Читать онлайн , автора - , Раздел - 12. ЧТО ПРОИЗОШЛО НА КРИТЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

12. ЧТО ПРОИЗОШЛО НА КРИТЕ

После победного возвращения Г на улицу Турнель Сильви каждое утро ходила к мессе в монастырь Визитации Святой Девы Марии, причем все время одна, не позволяя ни Мари, ни Жаннете ее сопровождать.
— Никогда не перестану благодарить господа, вернувшего мне дочь и поразившего нашего врага. Хочу, что бы моя молитва дошла до его ушей без помех… — твердила она. — Разве монахини — не помеха? — обиженно спрашивала Жаннета.
— Монахини — другое дело. Их молитвы не отвлекают господа и Святую Деву от моей, а, наоборот помогают. Если вам тоже хочется ходить к утренней мессе, выберите другое место.
И она уходила в одиночку, с молитвенником в pyках и завернувшись, как простая горожанка, в черный плащ с капюшоном, который скрывал ее от посторонних глаз. После отъезда из Фонсома она отказалась от атрибутов герцогского выезда, которые использовала прежде, чтобы порадовать деревенских жителей, кареты, ливрейных лаке молодого слуги с красной бархатной подушечкой. Зачем вся эта суета безутешной матери, на которую обрушилась ярость короля?
Но в это утро она была почти что счастлива, накануне Мари получила письмо госпожи де Монтеспан, в которой сообщалось о судьбе Лозена. Беспокоиться за славно малого больше не было нужды, хотя раньше Сильви не сомневалась, что Людовик не даст ему спуску. Ведь он осмелился устроить скандал в присутствии самого монарха.
и вынудил его закрыть глаза на строго порицаемый им способ сведения счетов — дуэль! Однако, по словам маркизы, тревога Сильви была напрасной. «Король, — писала она, — поставил господину Лозену в вину его безрассудство и пригрозил разжалованием и заточением в Бастилию, но потом сменил гнев на милость, и теперь снова ходят слухи о предстоящей свадьбе Лозена и Мадемуазель. Сама я ни минуты не сомневалась, что этим все и кончится, король очень любит капитана своих гвардейцев, умеющего его позабавить; к тому же — но это строго между нами! — я склонна думать, что он вовсе не удручен тем, что Лозен освободил его от обузы, которую на него взвалил из каких-то собственных непонятных соображений Кольбер и которая, как он догадывался, возмущала всех достойных людей…»
В этот ранний утренний час на мессе было совсем немного молящихся. Часовня стояла прямо на улице Сент-Антуан — достаточно было преодолеть несколько ступенек. Сильви предпочитала оставаться в глубине часовни и приближаться к алтарю со свечой только для причастия. В этот раз, отходя от стола со святыми дарами, она с удивлением обратила внимание на коленопреклоненную женщину в темной вуали, появившуюся рядом с ее местом на скамье, где остался лежать ее молитвенник. Она с благочестивым смирением вернулась на место, но тут же отшатнулась, от незнакомки исходит запах амбры, который Сильви не забыла, несмотря на истекшие годы, потому что с ним были связаны самые тяжкие в ее жизни воспоминания. Впечатление было таким сильным, что она схватила молитвенник с намерением перейти на другое место, но не тут-то было, ей в бок уперлось что-то твердое, и тихий, но властный голос произнес:
— Спокойно, не то лишишься жизни! Сомнения были окончательно отброшены.
— Шемеро! Снова вы?
— Не Шемеро, а Ла Базиньер! Скажи, пожалуйста, время над тобой почти не властно! А мне оно показалось вечностью.
Лицо бывшей фрейлины полностью скрывала вуаль, но ее можно было опознать по голосу и по звучавшей в нем ненависти.
— Я просила бы мне не тыкать. Мне внушают ужас эти базарные замашки.
— Я применяю тот язык, который лучше подходит тебе — выскочке с герцогским титулом!
— Как знаете… Что вам надо?
— Приглашаю тебя прогуляться. Моя карета стоит у входа. Нам предстоит столько всего друг другу сказать!
Женщины переговаривались шепотом, но это не мешало им выражать свои чувства, одной — злобу, другой — презрительное спокойствие.
— Если вам что-то нужно мне сообщить, делайте это здесь. Я никуда не поеду. Вы не посмеете стрелять в церкви.
— Сейчас докажу, что посмею? Послушаешься, как миленькая, потому что разговор пойдет о человеке, убитом из-за тебя в Сен-Жермене две недели назад, — о Фульжене де Сен-Реми, моем возлюбленном!
Сильви подскочила от неожиданности.
— Возлюбленный? Но у него не было ни гроша, а вы всегда дорого стоили…
— Он неплохо заработал — с моей помощью, между прочим, я следовала за ним повсюду, за исключением острова Канди, разумеется. Уже несколько лет я живу в Марселе. Наша цель уже была близка, как вдруг ты и твоя дочь все испортили. Мне никогда не бывать герцогиней де Фонсом, а я так об этом мечтала еще со времен великого кардинала!
— Моя дочь? Но ведь это она стала бы герцогиней де Фонсом, выйдя за это ничтожество замуж…
— Называй его как хочешь, но герцогиней она оставалась бы недолго. Ну как, пойдешь?
Пение монахинь заглушало голоса женщин. Служба подходила к концу, паства опустилась на колени для последнего благословения.
— Стреляй! — прошептала Сильви. — Я не встану.
— Ты уверена? — Дуло пистолета, до того упиравшееся Сильви в бок, оказалось развернуто, оставаясь под вуалью, в сторону одной из молящихся.
— Будешь упираться, я прикончу ее.
Раздался щелчок затвора. Поняв, что эта женщина, определенно не владеющая собой, способна натворить больших бед, Сильви встала.
— Хорошо, идемте.
— Нет, ты возьмешь меня за руку, и мы выйдем вместе, как подруги, каковыми и являемся…
Как ни противно было Сильви дотрагиваться до госпожи де Ла Базиньер, она взяла ее за руку и снова почувствовала между ребрами пистолетное дуло. — Пуля в животе — это очень больно, — прошептала мерзавка. — Хочется умереть, а смерть все не приходит… Так что лучше не дергайся.
— Куда вы меня повезете?
— Туда, где смогу спокойно тебя прикончить. Но сперва наслажусь твоими мучениями…
Они вышли из церкви. Сильви увидела обещанную карету и поняла, что сесть в нее — все равно что самой наложить на себя руки. Лучше рискнуть и попытать счастья, вдруг кто-нибудь придет ей на помощь и остановит убийцу? Она собрала все силы, мысленно прося прощения у господа, и оттолкнула свою зловещую спутницу. Та упала бы, если бы не схватилась за железный поручень. Крик, выстрел… Сильви ахнула от боли и осела на ступеньки.
В следующую секунду прозвучал другой выстрел, отомстивший за нее, но она его не услышала.
Без сознания она пробыла недолго. Открыв глаза, она почувствовала боль и сильное неудобство, незнакомый бородатый человек тащил ее куда-то, перекинув через плечо. За ними ковылял Персеваль де Рагнель.
— Отпустите меня, сударь, — пролепетала Сильви — я смогу идти сама.
— Осталось совсем немного. Успокойтесь?
Этот голос… Она заглянула в лицо похитителя, заросшее обильной светлой растительностью и вдобавок скрытое полями черной шляпы.
