Читать онлайн Кречет Книга 3, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - СЕРДЦЕ КОРОЛЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.36 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет Книга 3

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

СЕРДЦЕ КОРОЛЯ

Уснуть Жилю так и не удалось. В карете было жарко и душно, и Турнемин, шутя переносивший все невзгоды, свалившиеся на него, задыхался, с нетерпением ожидая окончания путешествия. Прошло чуть больше часа, наконец карета остановилась. Одного взгляда было достаточно, чтобы Жиль понял, куда привезли его. Это был Версаль. Знакомые башенные часы церкви Нотр-Дам и собора Святого Людовика слева и справа пробили два часа. Кто же вызвал его среди ночи?
Молчаливый офицер, сопровождавший Турнемина, провел его мимо Главного вестибюля, охраняемого швейцарцами, и повернул в Гвардейский зал, куда, как прекрасно было известно Жилю, выходила маленькая лестница, называвшаяся лестницей Короля. Она вела во внутренние кабинеты Его Величества, а еще выше — в Малые апартаменты. К своему огромному удивлению, ни в Гвардейском зале, ни на лестнице Короля Жиль не встретил никакой охраны. Никого…
Только на площадке, куда выходили двери трех кабинетов — Географического, Планов и Артиллерии, — они наконец увидели человека в форме швейцарцев. С радостью узнал в нем Жиль барона Ульриха-Августа фон Винклерида зу Винклерида, своего лучшего друга…
Восторг озарил лицо швейцарца, но, верный приказу, он ни слова не сказал Турнемину, лишь подошел к двери Географического кабинета и постучал. Тотчас же дверь отворилась и появился Тьери, доверенный лакей короля.
— Его Величество просит вас, сударь, вернуться к карете и в ней ждать его дальнейших распоряжений, — сказал Тьери жандармскому офицеру.
Офицер удалился, а заключенного Тьери ввел в кабинет Географии. Что ожидало его там? Оглянувшись, Жиль увидел улыбающееся лицо Винклерида… Улыбка друга подбодрила его. Турнемин быстро подошел к столу, занимавшему всю середину кабинета, и низко поклонился. Двери за ним закрылись…
Король работал, склонившись над столом, на котором в беспорядке лежали карты, компасы, линейки, угольники и масса других вещей. Шелковый халат, наброшенный на кружевную ночную сорочку, слегка растрепанный парик — все говорило с том, что Людовик XVI еще не ложился.
Вооруженный карандашом и линейкой, он исправлял морскую карту с таким видом, будто для короля Франции нет ничего естественней, чем встать среди ночи, чтобы предаться любимой науке.
Усталый вид, горькие складки, что залегли в углах всегда охотно улыбающегося рта, серые тени, появившиеся под глазами, отросшая за ночь борода указывали на то, что это не первая бессонная ночь короля. Его явно мучила какая-то тайна.
Свет падал только на стол и руки короля, оставляя в тени его лицо, словно Людовик боялся выдать собеседнику свои переживания. Но глаза шевалье, как глаза кошки, в темноте видели даже лучше, чем днем. В небольшой комнате, при Людовике XV служившей хранилищем королевских париков, было так тихо, что Жиль отчетливо слышал, как скрипит карандаш, скользя вдоль линейки. Молчание длилось так долго, что Турнемин, неподвижный и взволнованный, успел спросить себя, заметил ли король его присутствие.
С видимым огорчением Людовик XVI наконец отложил свою работу, чтобы вернуться к заботам, столь счастливо на время забытым им. Он откинулся на спинку широкого кресла, устало закрыл глаза и несколько минут массировал основание своего большого бурбонского носа. Еще раз вздохнув, он открыл глаза и посмотрел на молодого человека с горькой печалью.
— Я обязан вам, сударь, тяжелым разочарованием, вы не заслужили оказанного вам доверия.
Ваш друг, барон Винклерид, упросил меня выслушать вас. Что вы хотите сказать мне?
— Ничего, сир. Мне нечего сказать, если король уже осудил меня, ведь король не ошибается.
Людовик в гневе стукнул кулаком по столу.
