, которого с решительностью, стоившей ей новой ссылки в Сен-Фаржо, отвергла Мадемуазель. Отъезд последней стал для Сильви еще одним ударом. Впрочем, хоть Лозену и пришлось отказаться от мечты жениться на Мари де Фонсом, лихость, с которой ее дочь отвергла этого жениха, вынудила Сильви его утешать, что стало началом приятельских, а зачастую забавных отношений между несостоявшимися тещей и зятем.
Наконец по весне Сильви пришлось отказаться от компании Сюзанны де Навай, которая лишилась места при дворе после смешной истории, поставившей под сомнение достоинство короля и позволившей лишний раз убедиться в его злопамятности.
Произошла эта история в замке Сен-Жермен, где, продолжая пылать страстью к Лавальер и усердствовать ночами на ложе своей жены, король умудрился возжелать еще и мадемуазель де Ла Мот-Уданкур, одну из самых красивых придворных Марии-Терезии. Он ухаживал за ней настолько неприкрыто, что госпожа де Навай в силу своих обязанностей при дворе сочла возможным слегка, совсем чуть-чуть, попенять молодому кавалеру, намекнув, что любовниц лучше подбирать не среди окружения жены. Людовик принял выговор как должное, но уже следующей ночью, вместо того чтобы проникнуть в спальню возлюбленной обычным путем, забрался, уподобившись мартовскому коту. на крышу замка, чтобы воспользоваться слуховым окном. Узнав об этом, герцогиня де Навай распорядилась установить на крыше решетки. С наступлением темноты король, попробовав повторить давешний подвиг, был вынужден вернуться не солоно хлебавши и в сильном раздражении. Не посмев дать волю своей ярости и покарать смелую женщину, Людовик затаил обиду и стал ждать подходящего случая для мести. Таковой вскоре представился.
Король перехватил поддельное письмо испанского короля, предназначенное для Марии-Терезии и описывавшее роман ее мужа с Лавальер. Сочинили письмо графиня де Суассон, ее любовник граф де Вард и граф де Гиш, любовник Мадам. Подброшено оно было так небрежно, что попало не к королеве, а к ее служанке Молине, а та, ничего не сказав госпоже, побежала прямиком к королю. Гнев того был тем сильнее, что найти виноватых не представлялось возможности. Поскольку история с решетками еще была свежа в памяти, госпожа де Суассон, верная своей змеиной натуре, нашептала своему бывшему возлюбленному, что вдохновительницей письма вполне могла стать главная фрейлина королевы…
Обрадовавшись подвернувшейся возможности отомстить, Людовик счел, что поиск виновных увенчался успехом. В тот же вечер супругам де Навай было велено удалиться в родной Беарн без надежды на скорое возвращение. Королева-мать встретила решение сына гневно.
— Вы уже караете за добропорядочность? — вскричала она.
С этого началась размолвка матери и сына, продлившаяся, впрочем, недолго, Людовик просил у матери прощения, даже всплакнул, хоть и настаивал, что «не властен над своими страстями» и что всем, в том числе матери, лучше с этим смириться.
Сильви проводила подругу, печалясь тем сильнее, что теперь главной фрейлиной становилась бывшая маркиза, ныне герцогиня де Монтазье (новый титул объяснялся военными подвигами ее мужа), которую она недолюбливала. Прежде герцогиня звалась Жюли д'Анжен; она была дочеръю не менее знаменитой маркизы де Рамбуйе, королевы жеманства; Монтазье удалось завоевать ее после многолетней осады и посвящения ей сборника иллюстрированных виршей собственного сочинения под названием «Гирлянда Жюли». Красавица вышла замуж только в тридцать восемь лет, побив все рекорды сохранения девственности. Этой неординарной особе король доверил дела «Детей Франции», в тот момент представленных одним дофином. В действительности в ее ведение входили и дела королевы. Герцогиня быстро проявила свои способности, попытавшись заставить королеву смириться с романом короля и Лавальер; бедняжка королева в ответ твердила одно:
— Я его люблю, люблю, люблю…
— Раз так, вы должны стремиться делать ему приятное и не возражать против его увлечений. Любовные приключения мужчины обычно скоротечны…
— Вольно вам так говорить, мадам, когда эта особа — больше королева, чем я сама! Взять хотя бы все эти праздники…
— Они устраиваются в честь вашего величества и королевы-матери.
— Кому вы это говорите? — вскричала Мария-Терезия, вовсе не бывшая, вопреки распространенному убеждению, дурочкой. — Поэты слагают в ее честь стихи, все намеки, все славословия посвящены ей одной, тогда как мы, королевы, вынуждены все это наблюдать… и смиряться.
— Напрасно ваше величество так расстраивается. Король не любит слез. Он с большей радостью вернется к вашему величеству, если вы будете излучать радость, даже кокетство, а на его избранниц взирать снисходительно. Поступайте согласно опыту, давно накопленному в мире!
Сильви не выдержала этих предательских речей и вмешалась:
— Королева не виновата, что страдает! И никакие доводы разума здесь не помогут…
Тут в покоях королевы появился король, и спор угас, не успев разгореться. Его неожиданный приход так разволновал Марию-Терезию, что у нее пошла носом кровь, что не понравилось королю.
— Кровь? Это ново, раньше, моя дорогая, вы радовали меня только слезами. Подумайте о ребенке, которого носите!
Сказав так, он удалился. Госпожа де Монтазье поспешила за ним следом и что-то зашептала на ухо. Сильви, Молине и юному Набо пришлось долго трудиться, чтобы успокоить королеву. Лучше остальных в этом деле преуспел Набо, он научился поднимать настроение госпожи пением, смехом и причитаниями на не понятном ей, но пленительном наречии. За три года Набо сильно изменился. Теперь это был пятнадцатилетний юноша, прекрасный, как бронзовая статуя. Королева, капризная, как и положено беременной, постоянно требовала его к себе, он стал ей так же необходим, как шоколад, который она поглощала в ужасающих количествах, портя себе зубы. Неудивительно, что его постоянное присутствие, как и присутствие карлицы, раздражало новую главную фрейлину.
— Дойдет до того, что королева произведет на свет какого-нибудь уродца, — твердила она всем, кто согласен был ее слушать. — Лучше убрать от нее все уродливое, способное плохо повлиять на ребенка.
