Читать онлайн , автора - , Раздел - 10. БОЛЬШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

10. БОЛЬШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Сильви чувствовала себя узницей! Спальня стала ее камерой, болезнь приковала к постели. Нервы, слишком долго находившиеся в напряжении, должны были рано или поздно сдать, а тут еще сильная простуда. Как ни хлопотал над ней Персеваль де Рагнель, отлично разбиравшийся в лекарственных растениях и к тому приобретший усилиями своего покойного друга Теофра Ренодо немалые познания в медицине, ее состояние ухудшалось, и близкие уже не исключали летального исхода болезни. Бред Сильви не прекращался ни днем, ни ночью, ее самозваных лекарей уже опускались руки. Она была так плоха, что Персеваль не смел оставить ее одну и был вынужден отложить поиски Мари, которую считал главной виновницей болезни матери. Ему было трудно смириться с мыслью, что она остается в неведении о том, что натворила. Неужели Сильви суждено угаснуть, не повидавшись перед смертью с детьми?
Кое-какие меры Персеваль все же принял. Так, придя к выводу, что Сильви грозит нешуточная опасность, он немедленно отправил письмо Бофору, в котором требовал приезда Филиппа, и теперь ждал его появления со дня на день. Предупредил он и Марию де Отфор, но та, как на грех, упала с лошади и тоже не могла двигаться. Оставалась нечестивая дочь. Но где ее искать? Вернулась ли она на службу к Мадам или где-то скрывается?
— Самый верный способ — отправиться к маркизе де Монтеспан, ее подруге, — посоветовала Жаннета. — Она живет на улице Таранн в предместье Сен-Жермен. Уж она-то наверняка что-то знает.
Совет выглядел разумным. Персеваль тут же отправил в дорогу Корантена, снабдив его двумя письмами, одно было адресовано молодой маркизе, другое — самой Мари. Теперь оставалось только ждать.
Близился конец второго дня ожидания, когда на аллее из старых вязов, протянувшейся к имению Фонсомов, появилась невиданная процессия. Шевалье был готов увидеть двух всадников или почтовую карету, сопровождаемую Корантеном, но никак не огромную дорожную карету с королевским гербом и целым взводом вооруженной охраны, приставленной к Орлеанскому дому. У дверцы монументального экипажа скакал с обреченным видом Корантен. Описав по двору грациозную дугу, карета остановилась у лестницы, и из нее вышла дама, так тщательно закутанная мехами, что ее можно было принять за медведицу, напялившую шляпу с белыми и синими перьями. Следом за дамой из недр кареты появился малорослый субъект, лысый и коренастый.
Персеваль уже догадался, кто к ним пожаловал, и поспешил навстречу Мадемуазель, ловко скрывая недоумение. Незваная гостья немедленно все объяснила:
— Рада вас видеть, господин де Рагнель! Вчера я гостила у госпожи де Монтеспан, когда к ней прибыл ваш гонец, искавший юную Мари. Он поведал нам о том, что госпожа де Фонсом занемогла, затерянная в снегах Пикардии, она лишена даже медицинской помощи! Вот я и доставила вам гения от медицины, которого сама случайно открыла и с тех пор прячу у себя. Где наша больная?
Персеваль, внимая извергаемому принцессой потоку слов, старался от нее не отставать. Мадемуазель стремительно шагала по замку, распугивая слуг. Оставались считанные секунды, прежде чем она ворвется в спальню больной… Шевалье, изменив правилам этикета, преградил ей путь.
— Прошу меня простить, ваше высочество! Извините мою невоспитанность, но прежде я попрошу уделить время мне.
— О чем нам говорить? У нас есть дела поважнее…
— Возможно, но речь пойдет о самом короле. Известно ли вашему высочеству, что госпожа де Фонсом — изгнанница?
— Разумеется, известно! Я узнала об этой… несправедливости, находясь в своем замке Э, где наблюдала за важными работами, и немедленно возвратилась в Париж, чтобы узнать о происшедшем подробнее.
— Могу сказать одно, ваше высочество сильно рискует, так как ваш приезд сюда может прогневить его величество.
— Велика важность! — фыркнула Мадемуазель и приблизила свой крупный нос к физиономии Рагнеля. Заглянув ему в глаза, она продолжила: — Кузен давно меня знает. Ему не надо напоминать, что мне лучше не мешать делать то, что я хочу. А что до риска, то чем я рискую? Что меня снова вышлют на мои земли? И пускай! В Э у меня много дел, в Сен-Фаржо я заказала большие гобелены и с удовольствием проверю, как продвигается работа.
— О, да, я знаю, что ваше высочество ничего не боится.
— Кое-чего я все-таки побаиваюсь… — Схватив Персеваля за руку, она потащила его вверх по лестнице, сделав слугам знак остаться внизу. — Кое-чего я побаиваюсь… — повторила она тихо. — Скажем, упреков, которыми меня засыплет кузен Бофор, если я позволю владычице его помыслов уйти из жизни, когда у меня имеются способы ее оживить. Я очень привязана к своему кузену, шевалье. Он — мой старый соратник, давний сообщник. Когда король доверил ему командование флотом, он явился проститься со мной в Люксембургский дворец. Тогда он и поведал мне о своей тревоге за нашу общую подругу, которая недостаточно опасается этого грубияна Кольбера и была слишком дружна с беднягой Фуке. Я пообещала ему сделать все, что в моих силах, соблюдая меры предосторожности. Сегодня настал момент сдержать обещание, хотя я примчалась бы, даже если бы не дала слова, слишком мне дорога бедненькая герцогиня! Так вы отведете меня к ней?
Персеваль низко поклонился, не скрывая волнения, и заторопился по галерее, в которую открывались двери многочисленных комнат. За ним последовали Мадемуазель и ее гениальный лекарь. Достигнув двери спальни. Мадемуазель вспомнила, что ей жарко, и сбросила лисьи шкуры, увеличивавшие ее в объеме по меньшей мере вдвое. Избавившись также и от шляпы, она схватила лекаря за руку и потащила его за собой в спальню Сильви.
— Нас никто не должен беспокоить! — распорядилась она. — За дело, мэтр Рагнард!
Персеваль недоверчиво проводил взглядом робкого на первый взгляд носителя устрашающего имени предводителя викингов, которого Мадемуазель, дернув за руку, оторвала от пола. У изголовья Сильви сидела Жаннета, готовая исполнить все распоряжения врача. Самому шевалье предстояло заняться размещением свиты принцессы. Зная о ее аппетите, вошедшем в поговорку, он заторопился на кухню, чтобы предупредить о грядущем испытании Лами, но тот уже знал о происходящем, во всех очагах пылал огонь, повар раздавал громогласные распоряжения.
— Будь благословенна добрая принцесса, навестившая нас вопреки воле самого короля! — провозгласил он воодушевленно. — Уж я постараюсь, чтобы она навсегда запомнила свое пребывание у нас!
