Читать онлайн , автора - , Раздел - 5. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

5. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК

Венчание Филиппа Орлеанского и Генриетты Английской состоялось 30 марта в часовне Пале-Рояль, бывшего в то время резиденцией вдовы Карла I, матери новобрачной. Преподобный Коснак отслужил службу перед алтарем, украшенным белыми и серебряными розами, посаженными на рыбий клей, прославленными изделиями братьев-кудесников из Шайо. Со времени смерти Мазарини прошло всего три недели, однако свадьба получилась веселой. Мадам была восхитительна, Месье сиял, как солнце в небе, окруженный самыми видными придворными, которых затмевал, впрочем, ослепительный герцог Бекингем-младший. Обе королевы-матери улыбались счастливыми улыбками. Только Мария-Терезия безуспешно прятала заплаканные глаза, удрученная тем, что ее супруг не сводит взгляд с новобрачной. Молоденькие фрейлины тем временем в нетерпении ожидали, когда их представят новой госпоже.
Больше других волновалась Мари. В часовне было недостаточно места, поэтому наблюдать церемонию венчания им не довелось, но это ее не беспокоило. Ей достаточно было находиться рядом и ждать, когда раздвинется занавес и начнется жизнь, о которой она грезила.
При этом она с любопытством наблюдала за людьми, которым предстояло вместе с ней служить день за днем принцессе, и задавалась вопросом, с кем из них лучше было бы сдружиться, по примеру ее матери и госпожи де Отфор. Пока что ответить на этот вопрос было затруднительно, поскольку им еще не разрешили открыть рот. Суровая госпожа де Лафайет, близкая подруга королевы Генриетты-Марии, собрав их, довольствовалась перечислением имен. Из всего десятка Мари запомнила только четыре; остальные пока что не вызывали у нее интереса, ибо принадлежали к той категории общества, которую она непочтительно звала «баранами» перемещались исключительно отарой и были на одно лицо. Все в отаре были, разумеется, хорошенькими, зато выделенная Мари четверка как будто отличалась умом. Особенный интерес вызывала носительница наиболее звонкого имени — Атенаис де Рошшуар-Мортемар, или мадемуазель де Тоней-Шарант, высокая, ослепительная блондинка, со сверкающими, как голубые бриллианты, глазами, она поражала величественностью жестов, прекрасными манерами и живым умом, доказательством которого становилось каждое ее словечко.
Луиза де Ла Бом Леблан де Лавальер тоже была блондинкой, но в остальном выглядела противоположностью Атенаис. Она была нежна и бела, как луна, тонка и гибка, с глазами небесной голубизны и совсем светлыми, с серебряным оттенком, волосами. Бросалась в глаза ее робость.
Две другие девушки были брюнетками. У Авроры де Монтале была кожа оттенка слоновой кости и живые черные глазки; самая веселая из всех, Элизабет де Фьен, была скорее темной шатенкой с розовыми щечками и томными карими глазами. Поразмыслив, Мари решила, что ее больше устраивают Тоней-Шарант и Монтале, первая потому, что напоминала ее крестную, горделивую Отфор, вторая потому, что с ней вряд ли можно было заскучать. Лавальер слишком походила на агнца, готового к закланию, а Фьен, судя по всему, ничего вокруг не интересовало. Правильность выбора быстро подтвердилась, одна из двух улыбнулась Мари, другая подмигнула.
Представленные друг другу девушки собрались втроем.
— Не знаю, каким вам представляется наше будущее, — взяла слово Атенаис де Тоней-Шарант, оказавшаяся самой старшей, — но мне сдается, что состоять при Мадам, а не при королеве — большое везение…
— С ней нас ждет гораздо больше праздников! — подхватила Аврора де Монтале, радостно поглядывая на молодых людей, сгоравших от нетерпения с ними познакомиться. — Вы, Фонсом, наверняка разбираетесь в этом лучше остальных, не находит ли ваша матушка, все чаще подменяющая госпожу де Бетюн, свои обязанности чересчур тягостными? Все эти карлики, дуэньи, вымоченные в кропильницах, и бесконечные молитвы — и это когда весь двор рвется петь и плясать!
— Поделюсь с вами секретом, — ответила Мари со смехом. — Моя матушка способна смириться с любыми причудами, но что ей портит жизнь — так это шоколад! Она терпеть его не может, ее от него тошнит. А королева, как назло, пьет его по несколько чашек в день…
— По мне, это не беда. К этому куда проще привыкнуть, чем к молитвам.
— Мадемуазель! — прикрикнула Атенаис. — Не будем отвлекаться на глупости, лучше выберем тех, с кем хотим знаться, и договоримся друг другу помогать. Главное — не делать друг другу гадостей. Например, мне по вкусу маркиз де Нуармутье.
— Вот чудеса! — прыснула Монтале. — Говорят, он в вас влюблен и собирается просить вашей руки. Что до, меня, то я мечу выше. Если не Терцог Бекингем, который обязательно уедет, чтобы не вызывать ревность у Месье, так граф де Гиш — по-моему, он…
— Плохой выбор, дорогая! — перебила ее Атенаис. — Наследник маршала Грамона — близкий друг Месье.
— Вы так считаете?
— Уверена. Тем не менее не исключено, что он им не останется надолго, если будет продолжать смотреть на Мадам так, как он это делает уже десять дней. Провалиться мне на этом месте, если он в нее вот-вот не влюбится!
— В таком случае, — философски рассудила Аврора де Монтале, — мне придется поискать кого-то еще.
А вы? — обратилась она к Мари. — Кому отдано ваше сердечко?
Малышка — она была самой молодой в троице — густо покраснела.
— Ну, я… Меня не привлекают молодые люди. Мне нравятся настоящие мужчины, а не сосунки.
— Вас покорил какой-то старичок? — насмешливо спросила Атенаис. — Как жаль! Немедленно выкладывайте нам все! Ведь мы будем близки, как настоящие сестры.
Обе были милы, настроены по-товарищески и не собирались над ней подтрунивать, однако Мари не торопилась называть имя человека, не выходившего у нее из головы и из сердца. Оглянувшись, она нашлась с ответом:
— Это… д'Артаньян!
— Капитан мушкетеров?
Обе собеседницы не скрывали изумления. Мари задрала носик и отчаянно замахала веером.
— Почему бы и нет? Самый искусный клинок королевства! А какие зубы!..
Поняв, что их водят за. нос, Атенаис и Аврора от души расхохотались. Атенаис погладила пальчиком щеку Мари.
— Ваша правда, мы слишком любопытны. Храните свой секрет, маска! Одно ясно уже сейчас, вместе нам не будет скучно.
С того дня Сильви видела дочь только на религиозных церемониях, где собирался весь двор, вернее, все дворы, хотя было заметно, что двор Мадам превосходит остальные. Вся молодая, богатая, живая и жадная до веселья французская знать собиралась во дворце Тюильри или во дворце Сен-Клу, превращенном Месье в игрушку. Сам Месье обладал тонким вкусом, и если страсть к молодой жене утихла у него уже через две недели, то это только подстегнуло его желание находиться в центре элегантной парижской жизни и не выходить из моды.
Что до Мадам, то она очаровала буквально всех. Все быстро оценили ее живость, непосредственность, , ум, стремление покорять и веселиться. Отъезд Бекингема, ускоренный Месье, твердившим матери о наглости герцога, — он принадлежал к худшей породе ревнивцев, которые ревнуют, даже не любя, — не был замечен Мадам. Красавчик герцог отслужил свое и должен был быть заменен новой мишенью, гораздо сильнее вдохновлявшей красавицу принцессу, — самим королем, навещавшим ее не реже одного раза в день.
Сам Людовик скрепил своей подписью брачный контракт Марии Манчини, своей юношеской любви, и богатейшего принца Колонна и, не моргнув глазом, проводил ее в Италию, после чего избавился и от Олимпии де Суассон, сделав ее суперинтенданткой в доме королевы взамен принцессы Палатин. Его жене это не доставило ни малейшей радости, пусть муж и ложился каждый вечер к ней в постель, его увлечение Мадам можно было разглядеть невооруженным глазом.