— Что вы сказали?..
— Тихо! Молчите!
Перед ними распахнулись двери особняка Рагнеля. Мужчина потащил ее вверх по лестнице; за ними семенила Жаннета, повизгивавшая, как зашибленный зверек. Наконец мужчина опустил Сильви на кровать и присел в ногах. Мари и Жаннета наклонились к ней и что-то заверещали, но Сильви не разбирала их слов. Она уже не чувствовала боли, ведь в бородаче, не отпускавшем ее руки и нежно заглядывавшем ей в лицо, она уже узнала Филиппа.
— Боже! Неужели это ты? Я не брежу? Ты жив? — Как будто.
Ей снова грозил обморок, но она пересилила себя, собрав все силы. Мать и сын надолго обнялись, вместе проливая слезы и смеясь. Оба не находили слов, настолько сильны были охватившие их чувства. Тем временем Персеваль рассказывал Мари о происшедшем перед церковью. Филипп бросился за матерью, утверждая, что чувствует угрожающую ей опасность. Персеваль пустился за ним вдогонку. Так они стали свидетелями сцены на ступеньках. Некий ловкий, но суровый молодой человек, находившийся в толпе, сумел прикончить де Ла Базиньер одним выстрелом. Из кареты выскочили слуги убитой, чтобы, забрав ее, хлестнуть лошадей и унестись.
— Кто же ее спаситель? — всплеснула руками Мари. — И как он оказался рядом в решающий момент, чтобы выстрелить в эту сумасшедшую?
— Сумасшедшая звалась вдовой финансиста Ла Базиньера и заклятой ненавистницей твоей матери с тех самых пор, когда они вместе состояли в свите королевы Анны.
Человек с пистолетом — это бывший приверженец Фуке, а ныне — помощник господина де Ла Рейни, магистрата, произведенного королем в лейтенанты полиции. Он уже давно следил за бывшей мадемуазель де Шемеро, посещавшей притоны и путавшейся с подозрительными субъектами… Но хватит болтовни, займемся ее раной.
— Кажется, рана несерьезная, — сообщила Мари с улыбкой, любуясь матерью и братом, слепыми и глухими ко всему, что происходило вокруг них.
— Она потеряла много крови. Хватит, Филипп, отпусти ее! Мари и Жаннета разденут ее и хорошенько осмотрят.
— Лучше послать за врачом, — предложила Мари. — Помните д'Акена, пользовавшего королеву?
— Обойдемся без него! Если ей не смогу помочь я, мы обратимся к Мадемуазель.
— Странная мысль! При чем тут Мадемуазель?
— Я знаю, что говорю! За дело! А ты, Филипп, ступай и приведи себя в порядок. Пускай Пьеро тебя побреет. У тебя вид дикаря из леса.
— Возможно. Я с удовольствием умоюсь, но лицо оставлю в теперешнем виде. Я уже объяснял, никто, кроме обитателей этого дома, которые меня не выдадут, не должен знать о моем возвращении.
Персеваль и Мари оказались правы, рана Сильви, хоть и болезненная, не представляла опасности для жизни. Пуля прошла сквозь мягкие ткани, не задев ребер. Шевалье промыл вином рану, похожую больше на ожог, смазал маслом из зверобоя и перевязал раненую. Сильви пребывала в крайнем возбуждении, вызванном чудесным возвращением сына, поэтому ее пришлось почти что насильно напоить отваром из липового цвета с добавлением меда и опиума. Закончив врачевание, Персеваль переместился в комнатку рядом с библиотекой, где у него была устроена примитивная лаборатория, там он изготовлял на основе экстрактов трав сиропы, настои и мази. В этот раз он нацедил целый горшочек зелья из белого воска, миндального масла и розовой воды, который наряду с его зверобоем должен был, как он уверял, творить чудеса. Затем он спустился в кухню, чтобы продиктовать Николь Ардуэн, своей бессменной кухарке, какие блюда помогут Сильви быстрее преодолеть потерю крови и восстановить силы.
Но наилучшей целительницей оказалась радость. Уже на следующее утро, проснувшись, Сильви почувствовала себя почти совершенно выздоровевшей. Ее только не покидала тревога, что счастье обретения сына пригрезилось ей во сне. Однако сын был тут как тут, поцеловав его, она удостоверилась, что все происходит наяву. Впрочем, она не могла не пожурить его за бороду, из-за которой у нее создавалось впечатление, будто она обнимает медведя.
— Надеюсь, ты не собираешься щеголять с бородой? Ведь тебе придется явиться в Сен-Жермен — все должны узнать, что ты жив. Тебе надо занять свое место, восстановить титул и все прочее, чего тебя намеревались лишить!
— Знаю. Пока ты спала, шевалье и Мари поведали мне о событиях последних месяцев. Но я все равно вынужден оставаться среди мертвецов. Возможно, мне даже придется сделать это положение постоянным, иначе снова найдутся охотники лишить меня жизни.
— Тебя хотят убить?! Но почему?
— Из-за человека, исчезнувшего одновременно со мной, — хотя правильнее было бы сказать, что это я исчез вместе с ним.
— Но этот человек не воскреснет… — проговорила Сильви с горечью.
Филипп улыбнулся, наклонился к матери и прошептал ей на ухо:
— Ошибаешься… Он жив, как и я, хоть и не так счастлив. Если король, Кольбер или его приспешник Лувуа, устроившие дьявольскую ловушку, в которую он угодил, узнают, что я в Париже, то меня ничто не спасет. Возможно, позднее я смогу объявиться, только очень не скоро.
— Так он жив? — прошептала Сильви, разрываясь между радостью и волнением, вызванным печальным выражением на лице сына. — Где же он? Все еще на Канди или в Константинополе? Ходили слухи, будто он попал в плен к туркам.
— Да, попал, как и я, а потом перестал быть пленником — по крайней мере, турецким. Позже я вам расскажу, где он сейчас находится…
Их разговор был прерван звоном дверного колокольчика, что было само по себе неожиданностью. С тех пор, как обитательница дома на улице Турнель утратила королевское благоволение, ее навещали редко. Сюда рисковали наведываться разве что друзья Персеваля, балующиеся изящной словесностью, верная подруга де Мотвиль и Мадемуазель. Человек, вышедший из темно-зеленой кареты, был здесь впервые. Тем не менее Персеваль, выглянувший из окна, узнал его и сообщил не без волнения, вполне объяснимого, учитывая должность гостя:
— Господин де Ла Рейни, лейтенант полиции!
— Зачем он к нам пожаловал? — испуганно спросила Сильви.
— Сейчас узнаем. Я иду к нему. А ты, Филипп, лучше запрись в своей комнате.
Молодой человек согласно кивнул и вышел от Сильви вместе с Персевалем и Мари. Девушку гнало навстречу грозному посетителю любопытство.
— Моя мать еще не встает. Неудивительно, что я ее заменяю! — заявила она Персевалю так решительно, что тот не счел возможным ей перечить. Вместе они спустились в старомодную гостиную, где их уже дожидался лейтенант полиции.