Рагнель хотел было возразить, что состояние здоровья герцогини не располагает к пышным пирам, но славный малый уже начал священнодействовать, осчастливленный возможностью попотчевать кузину короля, и обескураживать его было бы бесчеловечно. Рагнель оставил его и поспешил наверх, чтобы ознакомиться с диагнозом. Но ожидание затянулось более чем на час, после чего из спальни вышла одна Мадемуазель.
— Итак? — спросил шепотом Персеваль, опасавшийся худшего.
— Врач говорит, что если поступать согласно его советам, то больную еще можно спасти.
— Естественно, его советы будут выполнены!
— Сначала дослушайте до конца! — прикрикнула принцесса. — Он остается в ее комнате и будет впускать только служанку с бельем, водой и пищей. Она будет приходить только тогда, когда он сам ее позовет. Остальным вход в спальню больной строго запрещен.
— Выходит, у нас больше нет права видеть Сильви? Он сумасшедший?
— Нет, просто у него свои методы, и он не хочет, чтобы ему мешали. Если вы не согласны, он уедет завтра же, со мной.
— А если приедут дети герцогини?
— Им тоже придется подождать. Кстати, не знаю, успел ли вам передать это ваш гонец, никому не ведомо, где скрывается юная Мари.
— Даже госпоже де Монтеспан?
— Даже ей! У Мадам все тоже в неведении. Там уверены, что она ушла в монастырь. Но вернемся к мэтру Рагнарду, он говорит мало, только самое необходимое, терпеть не может, когда ему задают вопросы, и не отвечает на них. У меня он живет в одиночестве, под самой крышей, обложившись книгами и разными чудными предметами. Еду ему приносят, а сам он выходит лишь тогда, когда я в нем нуждаюсь или переезжаю. — Ваше высочество это устраивает?
— Полностью, пусть мой Рагнард и смахивает больше на колдуна, чем на обычного врача. Мое отменное здоровье, вызывающее зависть у всего двора, должно служить для вас наилучшим подтверждением его искусства.
— Без всякого сомнения! И все же я только что услышал от вашего высочества, что завтра вы уезжаете…
— Уезжаю, но оставляю вам своего кудесника. Когда он сочтет, что пациентка здорова, то даст вам знать, и вы отошлете его обратно. Кстати, он не берет за свои услуги платы… М-м-м! — простонала она, расширив ноздри. — Что за волшебный аромат! Покажите мне мою комнату, я вымою руки — и за стол! Умираю от голода!
Она подтвердила правоту своих слов, отдав должное стряпне Лами. Персеваль, совсем не голодный, неожиданно для себя составил гостье достойную компанию. Мадемуазель так нахваливала молодого повара, что Персеваль испугался, как бы она не переманила его к себе, однако она была слишком великодушна, чтобы взять за свои услуги даже такую плату. На следующий день принцесса уехала, как и обещала. Ей доставила удовольствие оказавшаяся у нее в карете большая корзина со всевозможными яствами, призванными скрасить ей тяготы обратного пути. Подав напоследок руку Персевалю для поцелуя, она молвила:
— Обещаю вам, шевалье, сделать все возможное для примирения между Сильви и королем. Он всегда относился к ней с большой симпатией, и мне непонятно, по какой причине она вдруг впала в немилость.
— Только не сейчас! Умоляю, ваше высочество, ничего не предпринимайте хотя бы некоторое время! Король отправил герцогиню в изгнание в приступе гнева. Лучше дат его гневу утихнуть. К тому же пока что моей бедной крестнице было бы затруднительно показываться при дворе…
— Так и порешим! Мы немножко повременим — но недолго. Нельзя допустить, чтобы ее забыли.
Рагнель придерживался противоположного мнения: с его точки зрения, Сильви было бы полезнее исчезнуть навсегда из поля зрения короля, но ему не хотелось огорчать Мадемуазель спором. Он придержал язык, помахал принцессе рукой и проводил громоздкую карету задумчивым взглядом.
С этого момента в замке началась странная жизнь — Сильви оставалась взаперти в спальне с неизвестным лекарем, и никто не знал, в чем состоит лечение. Население зал потеряло покой, но никто, включая Жаннету, не мог сказать ничего определенного о происходящем. Жаннета оставляла с помощью лакея воду и пищу, состоявшую главным образом из овощных супов, молока и компотов, меняя постельное белье и ночные сорочки больной, пугавшей своей худобой; порой от нее требовали нечто странное например, лед или пиявки. Всякий раз, когда она входила в комнату, врач стоял у окна спиной к ней, держась рук, за оконную задвижку; с места он сходил лишь тогда, когда возникала необходимость помочь перестелить постель, как других слуг, кроме Жаннеты, он не впускал. При этом он хранил молчание и даже не смотрел на Жаннету, сильно ее злило. Сильви она неизменно заставала спящей.
— Можно подумать, что перед моим приходом о; специально усыпляет, — жаловалась она Персевалю и Корантену. — Впрочем, дело, кажется, идет на nonpaвку. Она уже не горит, но очень бледна. Впрочем, иногда кажется, что и во сне она испытывает боль. Мне так хочется, чтобы ее побыстрее отдали нам! — говоря так, Жаннета вытирала глаза краем фартука. — Куда это годится — оставаться день и ночь наедине с мужчиной!
— Если такова окажется цена выздоровления, то не стоит обращать на это внимания, — отвечал шевалье, вздыхая. — Такая тяжелая больная для врача — не женщина, а врач для нее — не мужчина.
Однако, даже не сомневаясь в своей правоте, Персеваль не смыкал ночами глаз, поскольку просиживал в кресле перед запертой дверью, прислушиваясь к доносящимся из спальни звукам, порой довольно-таки странным, он бы назвал их молитвами или заклинаниями на неведомом языке. Он уже не чурался мысли, что, сравнивая Рагнарда с колдуном, Жаннета была недалека от истины. Раз так, не приходилось удивляться тщательности, с какой Мадемуазель скрывала своего лекаря от посторонних глаз, у зловещего Общества Святого Причастия был тонкий слух и нюх, и даже принцесса имела все основания его опасаться.
Время тянулось для Персеваля нестерпимо долго. Томление его усугублялось отсутствием вестей извне. Об участи Мари по-прежнему не было никаких известий. Рагнель сам съездил в монастырь Визитации на улице Сент-Антуан, надеясь, что девушка возвратилась именно туда, но ее не видели и там. Еще больше его тревожило молчание Тулона, откуда никак не приходило ответа на его последнее письмо. Молчал даже аббат Резини, неутомимый сочинитель писем. Неужели флот снова ушел в плавание? Как узнать об этом в Фонсоме, отрезанном от внешнего мира снегами и изгнанием его владелицы?
Наконец зима отступила. Обнажилась земля, на деревьях стали набухать почки. Как-то утром, когда Персеваль по привычке уносил от двери Сильви кресло, в котором ночевал, дверь вдруг открылась, и перед шевалье предстал мэтр Рагнард, закутанный в плащ, с сундучком в руке. Окинув спокойным взглядом шевалье, он впервые порадовал его слух звуком своего голоса:
— Не соблаговолите ли распорядиться, чтобы мне приготовили коня?