— Что за речь куртизана! Я велел разыскать вас в Бастилии и привезти сюда не для того, чтобы выслушивать подобный вздор. Я желаю наконец услышать, чем вы объясните странное свое поведение!
— Мое поведение? Да будет королю известно, что я никогда даже в мыслях не пренебрегал своим долгом. Жизнь моя принадлежит королю… И я осмелился бы…
— Осмельтесь, сударь. Ведь вы всегда были храбрым малым. В наше время… Только не забывайте о почтении, которое следует нам оказывать.
— Я скорей умру, чем буду непочтителен к Вашему королевскому Величеству. Но раз король разрешает, я осмелюсь задать вопрос: почему я был брошен в Бастилию как «сообщник» кардинала де Рогана?
— А! Так вы это знаете?
— Лейтенант Гордон де Тийо, арестовывавший меня, постарался, чтобы у меня не осталось никаких сомнений. В то время, сир, большое горе поразило меня, я с трудом понимал его слова.
Я только в тюрьме разобрался, кого называл он вором, а кого соучастником воровства.
— Довольно, шевалье. Я приказал привезти вас сюда не для дискуссий. Тем более что вы обвиняетесь не в краже, а в уголовном сговоре с человеком, на которого обрушилось королевское правосудие, которого вам было поручено охранять и которому, наконец, вы не побоялись помочь скрыть важные улики, необходимые для расследования всего дела.
При всем уважении к королю Жиль не мог не рассмеяться. Людовик, всегда легко красневший, побагровел от гнева.
— Мне кажется, вы забываетесь, сударь! Как вы осмеливаетесь смеяться в моем присутствии?
— А почему бы нет, сир? Я всегда думал, что естественность королю больше по душе, чем искусная ложь. Я смеялся несоответствию громких слов, использованных Вашим Величеством для объяснения моего проступка, ничтожности услуги, оказанной мной его преосвященству.
— Барон де Бретей знает цену своим словам.
Он сам составил указ о вашем заточении и, когда принес мне его на подпись, подробно доложил, в чем заключается ваша вина.
— Значит, сам министр двора потребовал моего ареста?! Большая честь для человека, совершенно, казалось бы, ему неизвестного… Но, может быть, речь шла о чьем-то желании?..
— О чьем желании?
— Того, кто стоит значительно выше министра, того, кто почтил меня, бедного бретонского юношу, своей высочайшей ненавистью… Простая задачка, сир: господин де Бретей ненавидит первосвященника Франции, а поскольку я ему тоже не нравлюсь, он охотно слушает подсказки… Его Высочества графа Прованского.
Уже не гнев, а удивление засветилось в голубых глазах короля. Он спросил внезапно севшим голосом:
— Мой брат ненавидит вас? Почему?
Жиль колебался только мгновенье. В конце концов, ему нечего было терять. Смело устремил он взгляд, чистый как горное озеро, в голубые глаза своего суверена и спокойно произнес:
— Потому что я душой и телом предан моему королю, а мосье никогда не любил и никогда не полюбит верных слуг брата, чьим троном он мечтает завладеть.
Грозная тишина повисла в комнате. Король отодвинул свое кресло в тень, и теперь были видны только его руки, лежавшие на подлокотниках кресла. Ладони, сжатые в кулаки, побелевшие суставы выдавали всю силу чувств, переполнявших Людовика… Но кем был разгневан он? Жиль сознательно бросил такое серьезное обвинение, близкое, по существу, к оскорблению Величества, и теперь мог быть посажен до конца дней своих в Бастилию. Что теперь произойдет? Взрыв гнева и возвращение в тюрьму или?.. Без страха Жиль поставил на карту свою жизнь.