Зато Фуке часто наведывался в Конфлан, где Сильви решила остаться с приближением хороших дней, а также из-за слухов, что в скором времени король перенесет свои двор в Фонтенбло. Этот милый особняк, расположенный поблизости от Сен-Манде и от имения госпожи дю Плесси-Бельер, представлял для Фуке тихую гавань, где он всегда мог рассчитывать на понимание и одобрение обеих женщин, которые виделись так часто, что, навещая одну, он нередко заставал и другую.
После знаменитого заседания Совета, на котором Людовик XIV объявил о своем намерении править единолично, суперинтендант не мог отделаться от смутного беспокойства, хотя королева-мать успокаивала его, как могла. Отрадно было, впрочем, наблюдать грусть Сегье, который уже видел себя в шкуре Мазарини. Разочарование человека, вызывающего у нас неприязнь, всегда отрадно… Положение самого Фуке как будто оставалось прежним, то есть великолепным, хотя помеха в лице Жана-Батиста Кольбера становилась все ощутимее. Кольбер, его злой гений, был превращен по воле короля в его правую руку и получил право присутствовать на Совете. Посторонним могло казаться, что они примирились, однако великолепный Фуке был полон решимости и дальше игнорировать этого сына суконщика, обреченного, по его мнению, на подчиненное положение.
— Не будьте с ним слишком пренебрежительны! — нашептывал суперинтенданту Персеваль де Рагнель. — Иначе он всегда будет вам завистливым недругом.
— Будьте настороже, иначе он съест вас живьем, — подхватила госпожа дю Плесси-Бельер, присутствовавшая при разговоре. — Я чувствую, как он готовит ваше падение.
— Мое падение? С чего вы взяли, маркиза? — Фуке высокомерно махнул рукой, невольно копируя герцога де Гиза с его знаменитым «не посмеет!»
Последующие дни как будто подтверждали его правоту, король был с суперинтендантом бесконечно мил, а тот лез из кожи вон, чтобы его развлечь. Как-то вечером, снова оказавшись среди своих друзей, Фуке торжественно провозгласил:
— Королева-мать и я были правы, король возжелал веселья! Ему наскучило наблюдать, как Месье и Мадам перетаскивают к себе все живое, что есть в королевстве, и он переводит двор в Фонтенбло, чтобы устраивать там пышные праздники.
— А вы, мой друг, станете их оплачивать, — вставил Персеваль.
— Разумеется. Он требует четыре миллиона! Колоссальная сумма приковала к креслам маленькую компанию, собравшуюся в салоне Сильви, распахнутые окна которого — погода была изумительная — выходили на цветущие кусты сирени. Госпожа дю Плесси-Бельер отставила, едва пригубив, чашку с чаем — напитком, завезенным во Францию в 1648 году, у которого уже успели появиться приверженцы.
— А они у вас есть?
— На сегодняшний день я не располагаю всем количеством денег, но оно у меня будет, можете не сомневаться. Уж я постараюсь порадовать короля! Вы еще не знаете всего, пока двор будет пребывать в Фонтенбло, мне предложено принять короля у себя в Во!
— Он требует у вас четырех миллионов и приема в Во? — переспросила госпожа дю Плесси-Бельер. — Полагаю, вы хорошо понимаете, во что это выльется. Вы не отделаетесь кружкой молока от ваших коровок.
— Не отделаюсь. Я знаю, что прием двора в Во будет стоить мне гораздо дороже. Полагаю, король желает прощупать мое послушание, определить степень моей преданности. Что ж, даже если на это уйдет три четверти моего состояния, я знаю, что король мне все вернет.
Его собеседники тревожно переглянулись. Фуке сообщил им две новости, которые должны были его ужасать, но при этом оставался весел и беспечен. — Все вернет? — повторил за ним Рагнель. — Откуда такая уверенность? Я, к примеру, склонен полагать, что король стремится разорить вас, мой друг. За всем этим стоит Кольбер, вращающий штурвал…
— Пусть вращает. Сообщив мне свою волю, его величество дал понять, что собирается оказать мне огромное доверие.
— Какое еще доверие, боже правый?
Немного поколебавшись, Фуке улыбнулся и ответил:
— Мне следовало бы держать это при себе, но, видя, как вы расстроены, спешу вас обнадежить. Канцлер Сегье — человек преклонных лет. Скоро ему отправляться на покой, в свое герцогство Вильмор, где у него скопились немалые богатства. Его пост обещан мне, но под строгим секретом! Теперь я все вам выложил и должен спешить в Сен-Манде, где меня ждут. У меня столько дел!
Когда стих галоп его великолепных лошадей, все трое долго молчали, переваривая услышанное. Первой не выдержала маркиза.
— Если бы не существовало Кольбера, я бы решила, что все это к лучшему…
— Но он существует, — продолжила за нее Сильви. — Я знаю, что король каждый вечер запирается с ним и работает. Виданное ли дело — с простым интендантом финансов! По-моему, было бы логичнее, если бы на его месте был наш друг.
— Если хотите знать мое мнение, то меня тревожит не это. Чтобы стать канцлером Франции, Фуке пришлось бы продать свою должность генерального прокурора.
— Конечно, одно с другим несовместимо. Поэтому умоляю вас, маркиза, как человека, к которому он больше всего прислушивается, пускай он до назначения не спешит расставаться с прокурорской должностью. Генеральный прокурор неприкосновенен. Его не отдать под суд. Если же он продаст эту должность еще до того, как будет произведен в канцлеры, то уподобится воину, сбрасывающему доспехи посреди поля боя…
Госпожа дю Плесси-Бельер тотчас вскочила.
— Будьте так добры, велите подать моих лошадей! Прошу извинить меня за то, что не остаюсь ужинать, но лучше я сделаю это сегодня вечером у господина Фуке. Необходимо перетянуть в наш лагерь Пеллисона, Гурвиля и Лафонтена… Дорогая Сильви, вы уедете в Фонтенбло, и я вас долго не увижу. Не забывайте о нашей дружбе и обязательно предупредите, если до вас дойдут новые тревожные слухи о нашем суперинтенданте…
— Я так и поступлю, можете не сомневаться. Однако вскоре Сильви пришлось убедиться, что принадлежность к окружению королевы не предоставляет, удобных возможностей для наблюдения за делами короля. В Фонтенбло бедняжка Мария-Терезия чувствовала себя пятым колесом в телеге и все чаще искала утешения у тещи. Подлинной королевой той великолепной весной чувствовала себя Мадам. Король посвящал ей все время, которое у него оставалось после государственных дел и нескольких ночных часов, принадлежавших его жене. Мадам была центром всех увеселений, лесных прогулок, охот, купаний в Сене, концертов и комедий, игравшихся под открытым небом. Правильнее было бы называть королевской четой не Людовика и Марию-Терезию, а Людовика и Генриетту… Это они были ослепительным полюсом притяжения для придворной молодежи — непокорной, распущенной, безжалостной, предающейся всем известным излишествам, но одновременно яркой, полной огня. Двор, насчитывавший в ту пору всего от сотни до двух сотен душ, был молод телом и душой. Ни одна ночь в Фонтенбло, где, казалось, вовсе перестали ложиться спать, не обходилась без пения скрипок и залпов фейерверков.
Однако до подлинного романа было еще как будто далеко, король определенно скучал с женой и, решив привлечь к себе всех, из кого состоял веселый двор Тюильри, естественно, уделял повышенное внимание женщине, бывшей душой этого веселья. При этом он не был единственной мишенью — такой была, по крайней мере, видимость — расчетливой кокетливости Мадам, и хватало осторожности не направлять свои стрелы прямо в сердце королю. Все быстро разглядели, что ей нравятся все более откровенные ухаживания красавца графа де Гиша, фаворита Месье, а также то, что Гиш пылает к ней страстью, для которой не существует ни чинов, ни условностей.