Однако Мария-Терезия не соглашалась расставаться с людьми, напоминающими ей о детстве, проведенном в пропахшем ладаном безмолвии кастильских дворцов. Ее поддерживала в этом упорстве Анна Австрийская, пуская в ход остатки своего влияния.
Старая королева, страдавшая в свои шестьдесят три года от рака груди, сознавала, что близится тяжелое угасание, и готовилась к уходу в мир иной, проводя все больше времени в дорогом ей Валь-де-Грасе или у кармелитов на улице Булуа, куда нередко наведывалась и ее невестка. С королевой-матерью неизменно находилась верная Мотвиль, у нее ежедневно бывал исповедник, отец Монтегю, некогда, в миру, — лорд Монтегю, возлюбленный герцогини де Шеврез. Госпожа де Фонсом, жалевшая страдалицу всей душой, часто сопровождала ее; узы дружбы, связывавшие ее с госпожой де Мотвиль, только крепли. Больная королева с удовольствием принимала женщину, которую по-прежнему с улыбкой звала «моя кошечка».
Вечером после возвращения из Фонтенбло, убедившись, что Мария-Терезия удобно устроилась в своих просторных апартаментах в Лувре, Сильви приказала отвезти ее к Персевалю де Рагнелю, как происходило всегда, когда двор временно находился в Париже. Она любила встречи с крестным, милую атмосферу его дома на улице Турнель; ее собственное жилище на улице Кенкампуа оставалось половину года запертым, а большая часть слуг перебиралась в Фонсом или в Конфлан, которому Сильви отдавала предпочтение. У Персеваля она могла встретить дочь, тянувшуюся к шевалье все больше, а к матери, увы, все меньше.
После ночи в Фонтенбло, когда Мари призналась в любви Франсуа, а в особенности после отъезда брата с человеком, которого она упорно продолжала любить, девушка сильно изменилась. С матерью она виделась, главным образом, во дворце, а если и наведывалась к ней, то только в надежде — чаще тщетной! — узнать «новости о Филиппе», хотя Сильви знала, о ком ей хочется услышать на самом деле.
Уже не испытывая к матери прежней привязанности, любя ее как бы по обязанности, поверхностной и рассеянной любовью, она стала безраздельно преданной Мадам, видела в жизни смысл, только когда находилась при ней, твердила, что согласна жить только в Тюильри или Сен-Клу, и отказывалась от всех претендентов на ее руку и сердце. Лозен всего лишь промелькнул в сонме последних, она быстро дала ему понять, что, отлично зная об его увлечении принцессой Монако, не видит ни малейшего смысла исполнять при нем бесславную роль постоянно обманываемой супруги, к которой предъявляют всего три требования, пополнить поредевшие финансы, нарожать детей и, главное, помалкивать. Однако, вопреки ожиданиям, эта откровенная отповедь не оттолкнула его от Мари, а превратила в ее преданного друга.
— Черт возьми, мадемуазель, такой вы нравитесь мне еще больше! Как же я сожалею о вашем отказе, я с удовольствием взял бы в жены такую умницу, а не только красавицу! Выходит, у вас нет желания стать графиней де Лозен?
— Ни малейшего! Не стану отрицать, не будучи красавцем, вы тем не менее наделены неоспоримым шармом. Увы, на меня он не действует. Но вы не расстраивайтесь, очень многие дамы находят вас неотразимым!
— Неужели вас не устроил бы даже союз двух свободных людей? Я следил бы за респектабельностью, вы подарили бы мне одного-двух наследников и стали бы, удовлетворяя мое тщеславие, уважаемой в свете, знатной дамой…
— Я собираюсь ею стать без вашей помощи. Знайте, что я решила выйти замуж за принца, не меньше!
— Что ж, яснее не скажешь. Как вам будет угодно! — Он улыбнулся своей неподражаемой хищной улыбкой. — Давайте все забудем и станем просто друзьями! Только настоящими — знаете, как дружат мальчишки? Вы состоите при Мадам, я — при короле; похоже, мы можем быть друг другу полезны…
— А вот это меня устроило бы! — просияла Мари. — Не предавайте меня, и я вас не предам.
Так завязалась дружба, которая со временем получила совершенно неожиданное для Мари продолжение.
Оказавшись в библиотеке Персеваля и усевшись напротив него у камина, где потрескивали поленья и откуда доносился упоительный запах печеного картофеля, Сильви долго молчала, наслаждаясь редким покоем, о котором приходится только мечтать в королевских дворцах, где за тобой всегда кто-то подглядывает, где тебя подслушивают, подсиживают, подставляют тебе ножку…
Закрыв глаза и откинув голову на высокую кожаную спинку кресла, Сильви избавлялась от усталости, вызванной переездом, волнением последних мгновений перед отбытием из Фонтенбло, мелкими неудобствами и происшествиями в пути, когда все встречные только к тому и стремятся, чтобы поглазеть на короля. Главный недостаток всякого королевского двора — это придворные; хуже всех были придворные молодого Людовика XIV, губительно действовавшего на подданных своим неисправимым высокомерием. Госпожа де Фонсом предпочитала теперешним прежних, те сохраняли хоть какие-то остатки собственного достоинства. Король усиленно дрессировал свою знать, и это настолько не устраивало Сильви, что она уже задавалась вопросом, долго ли еще сумеет выносить атмосферу, в которой задыхалась. Если бы не бедная королева, такая одинокая, к которой она сильно привязалась и которую жалела, она бы давно попросилась в отставку.
— Видимо, я все-таки сделаю это, — неожиданно произнесла она. — Дождусь, когда королева родит, — и…
Персеваль, склонившийся над книгой, поднял голову и обнаружил, что Сильви не спит, а смотрит на него.