Сорокапятилетний Никола де Ла Рейни был рослым кареглазым шатеном с приятным лицом, которое не портили крупный нос, вмятина на подбородке и большой рот, умевший улыбаться. Родился он в Лиможе, в семье крупных буржуа, всегда стремившихся влиться в ряды знати. При своем богатстве, осведомленности и утонченности де Ла Рейни обладал к тому же недюжинным умом и редкой неподкупностью — свойство, особенно покорившее короля и вызвавшее у него доверие. Основания для этого имелись. Едва вступив в должность, де Ла Рейни первым делом принялся наводить порядок, разогнал банды нищих, создал полицию, достойную этого наименования и подчиняющуюся ему одному.
Он с достоинством поздоровался с хозяевами и извинился за ранний утренний визит.
— Я приехал справиться о здоровье госпожи герцогини де Фонсом, подвергшейся вчера подлому нападению. Ей лучше?
— Гораздо лучше, чем можно было надеяться. Пуля всего лишь прошла через мягкие ткани, не задев органов. Это даже не рана, а царапина, которая быстро заживет.
— Счастлив это слышать. Король тоже будет обрадован.
Персевалю сделалось противно, и он молвил сухо:
— Король? Это что-то новенькое! Еще совсем недавно его величество совершенно не беспокоило что-либо, имеющее отношение к госпоже де Фонсом.
— В его глубокие помыслы трудно проникнуть, — ответил Ла Рейни с легкой улыбкой. — Позволю себе предположить, что они колеблются между суровостью, порожденной недовольством из-за неведомых мне причин, и давним нежным расположением, над которым он сам не властен. По крайней мере, перед вами я стою по его повелению. Повторяю, услышанное от вас крайне меня порадовало.
— Вы видитесь с королем ежедневно? — спросила Мари, не любившая подолгу молчать.
— Почти. Король работает гораздо больше, чем можно S предположить. Он знает обо всем, что происходит в его королевстве, тем более в Париже.
— Тем не менее поговаривают, что он не любит город и собирается переехать в свой новый Версаль, на который сейчас не жалеет денег.
— Я не говорил, что его всеведение вызвано любовью — скорее недоверием. Полагаю, ему никогда не забыть Фронды… Что ж, позвольте откланяться. — С этими словами гость поднялся.
— Прошу повременить еще совсем чуть-чуть! — сказал Персеваль. — Позвольте узнать, что с нападавшей? Она мертва?
— Если и жива, то ее мучениям не позавидуешь. Зная, кто она и видя ее состояние, Дегре, стрелявший в нее жандарм, один из лучших моих людей, предпочел оставить умирать раненую у нее дома и не назвал себя. Респектабельное семейство следует уважать… Будет сообщено о внезапной болезни госпожи де Ла Базиньер. Я одобрил решение своего человека, король тоже.
Ла Рейни уже собирался выйти, но вдруг задержался на пороге.
— Чуть не забыл! Кто тот молодой господин, который принес сюда раненую госпожу де Фонсом? Мари, приятно удивив Рагнеля присутствием духа, ответила, не моргнув глазом:
— Жиль де Перуссак, друг детства моего брата. Они часто виделись, когда Жиль гостил в Вермандуа у своей бабушки, госпожи де Монгобер. Он очень к нам привязан, вот и заглянул вчера, узнав об… отъезде моего брата Филиппа. Не располагая временем, он пожелал пойти навстречу моей матери и стал свидетелем кровавой развязки.
Лейтенант полиции любовался красивой белокурой девушкой, которой очень шел траур. Улыбнувшись, он спросил:
— Он уже уехал?
— Я же говорю, он был у нас проездом по пути в Брест, к господину Дюкену, своему адмиралу.
— Так он моряк? Тогда понятно, почему он выглядит таким… запущенным.
После ухода Ла Рейни взволнованный Персеваль похвалил Мари за хладнокровие:
— Великолепно! Какое самообладание! Но не переборщила ли ты? От этого человека не может укрыться ни одно событие ни в одном уголке Франции, в том числе в Бресте…
— И на эскадре Дюкена? Что ж, он обнаружит там Перуссака. Это действительно друг детства, а его кузина состоит в свите королевы, поэтому я и не побоялась соврать.
— Браво! Но на случай, если у господина де Ла Рейни возникнут сомнения, твоему брату лучше хорошенько спрятаться здесь или найти спокойное местечко в провинции.
— Несомненно, но сначала мы выслушаем историю его чудесного спасения.
Для длительной беседы пришлось дождаться вечера, когда улица погрузилась в темноту. Поужинав у себя в спальне, позволив Жаннете перестелить ей постель и помочь снова улечься, Сильви попросила верную служанку удалиться. Впервые ей пришлось исключить ее из числа доверенных домочадцев, и Жаннета не скрыла удивления. Сильви пришлось объяснить:
— Мы давно близки, как сестры, и я никогда ничего от тебя не скрываю. О моей жизни ты знаешь все-все. Однако того, что будет сказано этим вечером здесь, тебе знать ни к чему. Не сочти это недоверием, это всего лишь намерение не подвергать тебя опасности, а она весьма велика. Когда речь заходит о государственной тайне, лучше поберечь людей, не имеющих к ней отношения и слишком нам дорогих. А я отношусь к тебе именно так.
Жаннета со слезами на глазах опустилась на колени перед креслом госпожи и положила ей на колени свою седеющую голову.
— Вы не обязаны ничего мне объяснять. Я сделаю все, что вы пожелаете. Тайны королевства касаются меня только тогда, когда вам может быть от них худо. Вы с самого детства от них страдаете… Лучше пообещайте, что не оставиге в стороне Корантена и меня, если вам или вашим детям, или вам троим снова будет грозить опасность!
— Обещаю! — заверила ее Сильви, заставила встать и поцеловала. — Мы останемся вместе столько, сколько будет угодно господу.
Успокоенная Жаннета закончила свои дела, уложила Сильви, подбросила поленьев в камин и вышла, не потушив свечей, что означало измену многолетней привычке. Через несколько минут в спальню вошли и уселись Рагнель, Филипп и Мари. Не желая нарушать ночную тишину, они придвинули стулья как можно ближе к кровати Сильви.
— Ну, вот! — молвил Персеваль, закуривая трубку. — Теперь, мальчик мой, мы готовы тебя выслушать. Надеюсь, тебе не помешает табачный дым? Твою матушку он не беспокоит.
— Я тоже знаком с табаком и сейчас к нему прибегну, — с улыбкой ответил молодой человек. — Мари принесла испанского вина, значит, у нас ни в чем не будет недостатка.
Он наклонился вперед, уперся локтями в колени, зажал лицо ладонями и надолго умолк. Наконец родные услышали:
— Если бы мне не пришлось самому пережить то, о чем я буду вам рассказывать, то я первый отказался бы поверить в такие чудеса. До сих пор спрашиваю себя, не приснился ли мне кошмар — настолько все эти события не соответствуют моему представлению о величии монархов и человеческом благородстве. Во всяком случае, многие люди сильно меня разочаровали…
— Можешь быть уверен, что ни один из нас не поставит под сомнение ни одно твое слово, — проговорил Персеваль.