Месье попробовал было снова поймать ветер в свои паруса, но успеха на этой стезе не имел и решил отыграться на людях, которых считал виноватыми в происходящем. Генриетта, воплощение британской невозмутимости, всего лишь посмеялась ему в лицо и пожала плечами, зато Гиш позволил себе поступки, больше приличествующие в обращении с обычным надуваемым мужем, тронувшимся от огорчения умом. Багровый от гнева муж кинулся было к королю в надежде заполучить указ о заточении нечестивца в Бастилию без суда и следствия, однако Людовик не проявил желания задирать маршала Грамона, которому симпатизировал.
— Ах, брат мой, — протянул он, — я так надеялся, что вы не станете принимать все это слишком близко к сердцу! Мадам склонна к кокетству, тут я с вами соглашусь, но объясняется это всего лишь ее пристрастием к развлечениям. А Гиша вы давно знаете. Ведь это просто вспыльчивый беарнец, с которым мы уже неоднократно ссорились и мирились.
— Прежде речь шла о мелочах, не ставивших под сомнение мою уверенность в его дружеских чувствах. Но на этот раз случилось нечто, чего я не намерен сносить. Он посмел меня оскорбить, государь, посему я требую его изгнания.
— Если мне не изменяет память, совсем недавно вы точно так же требовали изгнания герцога Бекингема, угрожая в противном случае довести дело до серьезного дипломатического инцидента с Англией и моей ссоры с братом моим Карлом, II. Хвала Создателю, наша матушка добилась его отъезда.
— Очень ей за это благодарен, но сейчас все обстоит иначе. Бекингем не являлся вашим подданным в отличие от Гиша. Я хочу, чтобы его схватили!
— Какое же преступление он совершил? Наговорил со злости грубых слов. о которых теперь наверняка сожалеет от всей души? Зачем же карать за это заточением, не говоря уж о виселице? Полно, братец, успокойтесь! Даю вам слово поговорить об этом с Мадам. Что же до Гиша…
— Вы собираетесь позволить ему и дальше передавать записочки, заказывать серенады и все прочее, выставляя меня на посмешище?
— Я никогда не позволю, чтобы над вами смеялись, мой брат, — веско ответствовал король. — Он отбудет в свои владения и останется там до тех пор, пока не научится вас уважать.
Тем же вечером граф де Гиш был вынужден покинуть Фонтенбло с душевной раной. Людовик XIV утешал его отца, уверяя его в своем дружеском расположении к семейству Грамон. На следующий день, прогуливаясь в лесу, он мягко пожурил Мадам. Та, разыграв недоумение из-за «несправедливых и оскорбительных намеков Месье», поблагодарила своего деверя за проявленную чуткость, разумеется, она признательна ему за избавление от докучливого влюбленного, чьи чувства не находят отклика в ее сердце, пробуждающемся от лучей восходящего светила… Вслед за тем оба, радуясь тому, что так хорошо понимают друг друга, пробыли вместе еще довольно продолжительное время.
Явившись поутру в покои королевы, Сильви почувствовала, что атмосфера накалилась. Мария-Терезия сидела на краю кровати расстроенная и заплаканная, позволяя Марии Молине ее обувать. Прежде чем встать, она прошептала слова молитвы, после чего замолчала и не произнесла больше ни словечка.
— Король не приходил к королеве ночью, — шепотом объяснила госпожа де Навай. — Первую часть ночи он изволил танцевать, а вторую провел с Мадам на Большом канале, в гондоле, с Мадам и итальянскими музыкантами.
Ничего не ответив, Сильви взяла из рук пажа подвязки, ленточки которых были украшены рубинами, и опустилась перед королевой на колени, чтобы обвязать подвязки вокруг ее ног, как того требовали ее обязанности. Поймав удрученный взгляд королевы, Сильви тихо спросила:
— Ваше величество дурно спали ночь?
— Совсем не спала, — последовал лаконичный ответ. Воцарилось тягостное молчание. Ее величество двинулось к креслу такой тяжелой поступью, словно ее ждал эшафот. Начался ритуал утреннего туалета с безмолвным балетом пажей и горничных, подносивших воду, тазик, венецианское мыло и духи. Даже появление первой утренней чашки шоколада не вызвало улыбки на юном личике, что было совершенно необычно. Чаще поутру — особенно после исправного исполнения королем супружеского долга — Мария-Терезия бывала весела и смеялась по любому поводу; в ответ на осторожные шутки, связанные с прошедшей ночью, она хохотала еще громче и довольно потирала ладошки. Но этим утром ее словно подменили, и она не замечала солнечных лучей, заставлявших сверкать золотую отделку панелей на стенах, хрустальные вазы, полные цветов, агатовые кубки, серебряные подсвечники и туалетные принадлежности из чистого золота. Даже карлица Чика изображала спящую, свернувшись калачиком между кроватью и стеной, а обожаемый королевой негритенок Набо только посматривал на свою госпожу огромными грустными глазами.
Королева надела сорочку, затем на нее натянули белую шелковую юбку, настолько узкую, что она облепила ее наливающиеся формы. Потом настал черед корсета с китовым усом, подчеркивавшего талию. Королева поморщилась И сказала, что ее слишком туго затянули. Сильви ухватилась за эту возможность завязать разговор:
— Из-за молодости королевы и присущей ей стройности многие забывают, что она вынашивает дитя, а потому требует нежного обращения. Встреченная мной сегодня госпожа де Вивонн передала слова короля о том, что увеселения продлились дольше, чем предполагалось, потому король и не пожелал тревожить сон ее величества…
При этих ее словах Мария-Терезия возродилась к жизни.
— Verdad? Que el Rey…
— Озабочен вашим здоровьем, приобретшим ныне удвоенную важность. Это только подтверждает его любовь.
Уверения госпожи де Фонсом были вознаграждены неуверенной улыбкой.
Пока Пьеретт Дюфур, горничная-француженка, занималась великолепной прической королевы, пажи принесли нижние и верхние одежды, сшитые из плотного голубого с золотом шелка. Сильви прикрепила драгоценности к прическе и к корсажу. Еще немного духов — и Мария-Терезия поднялась, поблагодарила изящным реверансом всех, кто принимал участие в ее туалете, взяла перчатки и направилась в сопровождении Набо, несшего ее молитвенник, к королеве-матери, как у них было заведено.
На пороге покоев Анны Австрийской она столкнулась с Месье. Тот покидал мать злой и взъерошенный.
— Сестра моя, — обратился он к Марии-Терезии, — я только что жаловался нашей матушке на дурное обращение с нами обоими. Надеюсь, вы пропоете ей ту же самую песню. По совести говоря, так не может больше продолжаться! Я полон решимости удалиться в свой замок Сен-Клу, если отношение ко мне останется прежним.
Высказавшись и в сердцах забыв проститься. Месье улетел, как пушечное ядро, едва не свалив с ног дюжего швейцарского гвардейца.
Разговор Анны Австрийской со снохой остался для всех тайной, но встретившие их в часовне придворные обоих полов — дело было в воскресенье — увидели красные глаза Марии-Терезии и разозленное выражение на лице королевы-матери, что было для нее необычно, особенно рано утром. Мадам вообще не показалась Принцесса Монако сообщила, что из-за жара и кашля ее госпожа вынуждена остаться в постели.
— Скоро мы ее навестим и утешим, — произнесла королева-мать тоном, позволявшим предположить, что за утешением может последовать нагоняй. Затем она послала госпожу де Мотвиль к королю, передать ее просьбу пожаловать к ней, как только у него выдастся минутка.
В действительности Анна Австрийская была даже рада возможности приструнить не в меру разошедшуюся молодежь, оттеснявшую на обочину Марию-Терезию и ее. Нежное отношение к ней сыновей не вызывало у нее сомнений, но она понимала, что стареет и все чаще болеет, а посему представляет все меньше интереса для двора, жадного до удовольствий.
Король явился на ее зов, выслушал все, что она хотела ему высказать, и отправился к Мадам, с которой ненадолго уединился без свидетелей. Выйдя от нее, он объявил, что вернется назавтра, после чего стал ублажать знаками внимания брата. Было решено ехать охотиться, раз иные намеченные на этот день увеселения не могли состояться.