— Удивительно, — отозвался он, — что вы так долго раздумывали. Вы не созданы для придворной жизни с ее ловушками, интригами, хитростями…
— Да, интригами я сыта по горло, но, признаться, мне жаль королеву. К тому же мне хотелось бы позаботиться о будущем своих детей — в этом я нисколько не отличаюсь от других людей, а также разобраться в своих семейных делах, я редко вижу дочь, а с сыном разлучилась уже три года назад. Все, что я от него имею, — это письма, посылаемые мне в редкие моменты, когда флот бросает якоря, Да и они чаще написаны рукой аббата Резини…
— Не пренебрегайте этими письмами. Они рассказывают вам о житье-бытье Филиппа лучше, чем если бы он писал их сам. Ведь он считает своим долгом сообщить вам, что с ним все в порядке, что он обожает господина де Бофора и скучает по матери, вот и все. Мастера пера из него не получится. К тому же сам герцог тоже вам пишет, хоть и, готов признать, нечасто…
Эти слова вызвали у Сильви улыбку.
— Он тоже не виртуоз слова. Когда Франсуа не прибегает к помощи секретаря, его каракули кишат орфографическими ошибками.
— Вас это не должно тревожить. На первом месте должны стоять чувства…
Персеваль ласково улыбнулся, видя, как краснеет Сильви. Он не переставал благодарить бога за сближение этих двух дорогих ему людей, о котором давно мечтал, даже надеялся, что все кончится браком, ведь они были созданы друг для друга и так хорошо друг друга знали и понимали! Приближалось время позаботиться и о Филиппе, рано или поздно он вернется из путешествий и будет нуждаться в официальном покровительстве. Несмотря на то, что Сен-Реми вот уже три года не подавал признаков жизни, а его сообщница скучала от одиночества в провинциальном захолустье, шевалье де Рагнель не верил, что они окончательно избавились от презренного авантюриста. Тот наверняка затаился где-то неподалеку, дожидаясь, чтобы о нем забыли и чтобы тяжкая десница короля, едва его не зацепившая, устала оставаться занесенной над его головой; рано или поздно, если только его не приберет случайная смерть, он наверняка напомнит о себе…
В разговорах с Сильви Персеваль никогда не касался этой темы, предпочитая, чтобы она не мучилась воспоминаниями о самых тяжких мгновениях своей жизни. Скрывал он от крестницы и свежую новость о герцоге, полученную из других источников, Бофор и его люди закрепились в Джиджеле, крепости на алжирском побережье, в честь взятия которой в соборе Парижской Богоматери отслужили 15 августа мессу, но после этого вести о нем перестали поступать, ибо берберы перехватывали у своих берегов всех курьеров.
Судьбе было угодно, чтобы события этого вечера, начавшегося для Сильви так мирно, приняли совершенно другой оборот. Началось все с появления Мари. Сильви и Персеваль уже садились за стол, когда она влетела в дом, как вихрь. Она имела привычку не входить, а вбегать. При ее появлении осень покорно уступила место весенним краскам, так чудесно она смотрелась в своем синем бархате и белом атласе с опушкой из меха горностая. Не замечая мать, она кинулась на шею к Персевалю.
— Я не виделась с вами целую вечность! Как же я соскучилась! О самочувствии не спрашиваю, нынче вы еще моложе, чем всегда…
Не давая ему перевести дух, она засыпала его поцелуями, после чего, развернувшись на каблуках, оказалась нос к носу с Сильви. Встреча с матерью притушила ее радость, как ушат воды, выплеснутый на весело трещавший факел.
— Матушка? Вы здесь? Я не знала, что вы вернулись в Париж.
— А ведь возвращение двора сопровождается оглушительным шумом! — заметил Персеваль, недовольный новым тоном девушки и огорчением Сильви. — Разве Тюильри так уж далеко? Или там все глухие?
— Просто придворные Мадам превратились в нежелательных персон, в парий. С тех пор, как наша принцесса снова забеременела, нас перестали приглашать. «Забавы волшебного острова» тоже были устроены не для нас, Версаля мы не видели… Она говорила это, стоя перед Сильви и даже не пытаясь к ней приблизиться.
— Ты не хочешь меня обнять? — пробормотала мать горестно. Ее состояние не составляло секрета для крестного. Тот уже нахмурил брови, но Мари сама ответила:
— Конечно, хочу.
Она легко прикоснулась губами к щеке Сильви, но увернулась от материнских объятий, сказав:
— Вы выглядите бесподобно, как всегда! Примите мои поздравления. Я пришла за новостями, крестный, — обратилась она к Персевалю. Дети Сильви называли его так же, как их мать, хотя в действительности были крестниками не его, а короля. — Вы получили свежие письма?
— После нашей последней встречи — ни одного, но…
— А вы, мама?
Сильви отошла к полке с книгами, чтобы скрыть слезы, и ответила, не оборачиваясь:
— Разве ты не знаешь, что все письма, отправляемые из-за моря, из предосторожности адресуются шевалье де Рагнелю?
— Знаю, но что же из того? Возможно, у него есть письмо для тебя, о котором он не желает упоминать…
— Что за мысли!
— Зачем же ему ставить меня в известность? Когда любовник пишет письмо своей любов…
Пощечина оборвала ее на полуслове. Нервы сдали не у Сильви, уязвленной в самое сердце словами дочери, а у Персеваля, размахнувшегося от души. Нежная щечка Мари запылала огнем.
— За кого ты меня принимаешь? — крикнул он. — За сводника? Я — шевалье де Рагнель, это обязывает! Что до оскорбления, которое ты только что нанесла родной матери, то ты будешь просить за него прощения. На коленях!
Его худые, но твердые, как сталь, пальцы впились в запястье Мари. Сильви вступилась за дочь:
— Не надо, умоляю! Оставьте ее. Чего стоят слова раскаяния, произнесенные по принуждению? Мне больше хотелось бы узнать, откуда у Мари такие сведения о моей личной жизни.
— Слышала? Отвечай! — Рагнель уже не пытался вывернуть Мари руку, но не отпускал ее. Мари небрежно пожала плечами.
— Я не утверждаю, что моя мать по-прежнему близка с господином де Бофором, но раньше дело обстояло по-другому. Возможно, с тех пор минуло немало времени, но их любовь по-прежнему жива.
— Это не ответ на мой вопрос. Кого ты наслушалась?
Мари неопределенно махнула рукой.
— В Тюильри и Сен-Клу немало осведомленных людей. Они не видят в этом ничего дурного, наоборот, они восхищены…
— Кто?!
— Вы делаете мне больно!
— Будет еще больнее, что бы ни говорила твоя мать, если ты не ответишь толком! В последний раз спрашиваю, кто эти болтуны?