— Очень надеюсь… В начале нашего плавания из Марселя я верил, что мы действительно отправляемся в крестовый поход по примеру наших славных предков. Мы будем биться с неверными! Мы, Христовы воины, покроем славой Христово знамя и святой крест, врученные самим святейшим папой адмиралу за несколько недель до того. Сам адмирал, принявший столько унижений от людей короля, называл себя всего лишь «капитаном морского флота церкви Христовой» и свято верил в истинность нашей миссии. Подгоняемые попутным ветром, мы за две недели достигли острова Канди, что еще больше укрепило его уверенность в грядущей победе, и он исполнился рвения вступить в бой за святое дело, когда нашим взорам предстала столица, тоже именуемая Канди . То было зрелище, полное несказанной красоты и огромной печали, — ни дать ни взять декорация к сцене конца света…
Лучи восходящего солнца озаряли розовую горную гряду и плато, покрытое свежей травой, усеянное дубовыми рощами и дикими оливами. У подножия скалы приютился порт, защищенный дамбой с древним маяком и могучими крепостными стенами, где зияли проломы и различимы были следы от пушечных ядер. Дальше виднелся город с красными венецианскими дворцами и белыми домиками, частично разрушенными. Окрестности города были обезображены рытвинами, возникшими из-за подрыва диковинных бомб, которыми пользовался Морозини, — квадратных стеклянных бутылей с четырьмя фитилями, изрыгающими, разбиваясь, смертоносный ядовитый дым. Повсюду мы видели следы пожарищ, признаки погибели. Однако красный с золотом штандарт Венеции продолжал гордо реять на легком утреннем ветерке, подтверждая решимость осажденных выстоять, невзирая ни на что.
О присутствии турок говорили только дымки их походных кухонь на окружающих город высотах. Однако стоило засиять на солнце нашему золоченому «Монарху» и другим судам эскадры, как все изменилось. Из порта раздались радостные возгласы.
«Мы прибыли первыми, — рассудил Бофор, разглядывая остров в подзорную трубу. — Странно… Вивонн вышел из Марселя на своих быстроходных галерах раньше нас и уже должен был приплыть, как и этот Роспиглиози, отказывающий мне в титуле „высочество“. А ведь он плывет всего-то из Чивитавеккьи. Есть о чем задуматься…»
Тем не менее опоздания союзников было недостаточно, чтобы обескуражить адмирала. Он сел в шлюпку вместе с де Наваем, Кольбером де Молеврие , своим племянником и мной и отплыл на встречу с Франческо Морозини, венецианским командующим. Тот вышел на набережную вместе с Сент-Андре-Монбреном, французским капитаном, состоящим на венецианской службе. Войдя в узкий проход, образованный мысом и дамбой с маяком, мы приблизились к ним. Все это время нас обстреливали турки. На наше счастье, их артиллеристам не хватало меткости.
Не стану от вас скрывать, какое сильное впечатление на меня произвел Морозини, — настоящее воплощение всех высших венецианских добродетелей. Это был воин пятидесяти двух лет, рослый, худой, похожий в своем помятом панцире на видавший виды клинок. Энергичное лицо, обожженное солнцем, с тонкими чертами, густые волосы с седыми прядями, подвижный рот, шелковистые усы, эспаньолка, но главное — запавшие черные глаза, гордые и властные, и недоуменный взлет бровей! Будучи солдатом, моряком, стратегом, он умел проявлять бесконечное терпение, что было составной частью его гениальности… Между ним и нашим адмиралом сразу установилось полное взаимопонимание: они были буквально созданы для совместных побед. К несчастью, этого нельзя было сказать о господине де Навае, а тот, на беду, был главнее монсеньора на суше…
Филипп умолк и улыбнулся матери, не сводившей с него влюбленного взгляда.
— Мне бы не хотелось тебя расстраивать, матушка, ведь я знаю, что госпожа де Навай — твоя давняя приятельница. Однако истину не скроешь, ее муж — грубиян и болван, из-за чванства которого мы потерпели катастрофу!
— Пусть тебя не мучит совесть! Я всегда знала, что она гораздо умнее своего мужа. Вот если бы король вызвал из ссылки одну ее!.. Но продолжай, прошу тебя.
— Охотно повинуюсь. Итак, Навай начал с того, что отказался от предложения Морозини, а тот сулил ему для наступления солдат, давно приспособившихся к этой войне и хорошо знающих местность. Далее он отказался от беседы с господином де Сент-Андре-Монбреном. Пришлось монсеньеру одному отправиться на бастион Сан-Сальваторе и всю ночь разрабатывать с Морозини и капитаном-французом план наступления. Все согласились, что надо дождаться Вивонна, Роспиглиози и их войска, а также трех тысяч немцев, завербованных Венецией. Получился бы увесистый кулак, способный атаковать неприятеля и на суше, и с моря и прорвать осаду, применив артиллерию.
И надо же было Навайю, поднявшись к себе на борт, принять роковое решение, атаковать турок на суше, не дожидаясь подкрепления! Хуже того, он даже не позаботился уведомить о своем решении адмирала, более того, посоветовал ему впоследствии не ступать на остров, так как у него и так громкая репутация и лучше ему не соваться туда, где могут обойтись без него… Представляете, как подействовало на монсеньера это наглое заявление?
— Боже! — простонал Персеваль. — Кольбер и Лувуа совсем спятили, если доверились подобному остолопу!
— Не забывайте, дорогой шевалье, что названные вами министры, как и сам король, не собирались наносить поражение Блистательной Порте и что наша чудесная экспедиция с самого начала была обречена на поражение! Недаром было решено не поручать командование маршалу Тюренну…
— Да, ему-то Бофор подчинился бы без разговоров! Но продолжай, мой мальчик! Хотя я уже подозреваю, что продолжение будет бесславным.
— Да, французское оружие было покрыто позором, но сам монсеньер бился геройски. Атака была назначена на следующее утро, и он заявил, что по примеру своего предка.
Генриха IV первым вступит в бой. Офицеры с кораблей столпились вокруг него и стали отговаривать. Они твердили, что он не обязан подчиняться бездарным приказам, что, хочет Навай потерять Канди или победить турок в одиночку, это его дело, однако для успеха требуется гораздо более длительная подготовка. Он не оспаривал их правоту, но отказался выслушать до конца, а лишь повторял, что должен увлечь воинов собственным примером, иначе они не поднимут головы, многие еще не оправились от морской болезни. Вот еще одна причина, подхватили хором де Лафайет, де Керуалль и де Молеврие, чтобы предоставить им больше времени. Но Навай уперся, а последнее слово, как я уже говорил, оставалось за ним. За свои решения он нес ответственность только перед королем.
Турки не теряли времени даром. Как только появился французский флот, они принялись за нами наблюдать. Немного постреляв по адмиральской шлюпке, они развернули свою стремительную кавалерию. Ахмед Паша, великий визирь султана, самолично командовал осадой Канди. Он был настолько же осмотрителен и мудр, насколько безрассуден и слеп был Навай. Вскоре мы почувствовали это на собственной шкуре.
Последнюю свою ночь на борту монсеньер провел в молитвах, в своей каюте, обтянутой шелком цвета зари. Он уже понял, что означают препятствия, чинимые его замыслам, и ослиное упрямство Навая, во Франции меньше всего желали его возвращения в ореоле победителя, зато весть о его гибели от рук турок у многих вызвала бы вздох облегчения… Уже в три часа утра мы увидели его на палубе — без панциря, в одном камзоле, с черным, как его шляпа и перья, бронзовым крестом на груди. Желая защитить тех, кто был ему особенно дорог, то есть шевалье де Вандома и меня, он приказал нам остаться на борту, но мы возмущенно отказались. Тогда он велел Вандому сражаться подальше от него и тихонько поручил приглядывать за ним двоим телохранителям. Однако меня он обмануть не смог. Я повторил, что решил не отставать от него, как делал уже столько лет. Тогда он предупредил, что опасность очень велика и что я обязан подумать о тебе, матушка, и о своем гордом имени…
— Что ты ему ответил? — спросила Сильви.