— Вы уезжаете?
— Несомненно. Задача выполнена. Больная выздоравливает, и мне здесь больше нечего делать. — Он направился к лестнице, но по пути обернулся. — Вы найдете на столе письменные рекомендации относительно ухода за больной в предстоящие дни. Разрешите откланяться, сударь. Да, и еще, она требует бережного обращения…
Персеваль, не чуя под собой ног от радости, проводил лекаря до конюшни, размышляя, как его отблагодарить и как выведать, в чем состоял недуг Сильви. Однако лекарь упорно молчал и лишь учтиво приподнял шляпу, когда, сев в седло, направился к аллее. Не дожидаясь, пока он исчезнет из виду, Персеваль бегом вернулся к крестнице. Его опередила Жаннета. Сильви лежала на спине, с широко раскрытыми, ясными глазами. Было видно, что она еще очень слаба, однако губы уже порозовели. При появлении Персеваля она с улыбкой протянула ему руки.
— До чего приятно снова вас видеть! Мне кажется, мы не виделись много лет…
— Считайте, целый век, душа моя! Что с вами происходило все это время?
— Не знаю… Помню лишь боль во всем теле и сны…
Сначала это были ужасные кошмары, но постепенно сны становились приятнее… Мне казалось, я возвращаюсь на Бель-Иль и снова счастлива…
— Что ж, теперь вами займусь я, и все пойдет на лад! — воинственно заявила Жаннета, не скрывая волнения, владевшего ею все это время. Первым делом она взялась устранять следы пребывания лекаря, после чего поставила себе кровать в спальне госпожи.
Постепенно Сильви вернулась к нормальной жизни, обрела прежний облик. Однако изменился ее характер. Казалось, в ней распрямилась сжатая доселе пружина, лишив частицы вкуса к жизни, присущего ее характеру с самого детства. Во время все более продолжительных прогулок по сельской местности с Персевалем она уже не скрывала грусти и волнения, вызванных молчанием тех, кого она называла «наши моряки», но упорно воздерживалась от вопросов о Мари. Она не изгнала дочь из сердца — это было бы невозможно, потому что она слишком сильно ее любила, — однако старалась ее не вспоминать, даже не воскрешала перед мысленным взором ее образ, подобно тому, как жертва пыток старается не вспоминать орудие, на котором претерпевала нечеловеческие мучения.
Персеваль понимал ее настроение. Оно даже устраивало его, потому что он не посмел бы сказать матери, что ее дочь исчезла. К тому же, съездив как-то раз в Сен-Кантене вместе с Лами (тому надо было пополнить в аббатстве запас чеснока, а сам Персеваль давно должен был вернуть книгу своему другу, хирургу Мериссу), он получил не слишком обнадеживающие сведения. Любен, хозяин таверны «Золотой крест», куда Персеваль заглянул вместе с Ме-риссом выпить отменного пивка, вручил ему перчатки, забытые мадемуазель де Фонсом. Забросав Любена вопросами, Персеваль выяснил, что Мари побывала в таверне несколько недель тому назад, оставила там своего спутника, вечером вернулась, а наутро выехала в Париж. Своим поведением она удивила даже владельца таверны, привычного к выходкам постояльцев. Хорошо зная мадемуазель Мари, последний не мог взять в толк, как она оказалась в обществе мужчины, годящегося ей в отцы, но, учитывая высокое положение девушки, был вынужден строить догадки, не смея утолить свое любопытство напрямик. Впрочем, отношения этой пары были скорее просто дружескими, они оплатили две отдельные комнаты, а в обращении Мари со спутником была заметна непринужденность.
Персеваль поднажал, и хозяин таверны так подробно описал облик спутника Мари, что не осталось никаких сомнений, кто это был. То обстоятельство, что Мари путешествует в обществе Сен-Реми, не могло не вызывать беспокойства. Чем вызваны эти совместные разъезды, а главное, за кого принимает Мари этого изменника и убийцу? О сердечной привязанности речи идти не могло, когда девушка любит Бофора, то, даже не встречая взаимности, она
не станет обращать внимание на жалкого Сен-Реми… И все же, вернувшись в Фонсом, Персеваль стал лихорадочно придумывать предлог для поездки в Париж и проведения там тщательного расследования. На помощь ему пришла почта. После возвращения мэтра Рагнарда в Люксембургский дворец, означавшего, что угроза для жизни госпожи де Фонсом устранена, сливки парижского общества, не ставившие свою жизнь в зависимость от королевских капризов, поспешили ей написать. Первой это сделала Мадемуазель, за ней последовали госпожа де Монтеспан, госпожа де Навай, д'Артаньян, пусть и не слишком владевший изящным слогом, и, конечно, госпожа де Мотвиль.
После смерти Анны Австрийской ее безутешная придворная дама покинула двор, где ей больше не было места, и прибилась к монастырю Визитации в Шайо, где была настоятельницей ее сестра Мадлен Берто, сменившая мать Луизу-Анжелику, известную под именем Луизы де Лафайет. Благодаря этому и стало известно о прибытии в монастырь Мари, мало кого там знавшей.
«Она дала мне понять, что не намерена принимать сана, а просто желает поразмыслить и испросить совета у собственной совести и у Господа…»
Последняя фраза испугала Персеваля. «Испросить совета у Господа»? Крайне своевременное занятие для дурочки, проехавшейся по Франции в обществе закоренелого негодяя и едва не угробившей собственную мать! Однако он не стал делиться своими соображениями с Сильви, которой сообщение де Мотвиль принесло утешение.
— Слава богу, она в безопасности! — вздохнула она и сложила письмо, которое читала вслух. — Остается только молиться, чтобы она когда-нибудь вернулась к нам. Теперь я мечтаю об одном, получить весточку от Филиппа. До чего это жестоко — так долго безмолвствовать!
Небо, как видно, сменило гнев на милость, уже на следующий день подоспело письмецо от аббата Резини. Отправленное из Ла-Рошели, оно было полно энтузиазма и не содержало ни малейшего намека на драму в семейном замке. Корабли Бофора простояли в Тулоне совсем недолго и, загрузившись припасами, перешли в Атлантический океан, где им предстояло выполнить две задачи. Первая заключалась в сопровождении в Лиссабон невесты португальского короля, непокорной Мари-Жанны-Элизабет, племянницы Бофора; вторая (практически совпадавшая по времени с первой) — в противодействии английским посягательствам на Голландию, связанную с Францией договором о союзе. Карл II Английский, ненаглядный братец Мадам, разрушил голландские фактории в Гвинее, а на американском континенте завладел Новым Амстердамом . После долгих переговоров Людовик XIV решил поддержать союзника силой оружия. Под верховным руководством Бофора двое крупнейших французских мореходов, Абраам Дюкен и шевалье Поль, возглавили два флота — соответственно Западный и Восточный.