— Граф де Гиш… Шевалье де Лорен… Маркиз де Вард…
Персеваль издал смешок, не предвещавший ничего хорошего.
— Любовник Мадам, любимчик Месье и сообщник госпожи де Суассон в подлом деле подбрасывания подложного испанского письма! Хорошо же ты подбираешь себе Друзей! Поздравляю! Ты предпочитаешь прислушиваться к этому змеиному шипению, к этим злонамеренным шалопаям, которые запачкали свои родовые имена альковными приключениями… А я-то думал, что ты нас любишь…
Он выпустил ее и оттолкнул от себя. Мари упала в кресло, покинутое матерью, и разрыдалась.
Сильви протянула к дочери руку, глядя Персевалю в глаза и мысленно приказывая ему не шевелиться. Какое-то время она молча наблюдала, как дочь проливает слезы. Только когда Мари немного успокоилась, мать сказала Персевалю:
— Вас она любит по-прежнему, в этом нет никаких сомнений, у нее нет никаких причин на вас злиться. Я — Другое дело. Вам отлично известно, что она влюблена в господина де Бофора и считает меня своей соперницей.
Разве я ошибаюсь? — прошипела Мари сквозь слезы.
Я никогда ей не была и не буду. Мари! Мне известно о твоей любви к нему, известно даже больше, чем я подозревала раньше. Ты кажешься себе сильной, а я вспоминаю саму себя в пятнадцать лет, вспоминаю собственные увлечения…
— Когда такое сердце, как мое, отдано мужчине, я над ним уже не властна.
— Придется с этим согласиться. Но послушай, что я тебе скажу, если бы господин де Бофор попросил моей руки, я бы согласилась без тени сомнения.
— Ты отлично знаешь, что он этого никогда не сделает! — крикнула Мари и снова залилась слезами.
Сильви не успела ей ответить, во дворе раздался цокот конских копыт, и Пьеро доложил о приезде посланца королевы.
К огромному изумлению Сильви, перед ней преклонил колена Набо. Чтобы не вызывать удивление у прохожих, он накрылся конской попоной и сменил привычный тюрбан на черную шляпу с широкими полями, которую снял в дверях, обнажив короткие курчавые волосы.
— Королева больна и несчастна. Ей требуется ее верный друг, — сказал Набо по-испански. Он всегда обращался к Сильви на этом языке. Прежде чем подарить его Марии-Терезии, Бофор позаботился, чтобы он выучил испанский язык как родной. Это не мешало ему неплохо изъясняться и по-французски.
— Кто тебя послал?
— Госпожа де Мотвиль. Она приехала вечером…
— Где остальные? Где госпожа де Бетюн, госпожа де Монтазье?
— Бетюн устала и уехала спать. Другая ужинает у фаворитки…
— Кто дал тебе мой адрес?
— Мотвиль.
Деваться было некуда, приходилось возвращаться в Лувр без надежды вырваться оттуда в скором времени. Обреченно вздохнув, Сильви отослала молодого негра обратно, пообещав, что поедет за ним следом, велела Пьеро подготовить ее карету и только тогда повернулась к дочери.
— Если ты не должна возвращаться рано, оставайся здесь. Это пойдет тебе на пользу.
— Я никуда не тороплюсь. Мадам снова чудит, заперлась со своей подругой госпожой де Лафайет и принцессой Монако. Остальные фрейлины давно меня раздражают…
Под «остальными» Мари имела в виду не тех, чьей дружбы вопреки своему желанию лишилась, Монтале, изгнанную после истории с «испанским письмом» и снова наблюдавшую за спокойным течением родной Луары, и Тоней-Шарант, вышедшую замуж. После смерти жениха, маркиза де Нуармутье, погибшего на глупой дуэли вместе с герцогом д'Антеном, она полюбила брата герцога, маркиза де Монтеспана, мужественного воина, богатого предками, но не деньгами, и вышла за него, чтобы вести жизнь, полную страсти и трудностей.
— Постарайтесь задержать ее на ночь, крестный, — прошептала Сильви, обняв Персеваля. — Я не люблю, когда она выходит в город после наступления темноты. Даже карета — не спасение…
Он, желая успокоить, сжал ей руку, после чего Сильви ушла, ни разу больше не взглянув на дочь. Теперь она знала, чем объясняется ее странное поведение, и понимала, что всякая попытка сблизиться, покуда Мари не одумается, только ухудшит положение. Оставалось жить надеждой и уповать на мудрость Персеваля.
Ситуация в Лувре оказалась хуже, чем она предполагала. Сильви думала, что у Марии-Терезии очередное несварение желудка, вызванное, как водится, чрезмерным потреблением шоколада и неумеренной тягой к чесноку, и не ошиблась. Запах в спальне и служанки, чистящие ковры, подтвердили ее опасения, но этим дело не исчерпывалось. Королева возлежала с распущенными волосами, в слезах, и комкала простыни. Все говорило о нервном припадке, прекратить который не удавалось ни Молине, ни ее дочери.
Все тело несчастной, изуродованное огромным животом, корчилось в судорогах. Женщины, столпившиеся в спальне, наблюдали за ней с ужасом, крестились и бормотали молитвы. Что скажет король, если решит, что королева Франции одержима дьяволом? К ней даже боялись позвать врача.
Сильви вспомнила историю с роженицей, которую удалось успокоить фонсомскому костоправу. Она приказала Молине приготовить ванну теплой воды и послать к аптекарю за полынью, чтобы приготовить из нее отвар. Госпожа де Мотвиль, не отходившая от королевы и встретившая появление Сильви с огромным облегчением, должна была выгнать из спальни всех, кому там было нечего делать, и поставить к дверям караул.
Ночью кризис утих и королева забылась, а с ней и Сильви, для которой в одной из комнат поставили кровать, чтобы она могла с комфортом дождаться родов у королевы. Но стоило Сильви скрыться из виду, как королева стала издавать душераздирающие крики. В последующие дни ее ждали еще более страшные мучения.