Взрыва не произошло. Слабым голосом, который, казалось, шел из глубины ночи, король произнес:
— Верите ли, я не замечаю его. Три раза, еще до рождения принцев, составивших мое счастье и надежду Франции, мосье пытался меня убить. В первый раз почти сразу после коронации: здесь в коридоре вдруг погасли все свечи. Я тотчас узнал брата по запаху ириса — он тогда любил эти духи, впрочем, после этого случая сразу же их разлюбил. Второй раз на охоте: только резвость коня спасла меня от рокового выстрела. Охота на короля. Об этом рассказал мне крестьянин, он не захотел помогать убийцам. Я щедро заплатил ему, чтобы молчал. В третий раз мне подали подряд две кареты, развалившиеся одна за другой на первом же повороте. Как не вспомнить Нерона!
Вот видите, шевалье, вы ничего нового не сказали мне о моем брате. Он верит, что когда-нибудь станет королем, это предсказал его любимый астролог граф де Моден…
Имя де Модена, напомнившее ему о собственных горестях, вывело Турнемина из оцепенения, в которое погрузили его ужасные слова короля.
— Король все знает, — прошептал он пораженный. — И мосье все равно на свободе, мосье не выслан из страны?
— Я не мстителен, сударь. Это запрещено Богом и не достойно короля. В нашем роду и прежде бывало, что короли страдали от заговоров своих братьев. Людовик Тринадцатый, мой предок, много претерпел от своего брата Гастона Орлеанского, однако Гастон Орлеанский никогда не был наказан. И потом…. так легче за ним наблюдать.
Сосланный в провинцию или заключенный в Бастилию, он вызовет к себе жалость, разбудит преданность, и в конце концов мне же от этого будет хуже. Да и рождение трех детей нанесло сильный удар по его амбициям и предсказаниям графа де Модена. Мой брат — человек разумный и теперь довольствуется тем, что числит себя в оппозиции…
— Оппозиция! — вскричал Жиль. Это слово настолько не подходило к старательно и неторопливо построенной интриге, что он осмелился прервать короля. — Сир, сир! Ваше Величество ошибается! Мосье не отступился, он только изменил свою тактику.
— Вы что-то знаете?
— То немногое, что я знаю, может помочь сохранить спокойствие в государстве и в душе короля. Известно ли Вашему Величеству, что за спиной этой ничтожной де Ла Мотт прячется граф Прованский?
— Что?!
— Именно так! Мосье хорошо спрятался! Никто не видел их вместе, а теперь он и подавно порвал все связи с этой женщиной. Но это все-таки мосье!
— Постойте! Он ее даже не знал!
— Он знал ее. Клянусь честью, сир, я видел их вместе, я слышал, как они разговаривали в роще Трианона в тот вечер, когда королева принимала Его Величество Густава Третьего.
— Мосье не был приглашен… хотя швед был его другом или, вернее, по этой причине.
— И все-таки он там был. Я не очень хорошо слышал, о чем они говорили, — солгал Жиль, « у которого не было никакого желания рассказывать королю о письме Ферсена, украденном у королевы графиней де Ла Мотт, — но того, что достигло моего слуха, уже вполне достаточно. Порочная жадная женщина заинтересовала графа.
С тех пор как он перестал губить короля, он начал губить репутацию королевы.
— Но ведь не для него де Ла Мотт украла колье?
— Нет, она единственный автор этого воровства, но это не помешало мосье обвинить в краже кардинала. Он конечно же, сир, не вор. Он одурачен, обманут, мистифицирован и теперь дорого расплачивается за легковерность и доверчивость.
Людовик XVI встал и, заложив руки за спину, стал медленно прохаживаться по кабинету. Лицо его еще больше помрачнело. Жиль понял, что виной тому имя кардинала де Рогана.
— По-вашему, кардинал не виноват?
— В воровстве? Конечно, нет. Минутное безумие, необдуманность, может, недомыслие, но…
— А в оскорблении Величества?
— В оскорблении Величества, сир?! Я не вижу…
Турнемин был выше своего короля, и Людовику пришлось высоко поднять голову, чтобы заглянуть в честные глаза гвардейца. Гвардеец же в глазах короля увидел только глубокую печаль.
— Если человек осмеливается претендовать на любовь королевы — это оскорбление королевского Величества и ее супруга — короля. Можете вы мне поклясться, что кардинал и в этом не виноват? — Яростью зажглось лицо короля, его обычно тусклые глаза сверкали. — Я не знаю, какие вольности позволительны по отношению к честной женщине?