«Нам предстоит война, — писал аббат тоном, в котором так и слышались тяжкие вздохи. — Она будет тяжелой, ибо Англия имеет гораздо больше кораблей, чем мы, однако все безумцы вокруг меня радуются, начиная с нашего молодого героя, поручившего мне отослать тысячу нежных поцелуев госпоже герцогине и мадемуазель Мари. Он держится отлично, лучше, чем ваш покорный слуга, из которого зеленые волны Атлантики способны исторгнуть только посмертное благословение умершим, лежащим перед водным погребением на палубе, забрызганной кровью и продырявленной картечью… Возможно, меня оставят в Лиссабоне, возможно, отошлют ждать флот в Бресте, где ему предстоит простоять зиму…
— Аббат стареет, — заметил Персеваль. — Он заслуживает отдыха. К тому же Филиппу он больше не нужен…
— Да, не нужен, и уже давно, но их связывает такая дружба, что я никак не решусь его отозвать. И потом, кто, если не он, станет писать нам письма?
Как ни странно, начавшаяся война с Англией повлияла на судьбу Мари.
Счастливое на первых порах супружество Мадам осталось в прошлом, и отношения с супругом неуклонно ухудшались, несмотря на рождение двоих детей. Повинны в этом были друзья Месье — одни, как шевалье де Лорен или Вардес, которого она отправила в изгнание, презирали ее, другие, вроде Гиша слишком хорошо к ней относились. Кроме того, если с королем ее по-прежнему связывали доверительные и даже нежные отношения, ибо Людовик ХIV рассматривал ее как вернейшую связующую нить с Англией, а также разумную советчицу, то с Марией-Терезией она почти окончательно порвала, поскольку та не скрывал свою ревность, равную ревности к Лавальер. Наконец принцессу беспокоили, более того, удручали события в Лондоне. Королева Генриетта, ее мать, вернулась во Францию, сбежав от страшной эпидемии чумы, разразившейся в английской столице и обрекшей на смерть немало ее друзей, но не смогла оказать помощи дочери, так как проводила время в большей части в своем замке в Коломбо и на водах в Бурбоне. Спустя год Лондон стал жертвой страшного, вошедшего в историю пожара, в который слились костры, разводимые для сжигания трупов. В огне погибли все старые кварталы города. В довершение зол, серьезно захворал малолетний герцог Валуа, которому едва исполнилось два года, что совпало по времени с ухудшением отношений между двумя людьми, которых Мадам любила больше все на свете, ее братом Карлом II и деверем Людовиком XIV. Узнав, что юная Мари де Фонсом, которую она всегда нежно любила, удалилась в монастырь Шайо, она отправила к ней госпожу де Лафайет, передать ее просьбу вернуться ко двору. Так Мари снова оказалась в Пале-Рояль и заняла привилегированное место при принцессе. Выполняя распоряжение последней, госпожа де Лафайет написала письмо изгнаннице — матери Мари, сама же Мари продолжала хранить молчание. Сильви пришлось смиренно дожидаться развития событий.
Фонсом и его обитатели проводили дни, недели и месяцы в монотонной скуке. Сильви, возобновившая поездки верхом, уделяла много времени своим крестьянам. Те благодарили ее за внимание к их нуждам уважением и дружбой, хотя ей по-прежнему не удавалось проникнуть в тайну, окружавшую исчезновение Набо. В конце концов у Сильви опустились руки, люди упорно хранили тайну, и она не хотела принуждать их поступать вопреки совести.
В отличие от десятилетия, проведенного ею в Фонсоме после гибели мужа, теперь она не поддерживала отношений с владельцами окрестных замков. Соседи, в былые времена наперебой добивавшиеся ее дружбы, нынче не желали якшаться с особой, навлекшей на себя королевскую немилость. Но ни она, ни Персеваль не страдали от этого. Персеваль с удвоенной энергией взялся за ботанику, чтение, садоводство, проводил яростные шахматные баталии с аббатом Фортье или давним другом Мериссом, который иногда приезжал погостить на несколько дней. К тому же шевалье неустанно переписывался с парижскими друзьями:
Сильви не очень-то любила писать письма, так что эту задачу взвалил на себя он. Благодаря этому даже в изгнании Сильви была в курсе событий в королевстве. Наиболее прилежной корреспонденткой оказалась Мадемуазель, и ее стараниями Сильви оставалась в курсе придворной жизни.
В частности, от нее не укрылось, что Лавальер, продолжая рожать от короля детей, постепенно выходит из фавора, все больше оттесняемая в тень новой ослепительной звездой — Атенаис де Монтеспан, поймавшей короля в свои сети. Когда Лавальер, в очередной раз беременная, была удостоена герцогского титула, никто не усомнился, что это — дар, знаменующий окончательный разрыв, так как мучения этой скромнейшей из фавориток начались гораздо раньше. Совсем скоро в объятиях короля оказалась госпожа де Монтеспан. Эту новость в Фонсоме узнали уже не из писем, а от провинциальных сплетников, ведь добродетель, мнившая себя неприступной, пала совсем неподалеку, в Ла-Фер, куда Людовик XIV любил возить своих дам.
Лавальер, намеренно оставленная в Париже, не смогла этого вынести. Она села в карету и, пренебрегая своим состоянием и плохими дорогами, приказала везти себя к обожаемому возлюбленному, чем только приблизила разрыв, бывшая фрейлина Мадам окончательно заменила ее в сердце и в постели короля. Прошло еще несколько месяцев — и она поменяла королевский двор на монастырь Шайо. Что до госпожи де Монтеспан, то ее переписка с Сильви оборвалась.
Сильви задавалась вопросом, сохранит ли новая фаворитка былое дружеское расположение к ее дочери или предпочтет отвернуться от свидетелей и свидетельниц прежних, нелегких времен. Первым отвергнутым стал ее муж, женившийся в свое время по любви, а теперь не скрывавший от двора и от всего Парижа своего гнева. Он поколотил братьев Монтазье, обвинив их в том, что это они отдали его жену королю, украсил свою шляпу рогами и порывался вызвать Людовика на дуэль. Добился он таким поведением одного — места в Бастилии. Под пером Мадемуазель его выходки приобретали смехотворный вид, хотя принцесса не могла отказать ему в искренности чувства. К несчастью, о Мари она упоминала разве что косвенно, так, она сообщала, что после смерти своего сына, маленького герцога Валуа, Мадам ужасно горюет и избегает двора. Сильви делала вывод, что последнее относится и к Мари…
Но усерднее всего она искала в письмах Мадемуазель новостей о Франсуа, зная, что принцесса сохраняет с ним самые дружеские отношения. Та упоминала о нем только в связи с его неуклонно ухудшающимися отношениями с Кольбером, на которые никак не влияли его победы над врагом и неустанные труды на благо французского флота. К чести Кольбера, о нуждах флота не забывал и он. В Париже Бофора теперь не видели, следовательно, там не появлялся и Филипп, превратившийся в его верную тень. Так продолжалось до зимнего вечера, когда… Слуги уже закрывали внутренние ставни, Корантен обходил по своему обыкновению имение с собаками, а в кухне гасили на ночь огонь, как вдруг старая аллея наполнилась шумом приближающегося конного отряда, цоканьем копыт, позвякиваньем сбруи, скрипом колес… Мгновение — и весь замок встрепенулся. Люди бросились зажигать фонари, Корантен прервал свой обход, Сильви, вышивавшая ризу для аббата Фортье, и Персеваль, лакомившийся бульоном из цесарки у себя в библиотеке, кинулись к окнам. Их взорам предстали дорожная карета, трое всадников и полдюжины вооруженных людей.