— Что ты доверила меня ему, когда я был еще ребенком. Наказывала не покидать его, хотя всегда знала, как это опасно. Потом, именно гордое имя предков накладывает на меня обязанность не сторониться опасности и даже смерти. Наконец, что ты в случае чего все поняла бы…
— Да, — грустно подтвердила герцогиня, — именно так рассуждают мужчины. Но женщины, особенно матери, иногда думают иначе.
— Не говори так! — вскричал Филипп. — Пойми, если бы не мое упорство и не присутствие рядом с ним в бою, мы бы сейчас не знали, что он остался в живых!
— Ты прав! Да простит господь мою неблагодарность! Продолжай свой рассказ, сынок.
— Ночь была ясная, теплая, звездная — настоящая восточная ночь, с какими мы незнакомы, позволяющая забыть об испепеляющем дневном солнце. Мгновение волшебства перед предстоящим кошмаром! Высадившись на остров и начав движение, замедляемое опасностью напороться на турецкие мины, мы обнаружили, что нам придется спуститься в овраг и выйти из него с другой стороны по козьей тропе, где турки могут играючи нас перестрелять. Монсеньер приказал нам лечь и дождаться рассвета, потому что поднявшееся солнце будет бить туркам в глаза и мешать целиться. Но Навай совершил очередную глупость, правильнее сказать, преступление, мы услышали рокот боевых барабанов, словно специально устроенный для того, чтобы предупредить неприятеля о готовящейся атаке. Пришлось нам наступать в темноте, сгустившейся в предрассветный час. Это нас и погубило. Турки разили нас со всех сторон, сея настоящую панику в рядах наших людей, еще не отвыкших от морской качки…
Несколько минут — и наши ряды рассыпались. Началось беспорядочное бегство. Этого монсеньер стерпеть не смог. Где-то в темноте раздался взрыв, и он решил, что там в бой с турками вступил Морозини и что туда следует устремиться и нам. Однако его уже ранило в ногу. И тут мне повезло, я схватил под уздцы появившуюся невесть откуда лошадь. Он залез в седло, я взобрался на круп.
«Вперед, дети мои! — крикнул он. — Смелее! За мной! Во имя Людовика Святого!»
Мы набросились на турецких солдат вслепую и спустя несколько минут, как ни отважно мы дрались, нас пленили…
Стоя безоружные в лучах восходящего солнца, казавшегося теперь зловещим, мы уже представляли себя обезглавленными, даже видели собственные головы, воздетые на пики… Но на наше счастье великий визирь обещал. своим воинам по пятнадцать пиастров за каждого пленника и по семьдесят за командира. Нас связали и повели в лагерь, расположенный довольно далеко от города. Нашим взорам предстали укрытые в маленьких бухтах турецкие галеры. Мне, вышедшему из боя без единой царапины, и то было тяжело держаться на ногах, что же говорить о монсеньоре, чья рана не переставала кровоточить! Но он не выдавал своих страданий даже негромким стоном. Более того, он нашел силы, чтобы не вползти, а гордо войти в шатер, в который нас втолкнули. Там мы увидели толстяка в шелках, сидящего на подушках; рядом с толстяком стоял секретарь с бумажным свитком, пером и чернильницей на поясе.
Это был христианин-перебежчик, назвавшийся у турок именем Зани и служивший им переводчиком.
— Почему ты так горделиво держишься? — обратило он к монсеньеру. — Где твои богатые одежды и латы?
— Принцу не обязательно наряжаться, чтобы быть узнанным.
— Принцу? Среди атакующих был всего один принц.
— Он перед вами. Франсуа де Бурбон-Вандом, герце де Бофор, адмирал Франции.
— А тот, кто валяется у твоих ног?
— Мой адъютант и сын… приемный. Его имя — Филипп, герцог де Фонсом.
Пока секретарь переводил его ответы, толстяк в тюрбане таращил на нас глаза. Видимо, он не ожидал такой богатой добычи. Перебежчик перевел его торопливую речь:
— Не исключено, что ты лжешь, однако мой господа доверит решение твоей судьбы другим людям. Тебя ждет большая честь, ты предстанешь перед великим визирем. С сразу определит, правдивы ли твои слова.
— Сначала займитесь его раной! — сказал я. — Ина господин адмирал не доживет до этой великой чести…
Меня пнули ногой, приказав держать язык за зубам ибо моя персона никого не интересует. Нас тут же разлучили, сколько мы ни возмущались. Двое стражников увели монсеньера, обращаясь с ним довольно почтительно. Meiня же просто уволокли, как мешок тряпья, и швырнули какую-то палатку, где мне предстояло мучиться от жар голода и жажды. Издалека до моего слуха доносились ужасающие вопли, мольбы, выстрелы, пушечные залпы. В свидетельствовало о яростном сражении. Потом наступи удивительная тишина. Вот когда я понял, что имеют в виду, говоря о тишине — вестнице непоправимых катастрофы. Когда мне наконец-то соизволили принести воды и поесть, я определил по довольной физиономии моего тюремщика, что наша миссия провалилась. Я залился слезами. Хуже всего было то, что я не мог справиться о здоровье монсеньера, так как не говорил на языке этих людей. Я пробовал обращаться к ним по-гречески, так как сносно владею этим языком благодаря урокам дорогого аббата Резини, но безрезультатно. Меня вытащили из палатки и затолкали в пещеру, запиравшуюся дощатой дверью. Я даже испытал благодарность к тюремщикам, здесь меня по крайней мере не мучила нестерпимая жара.
Мне предстояло пробыть в пещере две недели. Потом, в ночной тьме, передо мной предстал переводчик Зани. Этот человек был мне отвратителен, однако я обрадовался возможности поговорить хотя бы с ним. От него я узнал, что меня уже этой ночью отправят в Константинополь, где я буду находиться как пленник, пока не станет известно, что моя семья соглашается внести выкуп, благодаря которому я сохраню голову на плечах…
— Но мы не получали требований о выкупе! — воскликнула Сильви. — Нам было известно одно, ты исчез вместе с герцогом де Бофором, и вас объявили погибшими…
— Я еще вернусь к истории с выкупом, — пообещал Филипп с улыбкой. — Не знаю только, поверите ли вы мне. А пока продолжу рассказ о моем отплытии с острова Канди. Я простился с ним спустя час, на галере, в крохотной каюте, вернее, конуре, где были свалены ядра для носовой пушки. Меня посадили на цепь, однако не забыли о чистоте и даже дали ведерко для отправления естественной нужды. К моему удивлению, Зани отплыл со мной и на протяжении путешествия, длившегося чуть больше недели, часто ко мне заглядывал, задавал бесконечные вопросы обо мне самом, моей семье, жизни в Европе, короле и, конечно, монсеньере — особенно о нем. Но когда я сам задавал ему вопросы о судьбе монсеньера, он твердил одно:
— Твой адмирал — пленник его высочества великого визиря Фазиля Ахмеда Копрулу Паши, которого нам подарил Аллах, да будет трижды благословенно Его имя!