На следующий день врачи, приглашенные королем, поставили диагноз «трехдневная лихорадка» — вывод, который мог бы сделать любой профан, потому что и слепой увидел бы, что у королевы жар; кроме этого, она жаловалась на боль в ногах. Эскулапы применили универсальный способ лечения — кровопускание, причем крови, как водится, не пожалели. За считанные дни из бедной Марии-Терезии выпустили немало ее благородной испанской крови. Скоро боли в ногах усилились, и акушер Франсуа Буше озабоченно сказал королю:
— Боюсь, королева разродится преждевременно, до Рождества.
Были немедленно приняты необходимые меры. По тогдашним правилам родильная койка, с самого начала беременности прикрепленная к потолку парадной спальни, была опущена, освобождена от чехлов, защищавших ее во время частых переездов, когда ее обязательно брали с собой, и помещена под своеобразный шатер, под которым можно было свободно перемещаться, не тревожа роженицу. Под другим шатром, поменьше, были разложены хирургические инструменты. В момент появления младенца на свет полы шатра раздвигались, чтобы принцы, принцессы и прочие знатные персоны, собравшиеся рядышком, ничего не упустили и в случае чего сами удостоверились, что ребенка не подменили.
Меры оказались своевременными. На рассвете 16 ноября у королевы, у которой уже несколько дней продолжались эпизодические слабые схватки, пошли схватки посерьезнее. Ее перенесли в парадную спальню, куда явился король; королева-мать и так почти все время проводила у постели невестки и, забыв про собственные страдания, пыталась ее утешить. Постепенно рядом с ними появились прочие члены семейства и знать королевства.
Наконец за полчаса до полудня Мария-Терезия, измученная и лишившаяся сил, издала протяжный крик и произвела на свет девочку, облик которой всех удивил. Она была меньше обычного новорожденного младенца, но странно было не это — ведь она родилась на месяц раньше срока, а цвет тельца — не красный, как полагается, а фиолетовый, почти черный. Король был поражен едва ли не больше всех остальных.
— Ребенок не дышит! — провозгласил д'Акен, главный врач короля. Забрав младенца в соседнюю комнату, где перед камином лежала подушечка для оказания первой помощи, он умелым движением пальца освободил носик и ротик от «густых и клейких жидкостей», препятствовавших дыханию, затем, взяв ребенка за ножки, стал шлепать его по попке, пока не добился первого крика. Однако, даже ожив, девочка не приобрела требуемого оттенка.
Ничего страшного, — сказал врач королю, следовавшему за ним по пятам. — Это последствия асфиксии. Кровь в которую не поступает воздух, застаивается и темнеет. Пройдет несколько дней — и все наладится.
— Хочу вам верить…
Как ни доверял король медицине, его тон был не очень воодушевленным, поэтому д'Акен отвел глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он, впрочем, не стал опровергать первого своего заключения, а Людовик предпочел не настаивать. К тому же оба не надеялись, что такой младенец выживет.
В тот же день кормилица в сопровождении крестного отца и матери — принца де Конде и Мадам — понесли девочку в церковь Сен-Жерман-л'Озеруа, королевский приход, где она была окрещена двойным именем — Мария-Анна. Никогда еще ни одно дитя на свете не принимало крещение так плотно запеленатым; кружевной чепчик почти полностью скрывал сморщенное личико, а церковный полумрак удачно препятствовал любопытным убедиться в темном цвете кожи малютки. Поговаривали уже о «черном лохматом чудовище»…
Долго теряться в догадках не пришлось, так как вскоре после разрешения от бремени состояние королевы стало внушать самые серьезные опасения. Конвульсии возобновились и выглядели настолько угрожающими, что король перебрался в спальню своей супруги, о которой уже вслух говорили не иначе, как об умирающей. Он повелел щедро раздавать милостыню бедным и сам молил господа о выздоровлении своей нежной и любящей половины. Видя, что она все больше слабеет, он распорядился о предсмертном причащении.
— Не рано ли, государь? — осмелилась усомниться Сильви, не знавшая, что и подумать обо всем том, что разворачивалось у нее перед глазами.
— Нет. Боюсь, господь ниспослал ей столь жестокие страдания именно для того, чтобы они продлились недолго.
— Увы, — подхватила Анна Австрийская, тоже не отходившая от постели невестки, — теперь нам следует уповать, чтобы королева обрела счастье на небесах, а не продолжала мучиться на этом свете.
Несчастная Мария-Терезия, как плохо ей ни было, оставалась в сознании.
— Я хочу причаститься, но не умереть!.. — пробормотала она. Ее стали убеждать с поспешностью, которую никто из уговаривающих не счел постыдной, что именно так и следует поступить, причем не теряя времени. Это желание как можно быстрее причастить бедную роженицу вызывало у Сильви тяжкие подозрения. Казалось, она присутствовала при попытках поторопить Создателя подсказать Ему скорее призвать на небеса Свое чадо, так разочаровавшее смертных. На сей раз она не стала высказываться и приняла участие в церемонии.
Король, королева-мать и весь двор, освещенные заревом сотен свечей и факелов, приняли причастие вместе с Марией-Терезией, которая пыталась сесть в постели, но отнеслась к происходящему с присущей ей набожностью и самоотречением. Казалось, она смирилась со своей участью, хоть и не желала ее. Тем временем во всех церквах Парижа уже молились за упокой ее души.
— Я с облегчением отдаю себя во власть Создателю, — прошептала Мария-Терезия. — Мне жаль расставаться с жизнью только из-за короля и этой женщины… — И она указала на свою свекровь.
Но, как ни ждала она смерти, последний миг не торопился наступить… Дежуря в очередной раз у изголовья своей королевы вместе с Молиной, госпожа де Фонсом была уведомлена о том, что ее вызывают к воротам Лувра на разговор. Накинув плащ — погода была дождливой и холодной, как зимой, — она спустилась по лестнице и, выйдя из дворца, увидела карету. При ее приближении из кареты вышла пожилая дама, одетая во все черное. Сильви узнала госпожу Фуке, мать своего несчастного друга, единственную из его близких, не отправленную после его арестаизгнание из почтения к ее репутации святой женщины.
Госпожа Фуке поблагодарила Сильви за готовность встретиться и передала ей какой-то сверток, сказав такие слова: — Я обладаю обширными познаниями в области трав, эликсиров и прочего, призванного облегчить участь христиан. Мне рассказали о страданиях нашей королевы, и я изготовила пластырь, применение которого описала вот здесь… — Она отдала Сильви записку. — Уверена, с божьей помощью это ей поможет.