— Уж не вернулась ли к нам Мадемуазель? — предположил Рагнель.
Но Сильви, подобрав юбки, уже бросилась со сдавленным криком в большой вестибюль, свет еще не успел озарить лица, шляпы еще не были сдернуты с голов, а сердце уже подсказало ей, что во дворе замка находятся Франсуа, Филипп и Пьер де Гансевиль… До ее ушей долетел мощный голос Бофора, потребовавшего носилок для господина аббата. Карета и впрямь доставила к замку аббата Резини, но до чего же изменившегося! Проведя последнюю кампанию на суше, в покое и удобстве нантского монастыря, причиной чему послужило пустяковое происшествие, он вдвое раздался вширь и стал еще больше мучиться от вечного своего недуга — подагры.
— Сердобольные монахини хотели оставить его у себя, — объяснил Бофор со смехом, — но господин аббат предпочел нас сопровождать, чтобы таким образом покаяться в грехах.
— Я должен был воротиться во что бы то ни стало, — подхватил больной, которого уже почтительно несли в носилках двое сильных слуг. — Необходим умеренный режим, иначе мне не похудеть.
— Я удивлюсь, если вы достигнете своей цели у нас! — вскричал Персеваль со смехом. — Ведь наш главный повар способен заткнуть за пояс всех своих коллег во Франции! Скоро вы сами в этом убедитесь.
И правда, кухня ожила уже при приближении всадников к имению, Лами приступил к священнодействию.
— Наконец-то добрая весть! — воскликнул Бофор. — Мы умираем с голоду.
Сильви не слышала его, потому что рыдала от счастья в объятиях сына, которого уже не чаяла увидеть. Если она и отстранялась от него, то только чтобы полюбоваться ведь сын превратился в молодца, каким гордилась бы любая мать. Заметив ее восторг, герцог со смехом проговорил:
— Вы доверили мне мальчика, а обратно получаете состоявшегося герцога де Фонсома!
— Вы мне его возвращаете? — прошептала Сильви, не веря своим ушам.
— Таково, по крайней мере, мое намерение, хотя…
— Я сам этого не желаю, матушка, — объяснил Филипп. — Я хочу повсюду следовать за господином адмиралом…
— Вернемся к этому разговору немного погодя, — оборвал его тот. — Здесь, в прихожей, чертовски холодно! Идемте греться.
Аббат Резини был осторожно водворен в свою прежнюю комнату и получил клятвенные заверения, что ему принесут подкрепиться и все прочее, чего он только пожелает. Остальные гости уселись за стол, который уже успели накрыть и на котором источали упоительный аромат разнообразные блюда. Хозяйка дома, прежде чем сесть, сочла необходимым трезво предостеречь:
— Вам следует поскорее узнать, монсеньер, об изменениях в моем статусе. Меня…
— Сослали? Знаю. Мадемуазель сообщила мне об атом в гневных выражениях, и я разделяю ее чувства. Коронованный молокосос плохо начинает, если первым делом набрасывается на самых верных подданных. Впрочем, отложим эту тему. Скажу лишь, что для меня это — дополнительное основание оставить вам Филиппа. Ведь он — глава семьи, он будем вам необходим.
Сильви уже не так радовалась.
— Раз так, то вы совершаете ошибку, друг мой. Король дал мне ясно понять, что его повеление о ссылке распространяется только на меня, тогда как мои дети будут и впредь пользоваться его милостью, если продолжат хорошо ему служить.
— Слыхали? — вскричал Филипп обрадовано. — Что я вам говорил, монсеньер? Моя мать любит меня и не станет принуждать держаться за ее юбку, зная, как мне дорога морская служба! А вот Мари я рассчитывал увидеть здесь. Где же она?
— Продолжает состоять при дворе Мадам.
— Она часом не лишилась рассудка? То появляется без предупреждения в Ту лоне и предлагает господину адмиралу стать ее мужем, на что тот по своей невероятной доброте соглашается, то снова исчезает, оставляя письмо, коим смеет возвращать ему свободу! Теперь, говорите, она изволила опять прибиться ко двору Мадам? Надеюсь, вы часто видитесь?
— Никогда! — вмешался Персеваль, приходя на помощь Сильви, у которой уже стояли в глазах слезы. — Не мучай мать, я сам тебе все потом объясню. Ты верно предположил, что у твоей сестрицы не все в порядке с головой.
— Ничего, я ее вразумлю. Это теперь входит в мои обязанности. Пусть отчитается передо мной за свои поступки. По правде говоря…
— Забудьте о ней на время, любезный сын мой! — не выдержала Сильви, предпочитавшая, чтобы эту проблему постепенно разрешил ее крестный, неоднократно доказывавший свои дипломатические способности. — Кажется, монсеньер, — обратилась она к герцогу, — вы обмолвились недавно о «дополнительном основании» расстаться с Филиппом. Значит, существуют и другие?
— Как же им не быть? — вставил молодой человек. — Господин адмирал намерен отправиться в крестовый поход и полагает, что у него мало шансов возвратиться живым.
— В крестовый поход?
Бофор с такой силой стукнул кулаком по столу, что подскочила посуда.
— Может, предоставишь слово мне? — прогрохотал он. — Это — мое дело, так что позволь мне самому объяснить его суть твоей матери и господину шевалье де Рагнелю.
Он отодвинул тарелку, осушил бокал, который немедленно снова наполнил лакей, дежуривший у него за спиной. Герцог спохватился:
— Лучше нам остаться одним. Персеваль жестом отправил слуг за дверь. Бофор навалился локтями на стол и заговорил, не тая гнева:
— Мои отношения с Кольбером становятся все хуже. Этот человек меня ненавидит — не возьму в толк, за что…
— Здесь об этом всем хорошо известно, — молвил Персеваль. — Причина — в вашей дружбе с Фуке, в проектах, которые вы вынашивали с ним вдвоем.
— Теперь Кольбер забрал их себе. Я бы не стал его в этом упрекать, если бы он не лишил звания адмирала Франции, его прежнего содержания. С тех пор, как в прошлом году король поручил ему заниматься Западным и Восточным флотами, он во все вмешивается, на все пытается наложить лапу. Да, он строит много кораблей, чтобы королевский флот мог достойно противостоять любому врагу, но я лишен права ими командовать. В моем распоряжении остается всего лишь флотилия старых калош. Доходит до смешного, если мне требуется новое судно и моряки в его команду, то я должен сам за все это расплачиваться! А король его поощряет…
Сильви содрогнулась и тревожно переглянулась с Рагнелем. Ей не стоило труда догадаться, что кроется за бессилием, на которое король и его министр обрекали мало-помалу этого человека, ведь королю уже открылось, кем тот ему приходится. Шевалье и она знали, что Бофор не сможет долго терпеть опалу. Видимо, ставка делалась на то, что в его крови взыграют старые дрожжи Фронды, и он совершит непоправимую ошибку. Сильви не слишком внимательно слушала, как он разматывает клубок своих горьких раздумий. Бофор тем временем жаловался, что его упрекают даже за удачные начинания, как, например, за договор, который он предложил заключить с султаном Марокко, хотя благодаря этому Франция обзавелась бы морскими базами и на Средиземноморском, и на Атлантическом побережье.