Ответ звучал заученно, и я в конце концов отчаялся добиться от него толку. Главное, я не сомневался, что монсеньер жив.
Признаюсь, вид Константинополя, представшего взору на закате, привел меня в восторг. Город лежит на берегах трех проливов, но, сходя с галеры, я увидел всего один — Босфор, зажатый между азиатским берегом и длинным городским кварталом под названием Стамбул, с золочеными, лазурными, изумрудными куполами, с высокими белоснежными минаретами среди бескрайних садов вокруг дворцов султана, спускающихся к морю. Лучи заходящего солнца заливали эту картину расплавленным золотом; рамой картине служили высокие стройные кипарисы.
Однако у меня не было права проникнуть в этот рай. Галера причалила к подножию высокой крепости — части высокой стены, огораживающей Стамбул со стороны моря. Зани с радостью удовлетворил мое любопытство, крепость называлась Иеди-Куле, то есть «Замок семи башен», зловещая слава которого давно облетела Средиземноморье. Отрубленные головы, видневшиеся среди зубцов на стенах, подтверждали эту славу. По рассказам, полстолетия назад в этом замке был убит собственными янычарами турецкий султан. К тому же у подножия замка валил с ног омерзительный запах, этот ад располагался неподалеку от боен и дубильных мастерских и тонул в бараньей требухе… Сперва мне показалось, что жить в таком зловонии немыслимо, но в конце концов я привык… Мне еще повезло, в моей камере в отличие от других было крохотное зарешеченное окошечко с видом на море.
Я провел в заточении много месяцев, мерз зимой, задыхался летом, ничего не видел и не слышал, кроме крика муэдзинов, чаек и приговоренных к казни. Истошнее всех остальных вопили насаживаемые на кол. Но хуже всего было отсутствие вестей. Иногда я даже забывал, кто я такой, потому что воспоминания о прошлом были слишком тягостны. К тому же тревога за судьбу монсеньера жгла меня, как чесотка. Почему меня обрекают на муки, лишают человеческого общества, если не считать безмолвного стража, приносящего мне каждый день жалкие крохи, не позволяющие околеть с голоду?
Я уже смирился с мыслью, что так и проживу остаток своих дней в этой могиле, как вдруг за мной явились солдаты. Дело было вечером. Не сомневаясь, что настал мой смертный час, я торопливо шептал слова молитвы…
В крепостном дворе мне завязали глаза и заставили залезть в закрытую повозку с кожаными занавесками. По пути я так ничего и не увидел. Мерзкая вонь, к которой я давно принюхался, сменилась более приятными ароматами, показавшимися мне божественными. Наконец мне велели вылезать. Видимо, я находился в саду, у меня было впечатление, что вокруг растет благоуханный цветник. Мои голые ступни ощутили гладкие скользкие плиты… Наконец с лица, залитого потом от влажной духоты, сняли повязку. Я понял, что приведен в купальню, именуемую турками «хаммам». Два темнокожих невольника сняли с меня гнусное тряпье, остававшееся на мне со дня пленения, окунули в ванну с теплой водой и принялись скрести, как коня, жесткой щеткой с мылом. Две ванны — теплая и холодная — и массаж с ароматными маслами показались мне верхом блаженства и вернули силы, утраченные, казалось бы, навсегда за долгое заточение. Потом облачили в длинную голубую сорочку с поясом, обули в красные бабуши, накормили жареным мясом и рисом, опять завязали глаза и передали кому-то, кого я из-за повязки не мог разглядеть, не считая края длинного белого одеяния и желтых бабушей.
Не говоря ни слова, проводник повел меня по бесконечным дворам и садам. Наконец я оказался на темно-красном ковре с золотыми нитями, у края которого мне было велено разуться. Я сделал еще несколько шагов, после чего с моих глаз сняли постылую повязку. Я стоял перед очень важной персоной, если судить по его богатому одеянию и огромному белому тюрбану, из которого торчал красный фетровый кончик головного убора. О том же свидетельствовала лежащая на низком столике сабля в драгоценных ножнах, усеянных рубинами.
Мужчина сидел, скрестив ноги, на скамеечке, обитой красным атласом, опираясь о подушки, горой сваленные на ковре. Возвышение, на котором он находился, было частью просторного помещения, застеленного богатыми коврами, в окна которого проникало волшебное журчание фонтана. Человек, с которым я пришел, толкнул меня в спину, и я растянулся перед важным господином ниц. отослал моего сопровождающего легким движением гол и обратился ко мне на языке древних эллинов:
— Говорят, ты знаешь по-гречески?
— Язык Демосфена вышел из употребления, зато годаряря ему вы можете меня понимать.
— Верно. Но мы все равно воспользуемся языком твоей страны, — заявил он по-французски — немного путано, но все равно вполне понятно. Я чуть не пустил пляс от радости. — Ты предстал перед Фазилем Ахмедом Копрулу Пашой, наследником великого Мехмеда Копрулу и великим визирем Блистательной Порты. Это я noбедил на Канди солдат твоей страны. Теперь знамя Пророка над всем островом, хотя с Морозини обошлись за его лесть как с почетным противником и отправили обрат Венецию вместе с его людьми.
— Франческо Морозини заслуживает восхищения. Я счастлив за него. Но меня интересует не он. Умоляю, ваша светлость, расскажите, какая судьба постигла мосеньора герцога де Бофора, нашего отважного адмирала!
— Подойди! — приказал он, указывая на место pядом с собой.
Не подавая виду, до чего меня удивляет это приглашение, я повиновался. Это позволило мне лучше его смотреть. Это был молодой еще человек со светлой кожей, энергичным обликом, властным взглядом серых глаз. красиво очерченный рот был украшен длинными, свисающими до края подбородка усами. Как я узнал позже, он был не турком, а албанцем. Под его властью, как до него — под властью его отца, Оттоманское государство, ослабленное бездарными правителями из местных уроженцев (теперешний, Мехмед IV, прозван Охотником, потому что все время, которое у него остается после гарема, он посвящает этому изящному, но бесполезному для подданных занятию), снова обрело мощь и спокойствие.
— Расскажи мне о нем! — приказал он. — Ты выдаешь себя за его сына?
— Приемного, ваша милость. Моя мать и он росли вместе. Для меня герцог — как бесконечно почитаемый дядюшка.
— Ты его любишь?
— Сказать так значит не сказать ничего. Я восхищаюсь им и без колебаний пожертвовал бы ради него жизнью!
— Подробнее!
Я заговорил, полный воодушевления. Живописуя жизнь монсеньера, я как бы заново с ним знакомился. Фазиль Ахмед Паша слушал меня крайне внимательно и прервал только раз — для того, чтобы хлопком в ладоши вызвать слугу с кофе на подносе. Признаться, я вкусил напиток с огромным удовольствием, после чего возобновил свою хвалебную песнь. Он задал мне несколько уточняющих вопросов. Последний прозвучал так:
— Если я правильно понял, твой король не очень-то его жалует, хоть он служит ему верой и правдой?
— Служит верой и правдой, как и подобает двоюродному брату.
Впервые я увидел на его лице улыбку.
— Для сидящего на троне семейные узы не играют роли. Здесь это еще вернее, чем в других краях. У нас существует так называемое «право братоубийства», правитель, дорвавшись до власти, волен избавиться даже от родных братьев, способных стать ему помехой. Но вернемся к тебе. Раз ты боготворишь этого человека, способен ли ты ради него поступить вразрез с волей своего короля?