— Мы даже не пытаемся ее лечить, так как врачи убеждены, что ей уже ничто не поможет… — уныло молвила Сильви.
— Знаю. Поговаривают даже, — добавила госпожа Фуке с нескрываемой горечью, — что у короля уже наготове траурное облачение. Боюсь, ему незнакомо сострадание…
Сказав так, она поспешно вернулась в карету. Кучер хлестнул лошадей. Сильви проводила карету взглядом, вытерла мокрое от дождя лицо и заторопилась обратно. Путь ее лежал на этот раз в покои королевы-матери. Она не могла взять на себя ответственность пользовать Марию-Терезию какими-либо снадобьями.
Анна Австрийская была растрогана поступком госпожи Фуке, к которой всегда питала дружеское расположение.
— Сколько благородства! — вздохнула она. — Ей грозит утрата сына, а она думает о своей королеве! Я обязательно ее отблагодарю, а пока надо без промедления опробовать ее пластырь. Бедняжка так плоха, что мы ничем не рискуем…
И произошло чудо, уже 19 ноября Мария-Терезия была вне опасности, более того, с поразительной скоростью восстанавливала силы.
— Сын мой, — обратилась королева-мать к Людовику, — не следовало ли бы вам выразить признательность госпоже Фуке?
Резкий ответ короля ужаснул Сильви.
— Раз ей ведомо средство спасения королевы, то было преступлением его утаивать. Если она теперь воображает, что добилась таким способом помилования для своего сына, то она жестоко ошибается. Если судьи приговорят его к смерти, я не воспрепятствую приведению приговора в исполнение. Что с вами, госпожа де Фонсом? Что вас так напугало?
Сильви присела в глубоком реверансе, позволившем скрыть от короля выражение лица.
— Признаться, государь, я думала, что радость спасения ее величества королевы заронит в сердце короля иные чувства…
Воцарилась тяжкая тишина. Сильви, не осмеливавшаяся поднять голову, уже ждала, что на нее обрушится королевский гнев.
— Что ж, ваши мысли были неверны.
После этого короткого ответа Людовик отправился правляться о Лавальер, чья беременность протекала без осложнений. Однако удовлетворение от этого обстоятельства не заслоняло мыслей о странной принцессе, уже посланной ему господом… Этот ребенок оказался вполне здоровым и приспособленным к жизни, вот только коже не суждено было побелеть. К девочке не разрешалось приближаться никому, кроме хлопотавших над ней нянек, но и тем было высочайше велено держать язык за зубами; даже родной матери не дозволялось на нее взглянуть под предлогом, будто малютка нездорова. Так продолжалось до знаменательного декабрьского вечера, когда Людовик XIV вызвал к себе герцогиню де Фонсом, чтобы принять ее не в кабинете, а прямо в спальне при закрытых дверях.
— Мы решили поручить вам, герцогиня, деликатную миссию, требующую соблюдения полной секретности. Речь идет о государственной тайне. Мы знаем, как вы сдержанны, так преданы своей королеве и, надеемся, королю.
— Я верная подданная ваших величеств.
— Хорошо. Сегодня в полночь вы войдете в спальню к… этому недавно родившемуся ребенку. Там вас будет ждать Молина, которая передаст вам дитя. Вы выйдете из дворца и сядете в поджидающий вас экипаж. Мы позаботимся, чтобы по пути вам никто не встретился. Кучер получил необходимые указания. Он тоже заслуживает полностью доверия.
Как ни поражена была Сильви услышанным, она старалась не выдавать своих чувств. Она уже успела уяснить что при внешней слезливости король обладает железным нервами и не одобряет слабохарактерность в других; в то вечер его лицо казалось высеченным из мрамора.
— Куда я должна отвезти… принцессу?
— Забудьте этот титул! Что до места назначения, те оно известно кучеру, и этого достаточно. Он доставит вас в некий дом, где вас будет ждать одна женщина. Она заберет у вас ребенка и сундук, который приедет вместе с вами в карете. После этого вы вернетесь домой. Королеве вы не понадобитесь до завтрашнего утра, когда будет оглашена весть о смерти нашей дочери Марии-Анны.
Сильви зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
— Смерть, государь?
— Мнимая, конечно. В противном случае не было бы нужды лишать вас сна. Не бойтесь, дочь королевы останется жить, но тайно; за ней будут хорошо ухаживать, пока не наступит время отдать ее в монастырь. Как видите, мы далеки от мысли губить ее душу и обрекать на проклятие нашу.
— Могу я задать вам еще один вопрос, государь?
— Вы знатная дама, отлично знающая, что королю не задают вопросов. Впрочем, вы давно лишили себя удовольствия нарушить сие правило. Раз так, задавайте свой вопрос.
— Почему я?
— Потому что, за исключением королевы-матери и еще одной особы, ни разу мне не солгавшей, вы — единственная моя придворная дама, которой я всецело доверяю, — заявил король, отбросив докучливую манеру говорить о себе во множественном числе. — Доверяет вам и королева. Отвечаю и на вопрос, который вас волнует, но который вы не осмеливаетесь задать, все делается с ее полного согласия. Она понимает, что, стоит этому ребенку показаться на глаза придворным, как это вызовет громкий скандал. Впоследствии, если у нее появится такое желание, она сможет тайно навещать дочь. Компанию ей сможете составлять одна вы. Можем ли мы надеяться на ваше повиновение?
— Полагаю, король никогда во мне не сомневался?
— Верно. А теперь ступайте, мадам. Но прежде чем нас покинуть, выслушайте добрую весть, вы снова увидите сына! По вине одного из своих подчиненных, некоего де Гаданя, герцог де Бофор потерял Джиджель, который так доблестно захватил, и теперь возвращается с докладом. Возможно, он больше никуда не уедет… — добавил Людовик таким жестким тоном, что внезапная радость Сильви мигом угасла, как свеча от порыва ветра.
— Раз сдача Джиджеля произошла не по его вине, то обвинять в этом надо не его…
— Командующий отвечает за своих людей, от капитана до последнего солдата. Возможно также, что мы чересчур быстро простили человека, так долго бывшего нашим врагом…
— Никогда он не был врагом своего короля! — вскричала Сильви, не сумевшая сдержаться. — Он выступал против кардинала Мазарини… и других.