— Меня бранят за то, что я суюсь не в свое дело, а Кольбер даже смеет требовать, чтобы я, французский принц, обращался к нему только через секретаря! Мои письма он объявляет неразборчивыми! Потому он, видите ли, так долго оставляет их без ответа!
Если бы эта подробность не подчеркивала лишний раз намерение всесильного министра уязвить адмирала, Сильви встретила бы ее улыбкой. Видимо, с годами Франсуа так и не подружился с орфографией и не научился правильно строить фразы, однако это не могло затмить главного, благородного принца систематически унижал министр, который, при всех его достоинствах государственного деятеля, не останавливался ни перед чем, чтобы нанести ущерб своему недругу и его репутации. Франсуа устало заключил:
— Я заранее знал, что вдвоем нам на флоте не ужиться. Победа остается за ним, король только что назначил его министром по морским делам.
— Неужели вы теперь удалитесь в свои земли? — недоверчиво осведомился Персеваль.
— Вы достаточно хорошо знаете меня. Нет, конечно. Папа Климент IX призывает монархов Европы выступить в крестовый поход с целью очистить остров Канди , владение Венеции, от турок, которые осаждают его вот уже двадцать лет. Двадцать! Не зря эту осаду прозвали «великой»! В этой войне отличился воин по имени Франческо Морозини, генерал Светлейшей Республики. Среди ее немногих союзников — герцог Савойский, мой племянник. Обороняясь от неприятеля, он применил гениальную находку. Когда турки начинают рыть под стенами крепостей подкопы, он низвергает им на головы огромные стеклянные пузыри, полные серной смеси, которые, разрываясь, убивают на месте не менее трехсот вражеских солдат! Такой воин достоин помощи. Недаром султан назначил за его голову огромную награду и послал на битву с ним и с Морозини Фазиля Ахмеда Пашу, своего великого визиря. Во Франции мне больше делать нечего, посему я решил оказать помощь правому делу. Я уже заложил на верфи большой корабль, достойный стать флагманом для адмирала, как бы Кольбер ни пытался превратить этот гордый титул в пустое место!
Настала очередь Персеваля упереться локтями в стол и устремить на Бофора пристальный взгляд. Глаза его сузились, превратившись в узкие щелочки.
— Погодите-ка, монсеньер! Ведь вы не вправе уехать без дозволения короля! А он поддерживает неплохие отношения с Блистательной Портой, дабы таким способом уравновесить могущество Габсбургов. Теперь нашего короля можно даже назвать союзником оттоманского султана.
— Несомненно, но при этом он остается христианнейшим королем и не может себе позволить пропустить мимо ушей призыв римского папы.
— То есть он оказался между двух огней? А не знаете ли вы часом, как на это смотрит Кольбер? Бофор улыбнулся с горькой иронией.
— Тут я вас удивлю, он согласен на отправку флота и экспедиционного корпуса и на назначение меня командующим всей экспедицией!
— Поразительно!
— Вот-вот! До такой степени, что я чуть голову не сломал, гадая о причинах этой внезапной снисходительности, пока не понял, Кольбер усматривает в этом блестящую возможность от меня избавиться. Не знаю пока что, как именно он добьется своего, но чувствую, что это и есть разгадка.
— Неужели вы готовы ему подыграть? — возмутилась Сильви.
— Конечно, нет! Будьте уверены, я проявлю крайнюю осторожность, так как опасность будет грозить со всех сторон. Потому я и оставляю Филиппа вам.
— А я по той же самой причине категорически против! — крикнул юноша. — Вы рассуждаете об опасностях, монсеньер, а мне отказываете в праве им подвергаться? Нет уж, куда вы — туда и я!
— На забывай, что теперь ты — глава семьи, последний носитель славного имени. Твой долг перед памятью предков — обеспечить его выживание. Кстати, я не беру с собой даже Гансевиля. — Он улыбнулся оруженосцу, тот смутился и покраснел. — Ведь и он — последний в своем роду. Он скоро женится!
— Неужели? Как я рада! — Сильви протянула руку верному другу семьи. — А ведь вы клялись, что так и умрете холостяком… — Верно, госпожа герцогиня, клялся, ведь я был уверен, что так и будет. Но потом в Бресте я имел честь быть представленным самой красивой девушке, какая когда-либо попадалась мне на глаза. Я понравился ее отцу, монсеньер герцог тоже не возражает против нашего брака. Мне предстоит женитьба на мадемуазель Эноре де Керморван! — Произнесено это было тоном, полным волнения. — Я счастлив, но одновременно испытываю стыд, ведь это значит изменить моему принцу!
— Ты обязан завести семью. А служить ты сможешь под командованием Абраама Дюкена — самого блестящего моряка из всех, кого я знаю, моего верного друга. К тому же, — заключил Бофор с неожиданной веселостью, — твоя любовь к морю никогда не пользовалась взаимностью. Радуйся, что больше не будет подвергаться испытанию твой желудок!
— Все это прекрасно, — заявил Филипп с внезапной яростью, — зато я не собираюсь жениться и буду следовать за монсеньером, захочет он этого или нет. Да и риск не так уж и велик. Недаром вы берете с собой племянника, шевалье де Вандома, которому всего-то четырнадцать лет и к которому вы сильно привязаны!
— Он не старший среди сыновей моего брата и должен быть посвящен в рыцари Мальтийского ордена. Если на то будет божья воля, он станет в один прекрасный день Великим приором Франции. Сейчас настало время приучать его к морю. Что же до тебя…
— Заберите и его! — взмолилась Сильви. — Не хочу обрекать его на несчастье. Я его знаю, он все равно за вами увяжется. Лучше с самого начала знать, что вы за ним приглядываете.
Филипп вскочил с места, подбежал к матери, обнял ее, прижал к себе и поцеловал с такой нежностью, что она невольно прослезилась.
— Быть по-вашему, — пробурчал Бофор, наблюдавший эту сцену. — Мне неведомо средство вам воспротивиться.
Филипп, полный радости, кинулся к своему наставнику, чтобы сообщить ему счастливую весть. У Сильви разрывалось сердце, она заступилась за сына вопреки своему желанию и теперь испытывала потребность побыть в одиночестве. Под невразумительным предлогом она выскользнула из-за стола. Трое мужчин остались курить трубки и пить ликер, наслаждаясь мужским товариществом, в котором женщинам нет места. Сильви, надев плащ с подбитым мехом капюшоном, вышла на парадную лестницу и спустилась в сад, где под холодной луной мерцал, как разлитая ртуть, круглый пруд.