Сердце шевалье почти не билось. Это был опасный вопрос, и не столько для него (он слишком часто рисковал своей жизнью), сколько для короля, терзавшегося, как самый последний из его подданных, предполагаемой неверностью жены. Калиостро открыл Турнемину, что кардинал поверил письмам, якобы написанным самой королевой, а на самом деле авторами их были госпожа де Ла Мотт и ее любовник Рето де Виллетт.
Обманутый комедией, разыгранной в Роще Венеры, он если и не стал любовником королевы, то был к этому очень близок. Да, король прав — это оскорбление Величества, но кардинал действительно не был виноват в таком преступлении.
Преступником и врагом короля был не Роган, а Ферсен, красивый швед, его безумно любила Мария-Антуанетта. Нет, Жиль не мог рассказать королю всю правду, он не хотел навсегда лишить его покоя.
Король больше не гневался. Не правильно истолковав молчание собеседника как подтверждение худших своих опасений, Людовик застыл у стола, печально глядя на острое пламя свечи.
— Вот видите…
— Нет, сир, я не верю, что кардинал виновен в таком преступлении. Почтение…
— Почтение?! — оборвал король. — Ложь! Я знаю, что этот мерзавец осмелился полюбить королеву… и что вы своими руками держали доказательства его вины, ставшей теперь и вашей.
Жиль понял, что чем откровеннее он будет, тем лучше, но честь королевы должна остаться незапятнанной.
— Это правда, — сказал он тихо. — Кардинал любит Ее Величество, но, сир, я не верю, что он единственный во Франции. Королева молода и очень красива. Возможно, она самая соблазнительная женщина своего века, а с порывами сердца никто совладать не может. Кардинал боялся» что дорогие для него вещи попадут в чужие, случайные руки, вот почему он доверил их мне. Этот пустяк…
— Пустяк? Письма, мне сказали, драгоценности…
— Письма?! Драгоценности?! Как король плохо информирован! Кардинал вручил мне только красный шелковый мешочек, вышитый ее рукой, он всегда носил его на груди, рядом с крестом. В мешочке был медальон с портретом и листок пожелтевшей бумаги, исписанный по-немецки детским почерком.
— Портрет, конечно, королевы?! — прорычал Людовик XVI.
— Нет, сир. Портрет мадам Дофин. Я думаю, он написан незадолго до ее приезда в Страсбург, куда она прибыла, чтобы выйти замуж за Ваше Величество, тогда еще Ваше Высочество. Кардинал де Роган принимал ее в Страсбурге. Судите сами, сир, долго ли длится эта большая любовь и что заслуживает несчастный влюбленный: жалости или порицания?
— Как вы поступили с мешочком, портретом и письмом?
— Я выполнил просьбу его преосвященства: сжег листок и мешочек и сохранил портрет.
Король немного подумал, потом подошел к одному из шкафчиков, стоявших у стены. Но, прежде чем открыть его, он снова повернулся к Турнемину:
— Можете ли вы дать слово дворянина, что все, вами сказанное, правда?
— Клянусь честью солдата, верой христианина, спасением моей души. Клянусь моему королю, что я ничего другого от кардинала не получал.
Благодарная улыбка осветила усталое лицо Людовика. Он открыл шкафчик и вынул из него поднос, на котором были приготовлены бутылка, стаканы, хлебцы, масло и несколько кусков пирога. У него всегда был такой маленький запас, никакому горю, никаким заботам не удавалось победить здоровый аппетит короля.
Людовик отнес поднос на небольшой столик, возле которого стояли два стула. Он сел на один из них, а на другой указал Турнемину:
— Располагайтесь, шевалье. Вы не представляете, какую радость доставили мне, доказав свою невиновность в этом грязном деле. Мы сейчас вдвоем отпразднуем ваше освобождение, а потом я распоряжусь, чтобы вас отпустили домой. Завтра, вернее, сегодня, я дам знать герцогу де Вийеру, что все обвинения с вас сняты и вы вновь возвращаетесь в королевскую гвардию. За ваше здоровье, мой друг!