Месье терпеть не мог охоту, которую считал слишком жестоким испытанием для своих безупречных манер и нежных рук, однако противиться не стал. Мария-Терезия, сожалея, что не может в своем состоянии сопровождать супруга на охоте — она была отличной наездницей, — завершила этот суетный день, окруженная ароматами шоколада и ладана свечей в своей молельне, обретя покой, следующий обыкновенно за ураганом. Весь замок провел безмятежный день.
После возвращения охотников суперинтендант, прибывший из своего владения Во вместе с герцогом до Бофором, вызвался придержать королю стремя перед полукруглой лестницей, построенной Людовиком XIII. Людовик XIV пришел от его изящных жестов в хорошее настроение.
— Вы явились с добрыми вестями, господин Фуке?
— Боюсь, что нет, государь. Намерение мое состояло в том, чтобы узнать, когда ваше величество сделает мне честь и почтит визитом мой дом в Во-ле-Виконт.
— Как, уже? Мы как будто говорили об августе, а теперь только июнь. И зачем столько приготовлений перед простой загородной поездкой?
— Мне предстоит принимать величайшего короля мира, а значит, все должно быть доведено до совершенства, чтобы вы, государь, остались довольны.
Улыбку Людовика XIV можно было толковать двояко.
— Примите меня так, как позволяют ваши средства, сударь, тогда я буду доволен. А, это вы, кузен Бофор? Я полагал, что вы находитесь в Сен-Фаржо, у Мадемуазель, которая в последнее время воротит от нас нос.
— Нет, государь, я был в имении господина Фуке. Мы строили грандиозные планы морских маневров в честь вашего величества.
— Вот и отлично. Но раз вы здесь, ступайте и поприветствуйте Мадам, которой нездоровится. Вам известно об ее дружеском расположении к вам. Ваше появление доставит ей удовольствие.
— Буду польщен. Но, государь, не предвещает ли ее нездоровье счастливого события? — Я был бы этим сильно удивлен! — усмехнулся король. — Смотрите, не будьте с ней чрезмерно любезны! Месье клокочет, как ястреб, стоит Мадам бросить на другого мужчину слишком благосклонный взгляд.
В тот вечер неожиданное появление герцогини де Бетюн помогло Сильви сбежать из королевских покоев с их удушливой атмосферой. Она страдала от головных болей, вызванных как сочетанием запахов ладана и шоколада, так и словесными дуэлями, разгоравшимися что ни день между суперинтенданткой королевского дома Олимпией Манчини, графиней де Суассон, и фрейлиной Сюзанной де Навай, стоило им сойтись вместе. Крики итальянки, особы тщеславной, невеликого ума, извращенной и недоброй, отскакивали, как горох от стенки, от презрительной иронии герцогини де Навай. Последняя считала свою противницу женщиной сомнительного, согласно критериям французской знати, происхождения; желая избавиться от любовницы, превратившейся в обузу, король не нашел лучшего решения, чем поручить ей управление домом своей жены.
Не стремясь домой, где ее встретила бы чрезмерная духота, Сильви решила поискать убежища в тени парка. Король в этот час ужинал, и она надеялась, что ее никто не побеспокоит. По привычке она пересекла Партер и спустилась к Каскаду и Каналу, пронзавшему густой парк из конца в конец. Шла она медленно, машинально обмахиваясь веером в драгоценном черепаховом окладе и радуясь, что звуки, доносящиеся из замка, долетают до ее ушей все меньше. Целью ее прогулки были тишина, покой водной поверхности, застывшей под темно-синим небом, усеянном звездами и озаренном луной. Не удержавшись от соблазна, она остановилась полюбоваться красотой ночи, не слыша даже шуршания подола по песку.
И тут до ее слуха донеслись шаги. При виде приближающейся пары она прижалась к балюстраде, укрывшись в тени статуи, хотя роль невольной свидетельницы чужого разговора ее тяготила. Будучи непримиримой противницей придворных сплетен и всех бездельников, кто целый день только за ними и охотится, она уже собиралась незаметно ускользнуть, как вдруг услыхала девичий смех и мужской голос:
— Черт возьми, малышка, знаете ли вы, что это смахивает на похищение?
— Как еще было добиться возможности с вами поговорить? Сначала вас не видно и не слышно несколько недель кряду, потом вы появляетесь у Мадам тогда, когда вас меньше всего ждут. Я выскользнула в тот момент, когда вы вышли, последовала за вами и попросила уделить мне немного внимания. Вы на меня сердитесь?
Сильви не составило труда распознать голоса, ведь они принадлежали ее дочери и Бофору! Пришлось ей остаться и постараться, чтобы тень, отбрасываемая статуей, полностью ее скрыла. Ночь была ясная, и она отлично видела обоих беседующих.
— Нисколько не сержусь, юная мадемуазель. Напротив, я был бы польщен, если бы не опасение, что вы хотите рассказать мне о каких-то бедах герцогини, вашей матушки.
— Матушка? При чем тут она? С чего вы взяли, что речь пойдет о ней?
— Потому что мы с ней вместе выросли. Вам наверняка известно, насколько она мне дорога.
Нежность, прозвучавшая в голосе Франсуа, вызвала у Мари возмущение.
— Былым симпатиям пришел конец. Мать терпеть вас не может, господин герцог. Или вы забыли, как убивали моего отца? У матери не осталось никаких оснований вас любить.
— Увы, мне это известно. Будьте уверены, это удручает меня так, что не выразить словами! Ваши обвинения жестоки и ранят меня прямо в сердце. Да, герцог де Фонсом пал от моей руки, но произошло это помимо моей воли. Разве это не меняет всего? Вы слишком молоды и не знаете, что такое Фронда и что означало тогда принадлежать к разным партиям. Дуэль на равных не имеет никакого отношения к убийству.
Собеседник Мари был непоколебимо серьезен, однако она встретила его слова смехом.
— Как вы стараетесь оправдаться, хотя давным-давно одержали победу! Я, во всяком случае, считаю вас победителем.
— Счастлив, что вы отпускаете мне грехи, — сказал Бофор по-прежнему серьезно. — Вы это хотели мне сообщить?
Стало тихо, словно Мари колебалась, прежде чем броситься головой в омут. Но она была достаточно отважна, чтобы медлить слишком долго. Кроме того, слова, которым предстояло сорваться с ее языка, она готовила не один день. Сильви услыхала:
— Я хотела сказать, что люблю вас и хочу стать вашей женой.
Прозвучало это очень просто, но притом с достоинством, повергнувшим Сильви в дрожь, так как она расслышала в тоне дочери настоящую решимость. Ее малышка Мари, в которой проснулась женщина, глубоко прочувствовала каждое слово, которое только что произнесла.
Франсуа, видимо, уловил это, потому что не засмеялся. Помолчав, он сказал:
— Разве я заслужил, чтобы на меня пал выбор такого очаровательного создания, как вы? И такого юного!.. Даже слишком юного, чтобы рассуждать о любви.
— Умоляю, не прибегайте к затертым штампам! Возраста, которому противопоказана любовь, не существует. Мне известно, что моя мать любила вас, когда была еще маленькой девочкой.
— Да, пока не встретила вашего отца. Сердце изменчиво, Мари. Так было с герцогиней, так будет и с вами.
Сильви мысленно благодарила Франсуа, с трудом сдерживая слезы. Ведь он знал, что она не переставала его любить и что замужество ничего в этом не изменило, однако Мари лучше было этого не знать. Не хватало только, чтобы она увидела соперницу в родной матери! Мари тем временем перешла в наступление.
— А как насчет вас, сударь? — осведомилась она насмешливым тоном, испугавшим ее мать. Женщина, которой дочь вот-вот станет, демонстрировала боевой дух и умение переносить страдания. — Неужто многочисленные любовницы занимают в вашем сердце так много места, что оно уже не способно на… законную любовь?
— Чем больше любовниц, тем меньше они отягощают. Тем более что их у меня никогда не было.
— Как, вы не любите женщин, с которыми появляетесь?
— Кажется, я ни с кем не появляюсь.
— Вот как? А госпожа д'Олон?
Бофор пожал плечами.