— Если бы на кону стояла его жизнь, я бы поступил так, не колеблясь и не заботясь о собственной жизни.
— Я так и думал. Слушай же!
Я узнал невероятное! Еще до нашего выхода из Марселя Блистательная Порта получила от французского короля тайное послание, в котором он заверял султана, что, давая согласие на экспедицию, не желает все же навредить существующим между двумя государствами добрым отношениям, особенно в торговле. Вынужденный идти навстречу папе, король намеренно поручает командование эскадрой адмиралам, неспособным достичь согласия, благодаря чему налет не будет опасным, ведь один адмирал не отличается рассудительностью, а другой отважен до безрассудства. В послании делался даже намек, что если второй (имелся в виду герцог до Бофор) не погибнет в бою, то желательно его пленить, соблюдая тайну, чтобы можно было распустить слух о его смерти…
— Так все и случилось, — закончил Фазиль Ахмед Паша. — На борту флагманского судна находился осведомитель, сообщавший нам обо всех намерениях твоего командира через рыбака, предлагавшего вашим морякам рыбу. На этого бедняка обращали мало внимания, особенно по ночам. Так мы узнали, откуда ждать нападения, и, несмотря на неразбериху, неизменно сопровождающую любое сражение, сумели открыть брешь в наших рядах, сыгравшую свою роль, адмирал решил, что это путь к спасению, и сам ринулся в ловушку. Мы не предусмотрели, что с ним окажешься и ты, однако мой приказ был суров, о покушении на его жизнь не могло идти речи. Тебе повезло, что ты не отходил от него ни на шаг. К тому же мы быстро поняли, что ты представляешь для него огромную ценность…
— Кто этот подлый изменник?
Великий визирь с улыбкой покачал головой.
— Этого я тебе не открою. Нам еще могут понадобиться его услуги. Это он распустил во Франции слух о вашей с адмиралом гибели.
— Что произошло потом?
— Мы передали французскому министру сообщение о том, что кузен короля находится у нас в руках, ты тоже, и, разумеется, потребовали выкупа. Сообщение было доставлено по назначению. Ответ пришел тем же путем, минуя, естественно, вашего нового посла, господина де Нуантеля, которому еще предстоит обучиться хорошим манерам.
— Что это был за ответ?
— Любопытное письмо! Король сообщил о согласии выплатить половину выкупа. Такую сумму обычно платят за мертвеца… Деньги передадут двое, которые прибудут па корабль, чтобы увезти пленника в направлении, известном только им. Обмен должен произойти ночью, по уговоренным правилам. Что касается тебя, то желательно, чтобы твою жизнь прервали мы сами.
— Почему же вы этого не сделали? Или мне уже не суждено выйти отсюда живым?
— Пол этого дворца никогда не орошался кровью. Если, получив письмо, я сохранил тебе жизнь, то только потому, что твой адмирал стал мне другом. За время, истекшее с тех пор, как его ввели в мой шатер на Канди — а минуло уже полтора года, — я сумел хорошо его узнать и теперь близок к тому, чтобы разделить твои чувства к нему.
— Где он? В тюрьме Семи башен? — Нет, там он никогда не томился. Сначала я держал его в этом дворце, потом переселил в хорошо охраняемую резиденцию. Признаться, он не перестает требовать, чтобы ему вернули тебя, но на это его требование я отвечал отказом. Держа тебя в Иеди-Куле, далеко от него, я располагал наилучшей гарантией, что он не предпримет побега.
— Разве вам не было бы достаточно слова французского принца?
— В отличие от тебя я не принадлежу к латинянам. На мой взгляд, осмотрительность — необходимая добродетель для человека, не желающего расставаться с властью. Все же я — великий визирь государства, на мое место метят многие.
— Зачем же вы извлекли меня из этой дыры сегодня.
— Потому что нам пришло время познакомиться, а также потому, что за ним уже прибыли…
Меня тут же охватила тревога, терзавшая полтора и утихшая было только в последние четверть часа. На вопрос, собирается ли он отдать прибывшим адмирала, визирь ответил утвердительно, сославшись на волю султана.
— Так позвольте мне отправиться с ним!
— Люди короля считают тебя погибшим. Но я хочу предоставить тебе шанс — если не спасти его, то по крайней ней мере узнать, что они замышляют. Видишь ли, мысль, ему готовят еще более страшную участь, чем просто смерть, не дает покоя. Мне стыдно предавать друга. Слушай внимательно, французское судно — тихоходный, зато хорошо вооруженный «купец» — выйдет из порта завтра ночью. Ты должен до рассвета погрузиться в шуструю фелюгу, хозяин и команда которой — мои люди. Ставрос уже получил приказ находиться поблизости и не терять французский корабль из виду, на какой бы курс он ни лег. Я полагаю, судно выйдет в Марсель.
— Преследовать корабль в море на большом расстоянии — значит рисковать перепутать его с другим судном.
— Ставросу это не впервой. Его посудина построили специально для гонок, а сам он — лучший моряк из всех, кого я знаю. К тому же после выхода из проливов француз поднимет на мачте красный флаг моего флота, чтобы на него не напали мореходы, именуемые вами берберскими пиратами. Отличить его от других судов не составит труда, нападение ему тоже не грозит. Но после завершения морского путешествия тебе придется продолжать преследование на свой страх и риск. Я дам тебе французских золотых монет из выкупа и одежду, какую носят моряки-греки…
Можете себе представить мою радость! Конечно, поведение моих соотечественников вызывало у меня стыд, зато я был полон признательности к врагу, проявившему столько благородства. Он махнул рукой, не желая выслушивать мою благодарность, но моя просьба взглянуть на принца хоть одним глазком натолкнулась на решительный отказ.
— Это слишком опасно! Он не должен ничего знать о моих намерениях. Ты же должен навсегда забыть о нашей встрече.
Через час, в красной феске на макушке и в кожаном жилете, я оказался в порту, куда меня привел один из немых слуг визиря и где я был передан владельцу фелюги «Тира» — огромному пузатому греку с чеканным профилем, оглушительным смехом, железными мускулами под слоем жира, непревзойденным чувством юмора и редкой проницательностью ума. Вскоре мне представилась возможность убедиться, что Фазиль Ахмед Паша говорил чистую правду, Ставрос был умелым моряком, а я без затруднений влился в его экипаж из четырех преданных капитану человек.
На рассвете я смог оценить наше положение среди прочих судов с повернутыми к берегу носами, а также оглядеть корабли в заливе Золотой Рог. Всего один корабль пришвартовался параллельно берегу и покачивался на легких волнах, это был парусник наподобие голландского, но с малым водоизмещением, позволяющим сократить экипаж. С виду — мирный «купец», да и только!
— Тем не менее у него на вооружении четыре пушки, — со смехом сказал мне Ставрос. — И немудрено, надо же защищать груз ковров и русских мехов, который будет поднят на борт завтра! А паруса он распустит только в два часа ночи. Мы выйдем в море следом за ним…
— И будем его преследовать в Средиземном море? Но это невозможно, он гораздо быстроходнее нас!