Людовик наполнил оба стакана бургундским, один протянул своему гостю, другой взял сам и, прежде чем выпить, с удовольствием понюхал аромат старого вина. Клятва, данная молодым гвардейцем, прогнала из сердца короля все печали и подозрения, терзавшие его с 15 августа, когда кардинал был арестован в Зеркальной галерее Версаля. Доверчивый по природе, Людовик XVI как никто нуждался в преданных людях, но число их со смертью старого Морена сильно сократилось, вот почему обвинения, выдвинутые против молодого бретонца, так волновали его. Король не хотел верить в предательство этого верного и искреннего человека.
— Я тем более счастлив, — продолжал король, — что ваши слова подтверждают мнение господина де Верженна, высказанное им сегодня днем. Он считает, что безумие кардинала заслуживает примерного наказания, но в краже этого проклятого колье он не замешан. По его мнению, мы как можно скорей должны уладить это щекотливое дело.
— Мудрое решение. О колье уже слишком много болтают… Король один имеет право судить и выбирать наказание виновным.
— Я знаю, знаю, но королева хочет полной ясности в этом деле. Она зла на кардинала, и я ее понимаю. Раз воры осмелились прикрываться ее именем, то она хочет, чтобы и наказание было публичным и поучительным. Судить будет парламент…
Жиль подскочил на месте.
— Парламент, сир? Обе палаты?
Людовик кивнул:
— Увы, это так. Для такого исключительного судебного процесса они объединились.
— Парламент — хозяин Парижа… Парламент — враг Версаля и…
— Однако я полагаю, что у них хватит честности судить непредвзято в необычном деле, где общее право вплотную подошло к оскорблению королевского Величества. Потом этого хочет королева… и я тоже этого хочу. Конечно, значительно меньше, чем Мария-Антуанетта, но последнее слово осталось за ней. Она всегда умела настоять на своем.
Когда король, налив себе второй стакан, принялся за пирог. Жиль осмелился продолжить разговор.
— Сир, — спросил он тихо. — Если я правильно понял слова короля, я не возвращусь в Бастилию?
— Конечно, нет! Вы не можете быть наказаны за ошибку, которую не совершили.
— И все же, сир, я умоляю короля вернуть меня в тюрьму.
Людовик прервал свою так весело начавшуюся трапезу, отодвинул тарелку и с удивлением поглядел на Турнемина.
— Вы хотите вернуться в Бастилию? Вы что, рассудка лишились? И скажите на милость, зачем вам возвращаться?
— Чтобы спасти жизнь моей жены. Если король меня освобождает, во всеуслышание объявляя о моей невиновности, она умрет…
Король тяжело вздохнул.
— Что это еще за история? Расскажите! Видимо, нам суждено провести эту ночь вместе, откройте же мне свою тайну.
Турнемин повиновался. Как можно яснее он связал визит графа де Модена, имя которого этим вечером уже упоминалось, с интригой, затеянной братом короля. Но когда он сказал о своем решении умереть, чтобы не дать графу Прованскому лишить Жюдит жизни, Людовик не выдержал.
— Скажите, шевалье, вы что, принимаете меня за такого бездарного суверена? Или я не король? Если я объявлю, что вы невиновны, я прикажу моему брату немедленно отпустить мадам де Турнемин…
— Мосье будет отрицать, что она находится в его доме. Да и в каком из его домов, если это вообще дом Его Высочества? А пока ее будут искать, он отомстит ей сам или, скорее, отдаст в руки той жестокой женщине, что помогает ему преследовать меня. Нет, сир, я всем сердцем благодарен королю, но я должен подчиниться своей судьбе…
— А я говорю вам, что вы сумасшедший. Я люблю вас и хочу сохранить вам жизнь.
— Однако, сир, нужно, чтобы я умер или, по крайней мере, прослыл умершим! — сказал Турнемин, которому только что пришла в голову эта идея. — Как я могу жить, подвергая опасности Жюдит!
— Такое никто не выдержит, — прошептал король и потом, резко сменив тон, спросил:
— В какой башне находится ваша камера?