— Если хотите приводить примеры, мадемуазель, то выбирайте их тщательнее. Госпожа д'Олон таковым служить не может, тем более для девушки. Таких, как она, не любят.
— А мадемуазель де Герши? — Таких тоже.
— Желаете поговорить о госпоже де Монбазон? Ее-то вы по крайней мере любили?
Глаза Бофора яростно сверкнули.
— К этому я вам запрещаю прикасаться! Имейте уважение к смерти, Мари де Фонсом! Особенно к этой. Боюсь, мне придется предложить вам продолжить прогулку в одиночестве.
Он зашагал прочь, но Мари остановила его возгласом:
— Нет! Умоляю вас, останьтесь еще немного! Простите, если я причинила вам боль, просто я полюбила в первый раз — и в последний, как бы вы к этому ни отнеслись, — поэтому я так неуклюжа…
— Истинная любовь неуклюжей не бывает. А теперь, дитя мое, выслушайте меня внимательно…
— Я вам не дитя и не хочу им быть!
— Видит бог, вы несносны! Перестаньте меня перебивать. Это вам не игрушки! Я собираюсь серьезно с вами поговорить. Во-первых, знайте, что я никогда не женюсь. В детстве меня прочили в рыцари Мальтийского ордена, и эта мысль была мне так мила, что я всегда мечтал о мореплавании. Увы, я так и не принял обет и не увидел колокольни знаменитого острова святых воинов…
— Значит, перед вами нет препятствий.
— Есть… Я сам. Женщина, которую я люблю, — простите, если вас это ранит, но не сказать этого нельзя, — никогда не согласится стать моей женой.
Мари попятилась, словно в нее угодила пуля.
— Значит, вы в кого-то влюблены? — Ее голос стал совсем другим, и это причинило Сильви боль. — Кто это?
— Я еще никому в этом не признавался, только господу и ей самой. И не уверен, что она мне поверила.
— Тогда почему бы вам от нее не отказаться и не взять в жены ту, которая, быть может, поможет вам ее забыть?
— В моем возрасте не забывают. А вас это подвергло бы огромному риску. Вы этого не заслуживаете. Глядите вперед, а не назад. Я принадлежу прошлому.
— Для двора вы, возможно, в прошлом, а для славы — нет. Вы — воин, станете адмиралом после вашего отца-герцога и будете преследовать врага по всем морям! Вам суждено героическое будущее! А я мечтаю стать женой героя, а не придворного щеголя, только и способного, что следить за дрожанием королевских ресниц.
Франсуа встретил это признание добродушным смехом, несколько разрядившим атмосферу.
— Начинаю понимать, почему вам так хочется замуж за старика! Ведь моряк редко бывает дома, и у его жены есть время вести ту жизнь, которую ей хочется, не расставаясь с ореолом славы, отбрасываемой мужем.
Гневный крик Мари потревожил сову, взлетевшую с ветки.
— Как это несправедливо! Впрочем, можете говорить, что вам вздумается, меня это все равно не заставит передумать. Я полна решимости стать либо вашей, либо Христовой женой.
Сделав это признание, она повернулась к нему спиной и зашагала к освещенному замку, подобрав руками юбку из розового атласа. Ей было невдомек, что она оставила свою мать наедине с тяжкими думами и что возлюбленный после ее ухода с огромным облегчением перевел дух.
Эта любовь была крайне несвоевременна и вызывала у него страх — у него, никогда ничего не боявшегося! Надо же было так случиться, чтобы после десятилетних мучений без единой улыбки Сильви, даже без права прикоснуться губами к ее руке, этой юной ветренице пришла блажь в него влюбиться! Что подумает она — нежная и гордая Сильви, когда узнает, что он покорил сердце ее дочери? Уж не решит ли она, что так он мстит за десять лет пренебрежения? Или что это — подлый способ приблизиться к ней вопреки ее воле?
Вспомнив привычку детства, приобретенную то ли в Ане, то ли в Шенонсо, где он боролся со смущением, бросая камешки в воду, он, набрав целую горсть, стал обстреливать поверхность Большого фонтана. Вода подсказала ему решение, уйти в море, вытребовать у всесильного Фуке корабль, осуществить наконец давнюю мечту — самую истинную, самую чистую! Отвернуться от двора с его ловушками, его коварством, бороздить моря простым капитаном с горсткой отважных людей, пока смерть любимого отца не принесет ему адмиральское звание.
Последний камешек, выпрыгнув из воды с десяток раз, подчеркнул его решение пунктиром. Выпрямившись, Бофор отправился на поиски Фуке. Дождавшись, когда он удалится на порядочное расстояние, Сильви вышла из тени статуи и продолжила прерванную прогулку. Головная боль прошла, но теперь она испытывала настоятельную потребность поразмыслить в тишине и одиночестве. Задумчиво ступая, она спустилась к мерцающей ленте канала.
Тем временем Мари вернулась в замок и встретилась с искавшими ее Тоней-Шарант и Монтале.
— Куда ты запропастилась? — крикнула первая. — Что за манера — пропадать, когда происходят самые волнующие события?
Мари чуть было не ответила на это, что Бофор волнует ее гораздо сильнее, чем что бы то ни было еще. Впрочем, она ни с кем не собиралась делиться своей тайной, а если бы и собралась, то сейчас ее откровенность пропала бы зря, так как две подруги не находили себе места от волнения.
— Что вас так разобрало? Не иначе Месье прилюдно Признался своей жене в любви? — осведомилась она без всякого интереса.
— Стали бы мы тебя из-за этого искать! — махнула рукой Монтале. — Речь о самом короле!
— Какая же это новость? Всем и так известно, что король без памяти влюблен в свою невестку. Сама королева проливает из-за этого слезы.
— Может, позволишь нам все рассказать? — одернула ее Атенаис. — Иначе наговоришь глупостей. Хотя, если это тебе не интересно…
Мари жестом остановила подруг, сделавших вид, что уходят, и с готовностью повинилась:
— Не сердитесь, в последнее время у меня расшалились нервы.
— А ведь своего д'Артаньяна ты можешь видеть ежедневно, — поддела ее Монтале.
— Верно, но у меня есть и другие поводы для беспокойства. Но это пустое, лучше расскажите…
— Вот как было дело…
И Атенаис, прирожденная рассказчица, пересказала с рвением и большим количеством достоверных подробностей сцену, разыгравшуюся у Мадам после ухода герцога де Бофора. Справиться о состоянии прелестной больной явился сам король. Впрочем, задерживаться надолго он не стал, приближалось время ужина, и его величество, обладавший завидным аппетитом, не скрывал, что голоден. Это обстоятельство и сделало последующее происшествие столь невероятным, покидая покои Мадам, Людовик, вместо того чтобы направиться к дверям, подошел к стайке фрейлин и обратился к мадемуазель де Лавальер с вопросом, нравится ли ей в Фонтенбло. Справившись с удивлением, подруги девушки отошли, как того требовал этикет, чтобы не мешать беседе короля.
— Представляешь, как мы напрягали слух? — подхватила Аврора де Монтале. — Но где там! Бедняжка Луиза покраснела, как вишня, ужасно смутилась и что-то забормотала с видом умирающей.
— Все это — в спальне Мадам? В ее присутствии? И она не сказала ни слова?
— Ни единого! Наблюдала за всей сценой из постели и пила воду с апельсином с самым благодушным видом… Но ничего, я выведаю, что сказал король Луизе. Мы дружим с тех пор, как вместе служили у старой Мадам в Блуа. От меня она ничего не скроет.
Однако любопытную Монтале ждало разочарование:
Луиза отказалась пересказывать свой разговор с королем. Отбиваясь от расспросов подруги, она прижимала руки к сердцу, словно боялась выпустить наружу хотя бы частичку бесценного сокровища. Из этого ее поведения три подруги сделали любопытное заключение, при своем девичьем облике, хрупкости и безразличии к земным делам Лавальер влюблена в монарха!
— Глупая и обреченная любовь! С другой стороны, верно говорят про тихий омут и водящихся там чертей… — заключила Монтале.