— Может быть, но знаете ли вы латинскую поговорку, гласящую, «Timeo Danaos et donna ferentes»?
— Нет, государь.
— Онa означает, «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Вот и мне следовало с опаской отнестись к дару бывшего бунтовщика.
— Он искренне раскаивается в своих прошлых заблуждениях и помышляет только о том, чтобы преданно служить своему королевству…
— Вот пускай и позаботится о своей славе, иначе — смерть! И кончим на этом, мадам! Вы раздражаете меня, выступая в его защиту. Лучше думайте о том, чтобы с честью исполнить возложенную на вас миссию.
Прибавить к этому было нечего. Сильви покидала спальню короля с тяжелым сердцем. Чутье подсказывало, что она опять угодила в самый центр загадки, разгадка которой вертелась у нее на языке, но никак не шла на ум; правильнее было бы сказать, что она боялась правды.
После рождения Марии-Анны Набо, юный чернокожий невольник, был удален из апартаментов Марии-Терезии по приказу королевы-матери. Молина с дочерью, выполнившие это приказание, опасались, что темный оттенок кожи новорожденной мог стать следствием того, что негр слишком часто находился вблизи королевы, что она слишком подолгу на него смотрела… Поговаривали даже, имея в виду Чику, что девочка могла родиться и карлицей.
Сильви была достаточно современной женщиной, чтобы презрительно отвергать подобные суеверия. Она, конечно, слыхала, что с глаз беременной женщины следует убирать все некрасивое и уродливое. Но ярость, которую она прочла в глазах Людовика, была определенно вызвана не суеверием, а чем-то гораздо более реальным, так что Сильви опасалась за судьбу несчастного чернокожего юноши.
Опасение это было настолько сильным, что, придя в комнату Марии-Анны; она не удержалась и спросила у Молины о Набо. На худом желтом лице испанки отразились жестокие колебания, но тонкие губы сжались, и слова, готовые с них сорваться, так и не прозвучали. Сильви ласково положила руку ей на плечо и проговорила:
— Подумайте, зачем я здесь, Мария Молина! Раз это так, значит, я заслуживаю доверия. Я боюсь за юношу…
Наконец испанка решилась.
— Стоило мне увидеть ребенка, как я тоже испугалась. Моя дочь отвела его в крыло дворца, намеченное к сносу, куда никто не суется, чтобы он смог потом улизнуть, покинуть город и отправиться, куда бог на душу положит, но когда пришла за ним, его уже и след простыл… На полу остались пятна крови. Больше ничего не могу добавить, это все, что мне известно. А теперь пора!
Сильви взяла на руки малышку, плотно завернутую в тонкие пеленки из шелка и белой шерсти, которую ткали еще с незапамятных времен ткачихи Валансьена. Поместив живой сверток в черный бархатный конверт на меху, она спрятала его под своим широким подбитым мехом плащом с капюшоном. Сильви уже собиралась выйти, когда на пороге появилась королева.
— Подождите…
Подойдя к Сильви, она нашла в теплых складках одежд личико дочери и поцеловала ее дрожащими губами.
— Хорошо о ней позаботьтесь! Вы не знаете, как мне тяжело с ней расставаться…
Тут Мария-Терезия ошибалась, Сильви хорошо себе представляла ее душевные муки. Бывшая испанская инфанта была хорошей матерью, превосходя в этом Анну Австрийскую. Она хлопотала над дофином, следила, как он питается, часто сама его кормила. Ей нравилось гулять с сыном и играть с ним, не обращая внимания на снисходительные улыбки людей, считающих такое поведение недостойным королевы; зато истинные матери хорошо ее понимали и проникались к ней искренней симпатией. К таковым относилась и Сильви, жалевшая королеву; с болью расстававшуюся со своей дочерью. Но если бы малышка осталась среди придворных, боль ее матери стала бы еще невыносимее.
Мы будем навещать ее вместе, — прошептала она. — На то есть дозволение короля.
Губы королевы, только что прикасавшиеся к нежной щечке ребенка, скользнули по щеке верной придворной.
— Да благословит господь вас обеих!
Через считанные минуты, пройдя коридорами Лувра и не повстречав на пути ни души, Сильви уже катила, сама не зная куда, сопровождаемая на некотором удалении эскортом мушкетеров, призванным предотвратить любые неожиданности. Ей было известно, что Париж они покидают через ворота Сен-Дени.
На протяжении всего пути, занявшего чуть меньше двух часов, она нежно качала это необыкновенное дитя, доверчиво прильнувшее к ее груди. Девочка была прелестная — кругленькая, упитанная, с тонкими материнскими чертами темнокожего африканского личика, обрамленного черными волосиками. Сходство с Набо было разительным хотя Сильви трудно было понять, как могло случиться то что случилось…
Ответа предстояло ждать недолго — всего лишь до, рассвета.
Мария-Анна осталась на руках у милой улыбчивой особы, встретившей их на пороге маленькой усадьбы, зажатой между лесом и прудом. А в пять часов утра карета доставила Сильви к дому Персеваля. Сильви так устала, что мечтала только об одном, оказаться в своей постели, в которую, как она надеялась, Николь Ардуэн, экономка Персеваля, додумалась подложить «монаха» — клеть с углями, так как жаровня, стоявшая в карете, успела потухнуть и oна продрогла до костей.
Но оказалось, что неожиданности еще не кончились. В доме, как ни странно, все еще горел свет, Николь подала ей кружку горячего молока.
— Я же просила меня не ждать…
— Вас и не ждали, госпожа герцогиня… Просто произошло еще кое-что.
— Что?
— Скоро увидите. Сейчас вы встретитесь с господином шевалье.
И действительно, Персеваль, поджидавший карету, пересек темный двор, помог Сильви выйти из кареты повел, ни слова ни говоря, к незанятым комнатам для слуг, расположенным над помещением для седел и кладовкой садовника. При свете ночника она увидела забинтованную голову на подушке. Голова принадлежала чернокожему Набо.
— Пьеро выходил выбрасывать помои и, вернувшись, нашел его у наших дверей — полумертвого от голода и холода, раненного.