— Полагаю, в башне Базиньер, сир.
— Там всегда помещают тех, кому еще не предъявлено окончательное обвинение. Хорошо, вас очень скоро переведут в другую камеру, надо только, чтобы вас перевели в башню Свободы…
Возьмите свечу и идите за мной.
Ничего не понимая. Жиль повиновался, взял со стола канделябр и вышел вслед за королем из кабинета Географии.
Верный швейцарец, охранявший кабинет короля, встретил их радостной улыбкой.
— Смотрите, сударь, чтобы никто не вошел сюда и не поднялся за нами, — сказал ему король,
направляясь к лестнице.
По лестнице Короля они поднялись на четвертый этаж, это был последний этаж дворца, выше был лишь бельведер, на котором король-ученый держал телескоп.
Король достал ключ и открыл дверь своей кузницы. Жиль не в первый раз сталкивался со скрытым от постороннего взгляда миром увлечения Людовика. Он вспомнил, что впервые был представлен королю в его слесарной мастерской. Вот и теперь запах угля, кислоты и железа, парящий в большой темной комнате, напомнил ему тот счастливый день.
В неясном свете одинокой свечи Жиль разглядел полки с аккуратно разложенными инструментами, погасшую кузнечную печь с подъемными цепями, верстак с тисками, в которых был зажат начатый замок, фантастической формы кузнечные мехи. Везде чувствовался образцовый порядок: на каждом ящике висела бирка, каждый инструмент лежал на своем месте. Но больше всего Турнемина поразила стройная коллекция ключей и отмычек, занимавшая целый шкаф, — казалось бы, подобное увлечение больше подходило грабителю, а не королю.
Людовик быстро подошел к шкафу с коллекцией ключей, открыл его, долго искал и, видимо, не найдя того, что ему было нужно, скрылся в соседней комнате. Турнемин с недоумением ждал возвращения короля. Людовик вернулся с небольшим увесистым ящичком в руках.
— Нашел! — сказал король, кладя свою ношу на верстак. Он вынул из ящика три ключа, осмотрел и протянул их Турнемину.
— Это для вас, шевалье, — сказал он. — Эти два ключа открывают двери, ведущие на площадку башни Свободы, а это ключ от камеры, куда вас переведут по моему приказанию. Она находится под самой крышей башни Свободы…
— Но, сир, это невозможно! Я не могу бежать… не имею права…
— Успокойтесь, сударь, и выслушайте меня. Для вас это единственный выход, правда, не скрою, достаточно опасный. Мной будут приняты некоторые меры, но больше полагайтесь на себя, на свою судьбу и на удачу. В нескольких словах мой план таков: вы делаете попытку побега, эта попытка проваливается, и вас считают убитым. На самом деле я надеюсь, что она с Божьей помощью удастся. Теперь послушайте и не перебивайте…
В течение нескольких минут в душной темноте кузницы раздавался лишь приглушенный голос короля. План был смел и прост, и Турнемин с удивлением понял, что его миролюбивый государь, такой друг наук и литературы, примерный семьянин и любящий отец, был еще и отличным тактиком. Согласно его плану, узник должен выйти на крышу башни, спуститься по отвесной стене, пересечь ров шириной в двадцать пять метров, по дну которого течет довольно полноводный ручей, перебраться через внутреннюю стену крепости, добраться до наружной круговой дороги и преодолеть последнее укрепление тюрьмы.
— Вас будут ждать, вам помогут, вас, наконец, спрячут до тех пор, пока вы не сможете открыто появиться под другим именем и в другом обличье. А тем временем под вашим именем будет похоронен труп какого-нибудь неизвестного бродяги. Возможно, позже вы сможете воскреснуть, и мы об этом потолкуем, ибо я, конечно, дам вам способ увидеться со мной. А пока возьмите этот перочинный ножик, он очень прочный и может пригодиться вам… Теперь идите! Скоро рассвет, и вам нужно вернуться в Бастилию.
Кстати, в камере кто-нибудь с вами есть?
— Да, сир. Со мной мой слуга-индеец, он разделяет со мной мое заключение.