Медленным шагом она миновала ряды вечнозеленого кустарника, готовившегося к цветению. Благодаря легкому ветерку, задувшему с юга после прибытия путешественников, ночь была теплой. В воздухе уже угадывался аромат весны, однако Сильви вопреки обыкновению не порадовалась этому. Как ни любила она время обновления всего живого, эта весна обещала стать сезоном тревог, и она уже кляла себя за то, что уступила юношескому порыву сына. Предстоящая война, которую они залихватски именовали «крестовым походом», вызывала у нее один страх, она разглядела во Франсуа желание доказывать свою доблесть ратными подвигами, а то и тягу к кровавому апофеозу, благодаря которому его имя будет навечно вписано золотыми буквами в перечень героев, достойных бессмертия. Как иначе истолковать его нежелание везти с собой бесценное сокровище — сына? Мысль о другом Филиппе, совсем юном шевалье де Вандоме, не могла ее утешить, в отличие от него ее Филипп был ей сыном, единственным ребенком, раз от нее отвернулась дочь Мари…
Она опустилась на каменную скамью под ивой с тонкими голыми веточками и надолго застыла, глядя на неподвижную гладь пруда… По прошествии продолжительного времени ее слух различил чьи-то шаги. Судя по их легкости, к ней приближался опытный охотник за пугливым зверем; эти шаги она распознала бы среди многих тысяч. Не оборачиваясь, она проговорила:
— Одновременно со мной из Парижа высланы госпожа де Шомбер и Пьер де Ла Порт. Вам понятно, что это означает?
— Мадемуазель рассказала мне только о вас, зная, что мне важны одна вы…
— Удивительно! Ведь событие наделало шуму. Знайте же, что король осведомлен ныне об… особых обстоятельствах, сопровождавших его появление на свет. Прежде чем принять в последний раз в жизни просфору, королева Анна рассказала сыну все. Ну, как, вы по-прежнему горите желанием отправиться в свой крестовый поход?
Ответом ей была сначала гробовая тишина, потом — горестный вздох, потом — слова:
— Более, чем прежде! Возможно, этим поступком я отобью у этого могущественного юнца желание меня убить.
— Не глупите! Он никогда не пойдет на поводу у подобных желаний. Да, он порывист, что свойственно юности, в нем бурлит кровь, однако он наделен богобоязненным сердцем и не станет совершать грех, который мучил бы его потом до глубокой старости. Другое дело — случайности, которые могут произойти в пылу боев, тем более в столь отдаленных краях… Все, о чем он мечтает, — это избавиться от вашего присутствия. При этом он знает, что вас ненавидит Кольбер.
— Не вижу логики. Разве стал бы доверять подобный, секрет простому слуге монарх, мнящий себя величайшим правителем обоих полушарий?
— Разумеется, не стал бы. Ему достаточно ненависти Кольбера. Она — надежный инструмент.
— Перед богом это было бы не меньшим преступлением. Хотя благодаря вашим речам я стал лучше разбираться кое в каких вещах. В последнее время мне казалось, что ему неприятен сам мой вид. Он и раньше не слишком-то меня жаловал, а теперь и подавно я должен внушать ему ужас.
— Не знаю, какие чувства он в действительности к вам испытывает, но мне крайне подозрительно потворство Кольбера вашей экспедиции. Не уплывайте, Франсуа, умоляю!
Бофор, потрясенный слезами Сильви, подошел к ней сзади и положил ладони на ее вздрагивающие плечи.
— Как давно ты не называла меня по имени, Сильви! Уж не для того ли, чтобы лишить меня отваги, ты произнесла его сейчас?
— Нет, просто мне отчаянно хочется уговорить тебя остаться.
— Из-за Филиппа? Даю слово изо всех сил оберегать его от опасностей.
— Да, из-за него, но в еще большей степени — из-за себя самого! Ах, Франсуа, мне так страшно, что там с тобой случится беда! Боюсь, что никогда больше с тобой не свижусь… Чутье подсказывает мне, что ты не только не станешь беречься, а даже будешь искать смерти.
— Признаться, меня посещали такие мысли. В этой войне, в которой все решает господь, я часто подумываю, не воспользоваться ли случаем перенестись к нему раньше срока. Умереть в бою, покрыв себя славой, — какой счастливый конец для неудавшейся жизни!
— Неудавшаяся жизнь? Как ты можешь так говорить, Франсуа? Ведь ты…
— Молчи! Я знаю себе цену, Сильви, и устал от самого себя не меньше, чем от прочих людей.
Бофор опустился на скамейку рядом с Сильви и схватил ее за руки, заставив посмотреть на него.
— На свете есть всего одно создание, способное вернуть мне желание продолжить существование, которое так многим в тягость, и это создание — ты! Если я вернусь живым, ты обещаешь стать моей женой?
Она вздрогнула, попробовала встать, сбежать от него прочь, но он не собирался ее отпускать.
— Это невозможно, ты же знаешь!
— Почему? Из-за того, что я убил?.. — Нет, из-за Мари. Она отвернулась от меня, как отвергла и свою любовь к тебе, когда узнала, что ты — отец Филиппа.
— Как она сумела это узнать?
— Значит, вы не получили письмо Персеваля? Ей открыл глаза все тот же проклятый Сен-Реми, просочившийся в окружение твоего брата Меркера. Она познакомилась с ним у госпожи де Форбен.
— Это ничтожество добралось до Прованса? Почему я его не встречал, почему ничего о нем не слыхал?
— Видимо, он тебя остерегался. А может, изменил внешность. Так или иначе. Мари призналась, что презирает меня. Если я выйду за тебя замуж, то придется расстаться с последней слабой надеждой вернуть рано или поздно дочь. Уверена, она по-прежнему в тебя влюблена.
— Но я-то не люблю ее так, как ей хотелось бы! Я пошел ей навстречу только потому, что она грозила наложить на себя руки у меня на глазах, а еще потому, что об этом меня просила ты сама. Я собирался тянуть с браком как можно дольше в надежде, что она образумится или встретит более достойного жениха. Вот уже несколько месяцев я только о том и твержу в своих молитвах.
— Боюсь, как бы она не пошла в меня, — молвила Сильви с грустной улыбкой. — Скорее она меня уже перещеголяла. В день нашей с тобой первой встречи мне было всего четыре года от роду, а она познакомилась с тобой двухлетней малышкой… Она никогда тебя не разлюбит.
— Потому что меня любишь ты? Какое счастье слышать это, моя ненаглядная! Знаешь, по пути из Бреста в Ла-Рошель мы сделали остановку на острове Бель-Иль, и там я кое-что придумал насчет осуществимости нашего брака… О, Сильви, теперь я люблю этот остров даже сильнее, чем прежде! Ведь это — единственное место в целом свете, где я познал подлинное счастье.
— Охотно верю.