Подруг ждали дальнейшие сюрпризы. Последующие дни обильно питали пересуды, как среди фрейлин Мадам, так и среди всех придворных, Людовик XIV стал открыто ухаживать за Лавальер! Появляясь у Мадам, он искал глазами именно ее, прежде чем поприветствовать принцессу. На прогулке он торопился к дверце ее кареты, чтобы подать ей руку. Но поразил всех эпизод, случившийся во время грозы, когда гуляющие в лесу видели, как Людовик стоит под деревом с непокрытой головой, стараясь уберечь Лавальер от дождя своей шляпой… Воссоединившись с остальными, парочка переглядывалась со счастливым видом, что свидетельствовало о происходящем лучше долгих объяснений. Мадам, до последнего времени беспечно следившая за их играми, перестала улыбаться…
В действительности произошло вот что, видя, что их роман, который они не заботились скрывать, вызывает при дворе чрезмерное брожение умов, Людовик и Генриетта задумали перехитрить молву. Король решил сделать вид, будто он увлечен фрейлиной своей любовницы — самой скромной и робкой из всех. Выбор пал на Луизу де Лавальер, после того как Мадам, не желая создавать себе соперницу, отвергла Тоней-Шарант как слишком красивую и надменную, Фонсом как слишком юную и не способную сыграть эту роль ввиду отсутствия интереса к королю, и Монтале как слишком хитрую и непокорную.
А потом, беседуя наедине с девушкой, назначенной в жертву, Людовик XIV открыл для себя невероятную, неслыханную вещь, маленькая уроженка Турени любила его, любила страстно с того мига, когда впервые увидела его в Блуа у тетки, принцессы Орлеанской. Причем любовь ее была отдана человеку, а не королю, она предпочла бы, чтобы он превратился в простого мушкетера или мелкого дворянчика, а не был обвенчан со всей Францией и с инфантой в придачу.
Любовь притягивает любовь; сильная любовь мощно завлекает в сети. Людовик вспыхнул, как факел, и забыл Мадам, которой ничего не оставалось, кроме как искать сообщничества двух королев, дабы низвергнуть новую фаворитку. Бедняжке предстояло тяжкое отрезвление, но это в будущем, а пока толпа наметанным за века потомственной тренировки глазом высмотрела восходящую звезду и принялась ее славить.
Фуке, заглянувший на огонек к Сильви де Фонсом, потребовал подробностей.
— Я приехал из Во за новостями и услыхал историю настолько удивительную, что хотел бы, чтобы ее подтверждение или опровержение прозвучало из ваших уст. Все говорят про короля и молоденькую фрейлину, хотя в прошлый раз героиней романа была Мадам…
— С прошлого раза все переменилось. Таково мое впечатление, но вам следовало бы попытать Мари, а не меня, раз речь идет о ее подруге.
— Коли в дело замешан король, фрейлина королевы должна быть осведомлена не хуже. Полагаю, ее величеству новая история должна нравиться не больше, чем прошлая?..
Сильви усмехнулась в ответ.
— Сказать так — значит не сказать ровно ничего! Бедняжка! Подумать только, после свадьбы прошло чуть больше года, и все это время несчастная инфанта, влюбленная в своего мужа, наблюдала, как сначала он увлекся Суассон, потом — Мадам, теперь — бедной Лавальер, которой он бесстыдно щеголяет! Теперь две королевы и Мадам постоянно держатся вместе, объединенные неприязнью к новой фаворитке.
— Расскажите мне о ней! Какая она?
— Трогательное дитя. Робкая, нежная, настоящий лесной цветок. Ей всего-навсего семнадцать лет, и принадлежит она к знатному туренскому роду…
— Богата?
— Не думаю. Среди всех фрейлин Мадам эта одета скромнее остальных. Ее покойный отец, маркиз де Лавальер, не был беден, но его вдова немало потратила, прежде чем снова выйти замуж — на сей раз за управляющего старой Мадам. Королева, разумеется, обо всем этом осведомлена и не находит себе места, как истинная оскорбленная испанка и отвергаемая жена. С любовницей более высокого ранга она, быть может, еще примирилась бы, но Лавальер считает простушкой, отчего ее гордыня страдает вдвойне. — Полагаете, король всерьез влюблен? Как-никак, вы знаете его с детства…
Сильви беспомощно развела руками.
— Разве кто-нибудь вправе хвастаться, будто хорошо разбирается в таком человеке, как он? Похож на влюбленного — вот все, что я могу вам сказать.
— Большего мне и не надо. Целую ваши прелестные ручки, милейшая герцогиня!
Элегантнейший прощальный жест — и Фуке исчез в глубине дворца, заявив, что теперь знает, как действовать.. Он уже скрылся из виду, когда Сильви открыла рот и запоздало спросила, что, собственно, у него на уме.
Замысел суперинтенданта заключался в том, чтобы направить к Луизе де Лавальер госпожу дю Плесси-Бельер с поручением передать от него нижайший поклон и двести тысяч ливров, «чтобы ее наряды были достойны августейшего внимания». Увы, это оказалось непозволительным промахом, Луиза была сшита не по той выкройке, что большинство придворных дам. Она не только ответила отказом, но и, кипя от возмущения, пожаловалась королю.
Итак, Людовик XIV испытывал сильное предубеждение к своему министру, когда под конец дня 17 августа его карета, окруженная мушкетерами и солдатами французской гвардии, въехала в высокие золоченые ворота замка Во-ле-Виконт и покатила по широкой аллее, присыпанной песком, на которой недавно суетилась армия слуг, убирая мельчайшие камешки… Эффект неожиданности был полным, при появлении на опушке леса роскошного замка и прекрасного сада, до последнего момента скрытых из виду, у Людовика перехватило дыхание. Медленно двигаясь в голове вереницы карет, он любовался, не веря своим глазам, подстриженными партерами, цветниками, мерцающими прудами, статуями, наконец величественной новомодной архитектурой самого замка.
Сам Фуке поджидал короля у парадного подъезда, его жена бросилась к дверце кареты королевы-матери. Мария-Терезия, ожидавшая ребенка, страдала от жары и не приехала, однако Сильви, привилегированная гостья Фуке, присоединилась к своей подруге де Мотвиль. То, что она увидела, привело ее в ужас, суперинтендант не пожалел золота, чтобы придать своему замку незабываемый блеск, и определенно переборщил. Молодой король, страдавший от нехватки средств, никак не мог одобрить столь вызывающее великолепие.
После прохладительных напитков Фуке показал гостям парк с тысячью ста фонтанами и сад, не имевший себе равных во всем мире.
Вернувшись в замок, гости уселись за стол. Пока Фуке с женой потчевали короля и Анну Австрийскую из золотой посуды тончайшими кушаньями, приготовленными Вателем, прочие гости могли свободно угощаться у тридцати буфетов, ломящихся от снеди и вин. Сначала король набросился на угощение, как голодный волк, потом, насытившись, предался мечтам; его матушка делала вид, что пресытилась яствами, хотя при подобном разнообразии блюд пресыщение было недостижимо.
После трапезы все перешли в зеленый театр, устроенный на опушке пихтовой рощи. Из опасения грозы над зрителями натянули белое полотно. В программе была комедия Мольера «Докучные», и некоторые задались вопросом, нет ли в выборе пьесы умысла. Завершилось все невиданным фейерверком — шедевром Торелли, превратившим ночь в день. Пораженные зрители могли любоваться светящимися лилиями, монограммами короля и королевы-матери, россыпями мерцающих звезд.
Более пышный праздник было трудно себе представить, но король взирал на все это холодно. Он чувствовал себя униженным, сравнивая все это великолепие с тем, чем владеет он сам, не помня, что, прежде чем заработать собственное состояние, Фуке ревностно помогал обогащаться Мазарини, Тому самому Мазарини, который, умирая, подсунул королю инструмент для уничтожения Фуке, зовущийся Кольбером…
Впоследствии Людовик XIV переплюнет даже Фуке, и придворные запомнят, как он будет приговаривать, «Вы еще слишком молоды и не могли лакомиться персиками Фуке».
— Мадам, — прошептал король, обращаясь к матери, — не стошнит ли здесь наших людей?