— Наоборот, нам ничего не стоит его обогнать. Ты еще убедишься, что эта фелюга предназначена для скоростного плавания не хуже галеры. Ее мачты могут нести больше парусной оснастки, чем кажется, а при безветрии она превращается в настоящую галеру, может идти вперед на веслах! Разве тому увальню это под силу? Ты еще увидишь, — закончил он, хлопая меня по плечу, — на какое славное судно попал!
— Разве у тебя есть дела в Марселе?
— А как же! Вообще-то я работаю на братьев Бартелеми и Джулио Греско из Марселя, у которых здесь контора. Мы везем им кофе, корицу, перец. Если нас пустят ко дну, мы захлебнемся, наслаждаясь сказочным ароматом!
И он разразился оглушительным смехом, без которого не мог прожить и пяти минут. Вечером мы любовались «Доблестным». Ближе к полуночи, когда стало холодно, Ставрос, не говоря ни слова, подал мне подзорную трубу, в направлении парусника скользила по неподвижной воде шлюпка. Я смог хорошо ее разглядеть, яркая луна бросала с ночного неба свет на силуэты людей, сидящих в ней. Один из пассажиров неожиданно сорвал с головы шляпу и тряхнул головой. Знакомое движение! Его заставили снова нахлобучить шляпу, но я успел заметить, какие светлые у него волосы… Совсем скоро «Доблестный» снялся с якоря и двинулся в сторону моря. Мы тоже начали отшвартовываться…
Не буду утомлять вас подробностями путешествия, — продолжал Филипп, заметив бледность матери. Та подбодрила его улыбкой. — Оно прошло благополучно благодаря умению Ставроса и отличным мореходным качествам его судна. Французский корабль, изображая «купца», никуда не торопился и причаливал во всех значительных портах, так что нам случалось его опережать. Обогнув Сицилию и миновав Сардинию, мы избежали опасных встреч и, главное, не упустили из виду свою мишень. И вот однажды вечером мы достигли гавани Марселя. Ставрос, удостоверившись, что «Доблестный» еще не вошел в порт, направил свое судно к новой ратуше, которую как раз заканчивали возводить. Там мы заняли такую же выгодную для наблюдения позицию, как раньше — в Золотом Роге. От нас не укрылось, как человек в черном сел в шлюпку и устремился к строящейся пристани для галер и аббатству Сен-Виктор.
— Он собирается кого-то предупредить, — предположил Ставрос, успевший со мной подружиться и старавшийся мне помогать по мере сил. — Возможно, загадочный путешественник недолго будет оставаться на борту. Придется тебе и дальше следовать за ним…
Перед экспедицией на Канди я долго пробыл в Марселе, хорошо изучил город и знал, куда обращаться за помощью для продолжения путешествия, то есть за одеждой западного покроя и, главное, за лошадью. Меня встретили людные улицы, расходящиеся от церкви Сен-Лорен, на которых толклись сыны всех народов, населяющих Средиземноморье. Я был полон воодушевления, но ощущал и некоторое беспокойство, сумею ли я в одиночку взять след монсеньера и остаться при этом незамеченным? И тут мне неожиданно пришло на выручку само небо, я повстречал Гансевиля!
— Гансевиля?! — дружно воскликнули все трое слушателей. — Как он там оказался?
— Он искал судно, чтобы отплыть на Канди… Сперва я его не узнал, настолько он переменился после всего пережитого. Ведь он угодил в настоящий ад, сперва вознесясь ненадолго в рай, его молодая жена, в которой он души не чаял, умерла при родах, новорожденный сынишка через неделю последовал за матерью… Представляете, какие страдания выпали на его долю!
— Бедняга! — сочувственно прошептала Сильви. — Но ты говорил, что встреча с ним была для тебя удачей?
— Еще какой! Чтобы не сгинуть от горя, он решил разыскать Бофора, в смерть которого не хотел верить; он упрекал себя за то, что разлучился с ним ради собственного счастья, оказавшегося на поверку столь скоротечным. Можете себе представить, с какой радостью мы с ним обнялись при встрече, когда он признал меня, разглядев через вот эту самую бороду знакомые черты. Стоило мне рассказать ему о причине моего появления в Марселе, как он
ожил у меня на глазах. Конечно, полным радости спутником, каким он был прежде, ему уже не дано было стать, однако его рукопожатие оказалось железным. Его воодушевляла перспектива спасти горячо любимого герцога.
Мы разработали план. Перво-наперво было решение поселиться на постоялом дворе близ аббатства Сен-Виктор, где останавливаются паломники, не обращающие внимания на дурную репутацию тамошних монахов. Достоинство этого места заключалось в том, что оттуда, прямо окна, можно было следить за «Доблестным», стоявшим неподалеку. Я передал Гансевилю коня, которого успел приобрести, и пошел проститься со Ставросом. У него я и neреоделся из греческого костюма во французский. Получив меня несколько золотых, славный грек пообещал не покидать порт, пока в нем остается «Доблестный». Вдруг корабль уйдет из Марселя, так и не высадив на берег свое пассажира?
— Если это произойдет, — сказал Ставрос, — первым это заметишь и прискачешь галопом сюда, чтобы мы могли возобновить преследование. Я привык доводить порученное дело до конца!
Слава богу, не перевелись еще на свете достойные люди! Однако прошло несколько дней, а положение все не менялось. Мы с Гансевилем денно и нощно не отходили окна своей каморки и все больше беспокоились. И вот однажды ночью, на небольшой безлюдной площади неподалеку от постоялого двора, появилась закрытая карета, окруженная всадниками. С парусника тотчас спустили шлюпку и мы стали свидетелями той же сцены, что в Константинополе, только в обратном порядке…
Стараясь унять сердцебиение, мы молча спустились в конюшню, где оседланные лошади ждали нас ночи напролет. Через мгновение карета вместе с охраной неторопливо тронулась с места.
Так началась безнадежная погоня — безнадежная потому, что мы понимали, освобождение невозможно. Н было всего двое, а наших противников — если не армия, по крайней мере рота. Кроме этого внушительного эскорта, в Аксе прибавилось подкрепление. И все же мы не прекращали преследования. Дорога становилась все хуже, поднимаясь в горы, зато нам уже не составляло труда оставаться незамеченными. Карета двигалась все медленнее… Но верно говорят, как дорожке ни виться, а конца не миновать.
— Куда же привезли герцога? — не выдержал Персеваль.
— В Пинероль, крепость на савойской границе.
— Это название нам знакомо, — сказала Сильви со вздохом. — Ведь там заточен и бедняга Фуке… Как вы поступили потом?
— Отдохнули в соседнем городке и попытались собраться с мыслями, однако выхода так и не нашли. Гансевиль посоветовал мне вернуться домой и утешить вас, сам же решил никуда не двигаться, оставаться рядом со своим герцогом. Я тоже собираюсь вернуться туда. Возможно, нам все же улыбнется удача, и мы придумаем способ, как…
— Вы хоть раз видели его на протяжении пути? — перебил Филиппа Персеваль.
— Гансевиль подкупил разок в таверне слугу, который носил гостям еду и вино, и сумел подсмотреть одним глазом… Представьте себе, на всем пути между Марселем и Пинеролем герцога ни разу не выпустили из его тюрьмы на колесах! Вернувшись, Пьер упал мне в объятия и разрывался, как дитя. Монсеньера не только лишили свободы, но и закрыли ему лицо маской. Маской из черного бархата…



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100