— Так задержи же меня на этом свете! Дай согласие выйти за меня, когда я вернусь. Клянусь богом, мы все бросим и сбежим туда вдвоем… Мы исчезнем! Мы уже не будем никому мозолить глаза, и про нас все забудут.
— Неужели это может получиться? Горя желанием убедить Сильви, Франсуа гладил ее руки. Он очень боялся, что она его оттолкнет, но у Сильви уже не было желания сопротивляться. Слитком долго она боролась!
— Слово дворянина, так все и будет! — пообещал он, прижимая ее к себе. — Только пообещай стать моей женой.
— Возвращайся, и я буду твоей.
Он еще крепче сжал ее в объятиях, и они надолго застыли на берегу пруда, любуясь водной поверхностью, гладь которой нарушали время от времени птицы-рыболовы. Перед тем, как встать и отправиться обратно в замок, они позволили губам слиться в поцелуе.
На заре Бофор направился в Париж, где ему, по его словам, «оставалось уладить кое-какие мелочи». С ним поехали Гансевиль, с которым он не собирался разлучаться до последней минуты, и Филипп, которого он с радостью оставил бы на несколько дней с Сильви. Однако молодой человек, боясь подвоха, предпочел не отставать от него ни на шаг.
Обитатели Фонсома долго утешали аббата Резини, устыдившегося своего ожирения, ведь тучность лишала его возможности перемещаться.
— Выше голову, святой отец! Если ваше горе исчерпывается только этим, вы у нас живо отощаете. Лами станет потчевать вас постными бульонами, горелыми корками да водой! К следующей кампании вы опять станете молодцом.
Больной поднял на Персеваля глаза ребенка, лишенного сладкого.
— Это станет для меня жестокой пыткой! Господь бог и лакомства — это все, что мне остается, ибо Филипп уже вырос и больше не нуждается в моих наставлениях. Меня больше не возьмут в плавание…
— Неужели это вас настолько огорчает? Вот не знал, что вы — прирожденный мореход!
— Увы, мореходом я себя больше не назову, но кто же теперь станет снабжать вас новостями?
Не он один горевал об этом. Сильви заранее боялась грядущей неизвестности, ощущения, что Филипп и Франсуа перенеслись в иной мир, где стали совершенно недоступны…
Бофор сильно покривил душой, назвав дела, ожидавшие его в Париже, «мелочами». Ведь ни король, ни Кольбер не желали успеха этой экспедиции, к которой их принуждал папа, и не собирались сильно досаждать своим турецким союзникам. Бофору было указано, что в его распоряжении останутся только парусники, тогда как галеры перейдут под командование Вивонна. Командующим экспедицией был назначен герцог де Навай — человек храбрый, но не отличавшийся острым умом и во всем подчинявшийся герцогине Сюзанне. Для вящей уверенности, что экспедиция окончится ничем, в нее не включили великого Тюренна. Вивонна просили не слишком усердствовать, подольше задержаться со своими галерами у итальянских берегов и добраться до Канди только тогда, когда дальнейшее промедление будет уже казаться смехотворным.
На этом унижения Бофора не кончались, ему было строго-настрого запрещено покидать борт корабля! Получалось, что он должен сложа руки наблюдать за боевыми действиями против турок. Тут уж герцог не стерпел и пожаловался папе, который тотчас направил Людовику XIV послание. В нем говорилось, что командующими экспедицией назначаются племянник папы принц Роспиглиози и герцог де Бофор, причем последний, прославившийся своей отвагой, должен иметь возможность водить войско в бой. Король и его министр, пристыженные папой, вынужденно отступили, однако ясно дали понять, что, не возражая против экспедиции как таковой, не собираются ее финансировать. Это заранее обрекало Бофора на разорение, тот был вынужден распродать все свое имущество, чтобы покрыть огромные расходы, начиная с постройки великолепного флагмана «Монарх», заложенного в Тулоне.
Все эти требования, которые заставили бы отступить любого, в чьих венах не текла кровь Годфруа де Буйона, служили для всех, кто хорошо относился к Бофору, в первую очередь для возмущенного Дюкена, доказательством, что Бофора не ждут назад с Канди, иначе почему король решил, что герцогу больше не понадобятся средства для жизни?
Отдавал ли тот себе отчет, что попал в ловушку? Бофор нетерпеливо отвергал все советы, ведь он собирается воевать за христианскую веру, как поступал бы, если бы стал мальтийским рыцарем! Все прочие мелкие обстоятельства совершенно его не касаются. Он согласился даже, чтобы итальянцы, возглавляемые папским племянником, не именовали его «ваше высочество», раз на это обращение не имеет права их принц.
— Мне нет до всего этого никакого дела! Я стремлюсь лишь к тому, чтобы доказать свою доблесть.
Впрочем, 2 июня, накануне отплытия из Марселя, он написал королю пространное письмо,
заканчивавшееся тирадой, «Полагаю, все мы удовлетворены, всех на земле и на море связывает дружба и согласие. Все делается единодушно. Не хочу даже предполагать, что может быть иначе… По моему разумению, это должно принести удовлетворение вашему величеству, который сделал бы мне честь, если бы соблаговолил подтвердить свое отношение ко мне как к своему верному подданному. Обращаться к вам с этой просьбой меня принуждают как все эти обстоятельства, так и многие прочие, каковые мне не позволяют упомянуть почтительность и верность долгу. Посему остаюсь верным и преданным слугой вашего величества. Герцог де Бофор».
Людовик XIV, испытав, должно быть, приступ угрызений совести, распорядился выделить Бофору денег, которые тот раздал беднякам Марселя.
Утром 4 июня 1669 года флот покинул марсельский порт Ласидон. Флагман «Монарх» сиял на солнце позолотой, которой был покрыт от ватерлинии до верхушек мачт. Над его пушками в количестве восьмидесяти штук раздувались на ветру новые паруса и трепетали четыре штандарта адмирала с гербом Вандомов, ликами святых Петра и Павла, сине-золотым факелом и французскими лилиями. Казалось, море и солнце принадлежат одному этому величественному кораблю, затмевавшему следовавшую за ним эскадру из тринадцати судов. Бофор, гордо стоявший на мостике рядом с шевалье де Лафайетом, своим первым помощником и другом, даже не оглянулся при прощальном залпе пушек форта Сен-Жан и не взглянул напоследок на берег Франции. Его не интересовал рев толпы, собравшейся проводить эскадру. Взгляд его был прикован к синим водам Средиземного моря, манившим его, как сладкие женские объятия. Вдали, на древнегреческом острове, его ждала слава…
По прошествии полутора месяцев потрясенная Франция узнала о провале экспедиции и гибели герцога де Бофора, чье тело так и не было найдено. Та же судьба постигла его молодого адъютанта Филиппа де Фонсома.
Шевалье приходился братом монахине Луизе-Анжелике, подруге Людовика XIII, и зятем Мари-Мадлен, подруге Мадам и сочинительнице «Принцессы Клевской».




Часть III. БАРХАТНАЯ МАСКА. 1670 год



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100