— Отлично! Вдвоем вам будет легче. Спрячьте в карман ключи и нож и спускайтесь вниз.
— Сир! — воскликнул Турнемин. — Как мне выразить всю благодарность и признательность…
— Не стоит, мой друг. Защищая вас, я оказываю услугу себе и своим детям, я сохраняю жизнь преданному и верному слуге. Когда же вы вернете себе свободу, вы защитите и нас от того, кто для нас с вами является злейшим врагом… Как только будет можно, я сразу же увижусь с вами… если, конечно. Бог даст, вы выйдете живым из Бастилии.
Вернувшись в кабинет Географии, Людовик XVI вызвал Винклерида и приказал:
— Позовите жандармов, барон. Шевалье де Турнемин возвращается в Бастилию.
Широкое лицо молодого швейцарца выражало разочарование и отчаянье.
— Сир, — прошептал он подавленно, — ведь король не хочет сказать…
— Король хочет сказать то, что он сказал! Повинуйтесь, сударь, и, когда экипаж отъедет, — а вы жизнью своей отвечаете за то, чтобы экипаж отъехал без помех, — вы вернетесь и расскажете мне…
Некоторое время спустя в той же тюрьме на колесах, с тем же дремлющим конвоиром Жиль возвращался обратно в Бастилию. Но теперь все было по-другому. И пусть в карете по-прежнему душно и жарко и офицер нюхает свой табак, но в сердце заключенного вставала заря свободы.
Перестук копыт коней конвоя не мог заглушить радостных утренних звуков: кричали петухи, звонили колокола, шаркали ноги по мостовой, на площади Армии ругались кучера, наводившие чистоту в разнообразных своих каретах — местных, дорожных дилижансах, карабасах или «ночных горшках»…
Проехали Анжелюс. Жиль молча молился, благодаря Бога за то, что его король не был ни Людовиком XIV, ни Людовиком XV, олицетворявшими жестокость абсолютной монархии, безжалостной и глухой к нуждам простых людей. Пусть Людовик XVI не был великим королем, зато его мудрое сердце делало его королем добродетельным, может, даже святым.
Кому понадобилось дать ему в жены красивую и сумасбродную австрийскую кронпринцессу!
Она подчинила его себе, но габсбургская гордость мешала ей понять всю глубину и человечность потомка Святого Людовика, любившего заниматься слесарным делом.
Турнемин же всей душой благословлял спасительное для него увлечение короля. Нащупав в кармане ключи и перочинный нож, Жиль улыбнулся, представляя, как удивился бы жандармский офицер, узнав, что охраняет он не только узника, но и ключ (вернее, ключи) к его свободе.
Радость жизни, той жизни, от которой еще несколько часов назад он готов был отказаться, переполняла Жиля. Он испугался, что она захлестнет его, и постарался взять себя в руки. Король дал ему ключи и утром прикажет коменданту Бастилии перевести его в камеру башни Свободы, но все остальное Турнемин должен сделать сам. Ему еще предстоял головокружительный спуск по самодельной веревке — они с Понго должны успеть свить ее из всех простыней и одеял, какие найдутся в новой камере. Такая веревка будет, конечно, очень короткой, и в ров придется прыгать, а потом выбираться из него с другой стороны. И еще, раз король хочет сохранить побег в тайне, гарнизон крепости предупрежден не будет, и есть очень большая вероятность, что его могут подстрелить.
Но опасности не пугали, а лишь подзадоривали Жиля. Недаром Людовик XVI предложил ему такой сложный и опасный путь спасения, король знал цену этому мужественному человеку. «Не важно, что меня могут убить, важно, чтобы Понго остался невредимым», — так думал Турнемин, вспоминая слова короля о том, что за рвом их будет ждать человек и он поможет им спрятаться в городе.
Уже совсем рассвело, когда карета подъехала к старой крепости Карла V. Солнечные лучи играли на мрачных камнях большого двора Бастилии, поднимавшийся туман предвещал жару.
Тут жандармский офицер впервые открыл рот.