В два часа ночи Фуке, решив, что король желает отдохнуть, почтительно осведомился, не согласится ли он провести ночь в приготовленной для него роскошной спальне. Но король ответил, что возвращается к себе в Фонтенбло. Немедленно зазвучали трубы, и, пока к подъезду подкатывали кареты, замок сиял, как огромный канделябр; Фуке сам придерживал дверцу кареты своему венценосному гостю. Прощаясь, он совершил еще один яркий поступок, щедрость которого трудно было переоценить, предложил Во со всеми его диковинами и людьми, без которых имение было бы мертво, королю, ни разу не соизволившему ему улыбнуться и не поблагодарившему суперинтенданта за пир, сгубивший его. Король не принял дар, но запомнил имена тех, кто создал все эти чудеса, архитектор Лево, художник Лебрен, садовник Ленотр, не говоря о Мольере и Лафонтене, читавшем такие дивные стихи…
Король уехал, кипя от гнева и зависти, неподобающей для короля, грезящего о собственном величии.
Сильви видела собственными глазами все, в том числе улыбку сытого кота на тяжелой физиономии Кольбера. Его ноздри уже улавливали запах жареного… Предоставив госпоже де Мотвиль ехать в одиночестве, она предпочла задержаться, полагая, что великолепному Фуке не составит труда найти карету, в которой она попадет в Фонтенбло до пробуждения королевы. Она не могла сбежать, не поговорив с другом. Супруги провожали глазами королевскую процессию, когда Сильви присоединилась к ним на верхней ступеньке парадной лестницы.
Госпожа Фуке встретила ее унылой улыбкой.
— Я сказала все, что могла, дорогая, но он не пожелал меня выслушать. Теперь я удаляюсь, от усталости подкашиваются ноги.
— Могу себе представить! Отдохните хорошенько… Что до вас, любезный Никола, то, сдается мне, вас совсем покинул рассудок. Вы отдаете себе отчет, что натворили? Этот пир стал для короля доказательством, что ваше богатство и могущество превосходят его!
— Он сам напросился ко мне в гости. Разве мог я его принять, как заурядного соседа? Вот я и закатил прием, какой положен монарху. Мне захотелось продемонстрировать, что в моих силах было бы помочь ему стать величайшим правителем на свете!
— Вы все сделали так, как хотелось ему, вернее, Кольберу. Как бы он не лишил вас теперь суперинтендантства… Премьер-министром вам уж во всяком случае не бывать. Слава богу, вы хоть остаетесь генеральным прокурором, что оберегает вас от самого худшего! Ведь вы им остаетесь, не так ли? — спросила Сильви, испугавшись нахмуренного вида собеседника.
— Нет, я уже не генеральный прокурор, эту должность я уступил господину де Арле за миллион четыреста тысяч ливров, большая часть которых у вас на глазах превратилась в дым, иллюминация, спектакли, фейерверки стоят немалых денег…
— Боже, вы на это пошли? Но…
— Полно, полно, — перебил он ее с деланной беспечностью, которая должна была ее успокоить, — даже если меня оттеснят от управления государством, я со временем сумею восстановить утраченные позиции. В ожидании реванша я буду обитать то здесь — здесь мне хорошо, то в Сен-Манде — там мне еще лучше, то на острове Бель-Иль. Как видите, без дела мне сидеть не придется.
— Что, если вас захотят всего этого лишить, что, если события примут совсем уж дурной оборот?
— Не надо лишних драм! Нынче, слава богу, уже не средневековье и не эпоха Валуа, а меня зовут не Ангеран де Мариньи и не Бон де Самбланси. И хватит о грустном! Я счастлив, что вы остались с нами, но требую, чтобы выотдохнули. На рассвете моя карета доставит вас в Фонтенбло.
Покидая Во по холодку летней зари, под приветственную песню жаворонка, Сильви не могла отделаться от недобрых предчувствий. В последующие дни они только усугубились. Двор уже не был так весел, как прежде. Король был поглощен новыми пассиями, с которыми встречался тайно (хотя длительного сохранения происходящего в тайне это все равно не могло обеспечить) в спальне своего верного Сент-Эньяна. Королева страдала от беременности; то же самое происходило теперь и с Мадам, которая не слитком этому радовалась, вынужденная ограничивать себя в столь любимых ею радостях.
Немного погодя король заявил рано поутру, что отбывает в Нант, на заседание Штатов Бретани. Брать женщин в свиту не было велено, поэтому королевы остались в Фонтенбло. Вечером того же дня капитан д'Артаньян встретился с Сильви на берегу Большого канала, где она теперь регулярно прогуливалась.
— Я явился, госпожа, с намерением дать вам добрый совет. Не скрою, я долго раздумывал, прежде чем к вам обратиться. Но беседовать с вами — огромное удовольствие, к тому же вы не так давно спасли моего друга, и я обязан отплатить вам тем же.
— Пугающее вступление!
— То, что последует, может напутать вас еще больше. Передайте господину Фуке, чтобы он воздержался от участия в заседании Штатов Бретани. Если же он туда все же отправится, то пускай без задержек едет в Нант и бежит на Бель-Иль…
— Но почему?!
— Потому что король прикажет его арестовать. Эта обязанность будет поручена мне, как недавно чуть было не произошло в Во.
Сильви в ужасе взирала на рослого мушкетера.
— Арестовать господина Фуке прямо у него дома?! И это после того, как он потратил три четверти своего состояния, ублажая короля?
— По этой самой причине я и осмелился предупредить его величество, что он покроет себя позором, если совершит этот поступок, и что лично я не чувствую рвения выполнять сей подлый труд.
— И после таких слов за вами не захлопнулись ворота Бастилии? — шепотом осведомилась Сильви, пораженная подобной дерзостью.
— Как видите. Король знает меня давно. Он молод, порывист… Когда он гневается, на него трудно подействовать доводами разума. На сей раз он соизволил признать, что правда на моей стороне и что поступить так было бы для него недостойно. Но я все равно готов побиться об заклад, что, отбыв в Нант, господин Фуке возвратится оттуда уже не в собственной карете. А ведь кони у него быстрые, а по красоте и подавно не имеют себе равных! Вот и пускай воспользуется ими, пока еще есть время.
Сильви взяла д'Артаньяна под руку и немного прошлась с ним, храня молчание.
— Разве, делясь со мной своими подозрениями, вы не нарушаете своего долга перед королем?
— Ничто не заставит меня изменить долгу! Если в ближайшие дни я получу от короля приказ задержать суперинтенданта, то исполню его без колебаний, но такового приказа пока не поступало, поэтому я делюсь с вами всего лишь своими догадками.
— Не знаю, прислушаются ли ко мне, но в любом случае теперь я перед вами в огромном, неоплатном долгу…
— Пустое! Для меня совершенно невыносимо видеть в ваших глазах даже намек на слезы…
В тот день Сильви поняла, что д'Артаньян влюблен в нее.
Увы, как она и опасалась, Фуке ничего не желал слушать. Даже страдая от недомогания, он рвался в Нант, куда его вызвал король. Впрочем, большую часть пути он проделал по Луаре, на комфортабельной галере; на другой галере, изящно состязавшейся с первой в скорости, в Нант плыл Кольбер. Эта дружеская с виду атмосфера утвердила Фуке во мнении, что его друзья все путают и зря нагнетают страхи. Разве король, путешествовавший конным способом, не справлялся перед отъездом у Летелье о здоровье Фуке?
В Нанте суперинтендант с супругой, не отходившей от него ни на шаг после торжества в
Во, поселились в отеле Руже, принадлежавшем семье госпожи дю Плесси-Бельер. Фуке, уже лежа, наблюдал танец женщин с Бель-Иля, явившихся приветствовать его в своих красных карнавальных одеяниях. Король послал Кольбера узнать о самочувствии Фуке, и Кольбер воспользовался этой возможностью, чтобы вытянуть из суперинтенданта, чье низвержение он давно подготавливал, 90000 ливров на «праздник на воде». Фуке узнал от этого доброхота, что на следующее утро, 5 сентября, будет проведено утреннее заседание совета, причем в замке, так как король изъявил желание поохотиться.