— Как он здесь оказался?
— Дочь Молины спрятала его в старых залах Лувра, кормила его там и собиралась помочь уйти, но ее, должно быть, выследили. Двое вооруженных мужчин в масках нашли его и попытались убить, но попытка не удалась. Несмотря на потерю крови, он сумел от них уйти, потому что хорошо изучил коридоры и закоулки дворца. Покинув Лувр, он спрятался в мастерской лодочника, но, чувствуя, что слабеет, притащился сюда, так как этот дом — единственный известный ему, к тому же он был уверен, что мы его не выдадим.
— Он не ошибся. Но кто же послал людей, попытавшихся его убить?
— Выбор невелик… Кто в этом королевстве мог предположить, что он принял участие в появлении не совсем такого потомства, как ожидалось?
— Король?!
— Может быть, и не напрямую, а, скажем, через Кольбера, всячески доказывающего свою беззаветную преданность. Этот еще более безжалостен, чем его господин. Сказать так — все равно что назвать человека лютым зверем!
Для Сильви не была удивительной резкость его оценки, она знала, что Персеваль не может простить Людовику арест его друга Фуке.
— Но королева ни за что не смогла бы… Послушайте, крестный, я готова поклясться, что она совершенно чиста!
— Не стану вам мешать. Она тоже не знала о происшедшем, и ее изумление при рождении чернокожей малышки было не меньшим, чем у всех остальных.
— Отказываюсь понимать!
— А между тем все просто, этот несчастный малый влюбился в нее сразу, еще в тот момент, когда Бофор преподнес его ей в дар. Вам известно еще лучше, чем мне, как она любила с ним играть и слушать его пение. Для нее он был не более чем неодушевленным предметом. По вечерам он часто прятался у нее под кроватью, чтобы любоваться ею во сне…
— Но ведь король ложился с женой каждую ночь… Во всяком случае, почти каждую.
— Вот именно — почти! И, главное, очень поздно, ведь Лавальер его подолгу не отпускает. Как-то ночью, когда Набо покинул свой тайник, чтобы предаться излюбленному удовольствию, королева внезапно очнулась и увидела его склонившимся над ее постелью. Это ее так напугало, что она, даже не пикнув, лишилась чувств. А он, конечно, воспользовался случаем… Можете оценить всю глупость ситуации!
— Боже! Такой молодой! Ведь он еще почти ребенок…
— Не преуменьшайте его возможности. В его возрасте мужской инстинкт уже пробуждается, особенно у чернокожих. К тому же он влюбился. А теперь дадим ему поспать.
— Я бы тоже не отказалась прикорнуть, — призналась Сильви со вздохом. — Только у меня это вряд ли получится.
— Постарайтесь хотя бы на несколько часов отвлечься от мыслей о Набо. Теперь он у меня дома, так что это скорее моя проблема, чем ваша. Все необходимые решения мы примем завтра.
— Проще всего было бы вернуть его Франсуа де Бофору, который, по словам короля, скоро возвратится во Францию. Но этим мы только усложним его положение-Король зол на него за то, что он подарил Набо королеве…
Усталое лицо Персеваля оживилось.
— Что за чудесную весть вы принесли! Нас ждет встреча с Филиппом? Хвала Создателю!
— Я знала, что вас это порадует не меньше, чем меня.
Я не могу думать ни о чем, кроме его возвращения. Что до этого бедного юноши, то я предлагаю отправить его в Фон-сом, спрятанного в карете. Пускай о нем позаботится Корантен, уж он-то догадается, как лучше поступить. Но сначала Набо потребуется несколько дней, чтобы прийти в себя… Все это время придется держать его взаперти.
— Не бойтесь, никто, кроме Николь и меня, не будет к нему заходить.
На следующий день после отъезда Сильви двор погрузился в траур по принцессе Марии-Анне, объявленной «жертвой заражения крови». Малютку с большой помпой предали земле в гробу. Правда, никто не видел, что или кого положили в гроб.
20 декабря завершился наконец бесконечный процесс Никола Фуке — завершился новой вспышкой королевской злобы. Суд приговорил подсудимого к ссылке, но Людовик XIV, взбешенный тем, что его лишили удовольствия присутствовать на отсечении головы Фуке, без колебания ужесточил приговор и обрек бывшего министра финансов на пожизненное заключение. Цель короля состояла в том, чтобы ублажить Кольбера и двоих его приспешников, Летелье и его сына Лувуа, тоже мечтавших о смерти Фуке.
Из двадцати двух судей Высшего суда для рассмотрения дел о преступлениях высших должностных лиц за смертную казнь проголосовали только девять, остальные избрали временное или пожизненное изгнание. Совесть судей и общественное мнение, полностью перешедшее на сторону Фуке, оказались важнее, чем ненависть короля. Людовик не простил судьям их непокорности, все они так или иначе поплатились за нее, но больше других досталось непреклонному Оливье д'Ормессону, судье и докладчику на процессе, который, вскрыв вопиющие натяжки в обвинительном акте, спас подсудимому жизнь. Д'Ормессон был преждевременно отправлен в отставку и потерял право на наследование и титулы, в том числе на наследование отцу в качестве государственного советника, обещанное ему ранее. Вместо него судейскую должность занял послушный Понсе, голосовавший за смертный приговор Фуке.
Так вершил правосудие властитель, желавший именоваться величайшим на свете королем, высокомерие не позволяло ему обрести высшую добродетель — милосердие.
Напрасно старая госпожа Фуке, спасшая жизнь королеве, валялась у него в ногах, выпрашивая согласие с решением Палаты. Все чего добилась она, хотя и не просила об этом, — было разрешение жить там, где захочет. Остальные члены этой семьи были уже распылены по провинциям, а жена Никола Фуке получила дозволение увидеть своего мужа в тюрьме только тогда, когда дала согласие жить и умереть с ним рядом. Иллюзии еще сохранившиеся у герцогини де Фонсом насчет великодушия бывшего ее воспитанника. Были развеяны в прах.
27 декабря, в 11 утра, Фуке, сопровождаемый все тем же д'Артаньяном, покинул Бастилию в закрытой карете, охраняемой сотней мушкетеров. Местом его заключения была назначена альпийская крепость Пинероль.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100