Фуке отправился на заседание в окружении обычной толпы просителей, чье присутствие как будто должно было помешать каким-либо враждебным действиям против него. Но уже на Кафедральной площади д'Артаньян, сопровождаемый пятнадцатью мушкетерами, остановил его носилки и предъявил ордер на арест. Арестованный воззрился на капитана мушкетеров полными искреннего изумления глазами.
— Арест?! А я-то воображал, что король милостив ко мне больше, чем к кому-либо еще в целом королевстве! В таком случае постарайтесь хотя бы, чтобы все прошло незаметно.
— Это зависит и от вас, сударь, — ответил д'Артаньян настолько печально, что его настроение не ускользнуло от Фуке. — Знайте, что я предпочел бы всего этого не делать…
— Куда вы меня препровождаете?
— В замок Анже.
— А моих людей?
— На их счет я не имею никаких указаний.
Д'Артаньян демонстративно отошел на несколько шагов, чтобы отдать распоряжения, чем Фуке воспользовался, чтобы шепнуть своему слуге Лафоре:
— В Сен-Манде и к госпоже дю Плесси-Бельер!
Подразумевалось, что домашние и близкий друг позаботятся укрыть его личные бумаги. Лафоре, человек умный и скорый на ноги, буквально растворился в воздухе, покинул Нант, дошел пешком до ближайшей почтовой станции и укатил. Однако прибыл он в назначенное место слишком поздно, Кольбер успел обо всем позаботиться.
7 сентября в Фонтенбло прибыли курьеры — один к канцлеру Сегье, другой к королеве-матери — с вестью о событиях в Нанте. Испуганная Сильви в тот же день воспользовалась первым подвернувшимся предлогом, чтобы оставить скорбную Марию-Терезию на попечение Чики, развлекавшей королеву пением, и Набо, обмахивавшего госпожу огромным веером из белых страусовых перьев, и броситься к королеве-матери, полагая, что та будет огорчена не меньше ее. Ведь Фуке, лишь только вошел в силу, стал служить ей преданно и усердно, особенно во времена жестоких испытаний Фронды. К тому же он был доверенным лицом Мазарини, которого она любила так сильно, что чуть было не вышла за него тайком замуж. Из всего этого как будто следовало, что королева предпримет все для спасения столь благородного и щедрого человека, никогда ни в чем ей не отказывавшего, вплоть до риска собственным кошельком.
Однако в покоях королевы Сильви встретил заливистый смех. Встретив на пороге Большого кабинета Мотвиль, она осведомилась, кого принимает Анна Австрийская.
— Старую герцогиню де Шеврез. Возможно, вы этого не знаете, но она в последнее время стала частой гостьей.
— Чтобы по своему обыкновению жаловаться на гримасы судьбы и клянчить денег для своего молодого любовника, коротышку Лега?
— Нет, чтобы торжествовать! Вот послушайте! Франсуаза де Мотвиль с улыбкой приоткрыла дверь в кабинет, и до ушей ее подруги донесся пронзительный голос красавицы времен Людовика XIII:
— Вот увидите, ваше величество, этот Кольбер будет служить вам еще лучше, чем Фуке, который, как наконец стало ясно всем, всегда заботился единственно о собственном благополучии. Вам давно надо было распрощаться с этим человеком, бывшим в действительности всего лишь бесчестным дельцом…
— Признаться, безумный по роскоши пир, который он задал в нашу честь в Во, и впрямь продемонстрировал правоту ваших давних предостережений. Покойный кардинал тоже настоятельно рекомендовал королю господина Кольбера, а уж он-то в таких делах знал толк!
— Объявить о вашем приходе? — осведомилась у Сильви Мотвиль, кладя руку на дверной набалдашник.
— Нет, милая, это бесполезно. Не хочу больше ничего слышать. Зачем понапрасну терять время? Между прочим, вам известно, что получила эта женщина за свои труды?
— Полагаю, пенсию, а также — и это главное! — должность для своего Лега. Он очень старался понравиться суперинтенданту, но напрасно, тот знал ему цену.
Сильви возвратилась к себе в полном унынии. Только что услышанное не слишком ее удивило. Всю жизнь она наблюдала, как Анна Австрийская предает одного за другим возлюбленных и верных слуг, Франсуа де Бофора, Ла Порта, Мари де Отфор, Сен-Мара, Франсуа де Ту — двух последних она вообще отдала в лапы палачей, да хотя бы ту же Шевре, которую сначала возвратили из долгой ссылки, а потом отодвинули в сторону, как отслужившую свое мебель; она, правда, сумела всплыть еще раз, переполненная ядом. Кольбер, упрямо добивающийся своей цели — устранения соперника, быстро смекнул, какую сторону выгоднее принять… Все это выглядело сплошной низостью. Увы, служба при дворе позволяла лицезреть и не такое… Приходилось сожалеть, что Анна Австрийская не вышла замуж за своего деверя, с которым легко нашла бы общий язык.
Приминая атласными туфельками траву лужайки, она спугнула ужа и остановилась, наблюдая, как тварь ползет к воде. Символичная встреча! В гербе Кольбера присутствовал уж, хотя уместнее было бы поместить там гадюку, а в гербе Фуке — белка. В жизни ползучий гад заманил в ловушку любительницу попрыгать с ветки на ветку в высокой кроне и теперь душил ее, прежде чем заглотнуть…
Чувствуя, что вот-вот расплачется, Сильви поспешно вернулась домой. У нее уже созрело решение просить отпуск. Предстояло разузнать, что происходит с женой и детьми пленника, с его близкими друзьями, многие из которых были дружны и с ней; эту обязанность она собиралась возложить на Персеваля. Она уже предвидела, что за многих придется хлопотать…
Мария-Терезия, добрая душа, с готовностью отпустила ее, хоть и просила не уезжать надолго. Сюзанна де Навай сжала ей руку, ничего не сказав. Она-то знала, как Сильви сочувствует участи тех, кого любит, и с радостью стала бы действовать с ней заодно, но о том, чтобы оставить королеву на растерзание госпожи де Бетюн и Олимпии де Суассон, не могло идти и речи. Бедняжке надо было обеспечить хотя бы спокойную беременность.
Вскоре стало известно, что госпожа Фуке сослана в Лимож, госпожа дю Плесси-Бельер — в Монбризон, брагья Никола, архиепископ Нарбонский и аббат Базиль, — неведомо куда, брат епископ Агдский — в свое епископство. Дома Фуке подверглись тщательному обыску, особенно дом в Сен-Манде, где обыском руководил, не имея на то права, сам Кольбер; все имения, в особенности в Во-ле-Виконт, были опечатаны. Из особняка на улице Нев-де-Пти-Шам бесцеремонно выставили детей Фуке, младшему из которых было всего два месяца; несчастные оказались бы на улице, если бы друг семьи не переправил их к бабке…
Одновременно из тюрем выпустили людей, которых туда заточил — по разным причинам, но чаще за дело — суперинтендант. Об этом, впрочем, Сильви узнала позже, только когда спустя две недели после начала драмы перед ней предстал убитый горем аббат Резини с ужасной вестью:
Филипп, его ученик, был похищен, когда собирал вместе со сверстниками орехи в глубине парка. Один из конных похитителей — всего их было пятеро — крикнул аббату, не имевшему сил им помешать:
— Передай своей хозяйке, что опасно швырять в застенок друзей господина Кольбера, тем более для дружков Фуке!
Мать быстро взяла себя в руки, не поддавшись горю. В ней проснулась львица. Было велено привести лошадей.
— Что у вас на уме? — спросил напуганный Персеваль. — Собираетесь воевать с Кольбером?
— Герцогиня де Фонсом не уступает негодяям! Я пойду к королю!
— Иными словами, собираетесь мчаться в Фонтенбло? Я с вами! По крайней мере, будет кому засвидетельствовать ваш уход, если вас там же возьмут под стражу. Поезжайте с нами, аббат, ведь вы — свидетель похищения.
С этими словами Персеваль де Рагнель поспешил за саквояжем, который он, как человек предусмотрительный, всегда держал наготове.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100