— Вот вы и домой приехали, сударь, — сказал он с мерзкой улыбкой, которую так хотелось стереть с его лица ударом кулака. Но у Турнемина были дела поважнее, он не собирался рисковать и из-за своей вспыльчивости оказаться не в камере под самой крышей, а в застенке в шести футах под землей. Да и враждебность жандармов к привилегированному положению королевских гвардейцев возникла не вчера. Видимо, этот простофиля тихо радовался, сопровождая в Бастилию такого арестанта.
Улыбка жандарма становилась все тщеславнее и наглее.
— Я рад, сударь, что оставляю вас здесь. Бастилия, конечно, не подарок, но, как говорится, что заслужил, то получай.
И, повернувшись спиной к заключенному, он учтиво приветствовал подошедшего к ним шевалье де Сен-Совера.
Вздохом облегчения встретил Понго возвращение хозяина, без слов было ясно, сколько волнений доставило ему длительное отсутствие Жиля. Он гладил покрывшиеся за ночь жесткой щетиной щеки, щупал руки и ноги.
— Успокойся! — рассмеялся Жиль. — Я цел и невредим. Меня не пытали. Я просто совершил небольшую прогулку…
Он подождал, пока дверь закроется, проверил, не подслушивает ли Гийо, приложил палец к губам и прошептал:
— Все нормально…
Тогда совершенно успокоившийся Понго вернулся в свой уголок у окна и снова затянул Песню Смерти. Турнемин хотел остановить его, но передумал, ведь они еще не выбрались из тюрьмы и смерть по-прежнему была к ним ближе, чем свобода. Предоставив индейцу упражняться в пении, Жиль опустился на кровать и почти сразу уснул.
В конце дня Турнемина разбудили, чтобы перевести в новую камеру. Понго пел, не переставая ни на минуту. Проходя мимо Гийо, шевалье не мог удержаться от улыбки: лицо тюремщика искажало страдание, но в глазах теплился слабый огонек надежды, надежды на то, что Бог сжалится над ним и навсегда освободит от этого ужасного дикаря с его чудовищными криками.
Окруженные конвоем, они спустились во двор тюрьмы, миновали башню Бертодьер и подошли к подножию башни Свободы. Все эти башни вместе с четвертой. Угловой, башней составляли западный фасад Бастилии, выходивший на улицу Сен-Антуан. В прежние времена две из них — Бертодьер и башня Свободы — охраняли древние Сен-Антуанские ворота, все остальные сооружения крепости были построены значительно позже.
В этих огромных каменных цилиндрах помещалось пять камер по одной на этаже. И только башня Свободы, названная так потому, что некогда узники, помещавшиеся в ней, имели «свободу» прогуливаться по плоской ее крыше, насчитывала шесть камер. Самая верхняя, восьмиугольная, с каменным полом, предназначалась Турнемину и Понго. Она была такой низкой, что узникам пришлось нагнуться, чтобы войти в нее. Лишь на середине камеры, где потолок слегка поднимался, Понго мог распрямиться, Турнемину же не хватало добрых пяти сантиметров. Кроме того, как в знаменитой Венецианской тюрьме, здесь царили жестокий холод зимой и ужасная жара летом.
Сейчас, в сентябре, камера была раскалена, словно печка. Жиль огляделся: у стены стояли узкая кровать и старый дырявый стул. Больше ничего.
Да, такое перемещение трудно было назвать милостью короля! Но эту камеру от свободы отделяли только три двери, и от каждой у него был ключ!
— Я очень огорчен, сударь, что пришлось перевести вас сюда, — пробормотал шевалье де Сен-Совер, с жалостью глядя на узника, — но таков приказ короля…
— Да свершится воля его, — вздохнул Жиль, изо всех сил стараясь изобразить раскаянье. — Я не думал, что так сильно оскорбил Его Величество. Тем не менее, не могу ли я попросить принести необходимые мне вещи? Здесь ничего нет.
— Спрашивайте, сударь, спрашивайте. В приказе Его Величества сказано только, что вас следует перевести в эту камеру, там ничего не говорится о том, что вас нужно лишить необходимого. Что вы хотите?
— Кровать для моего слуги, простыни, одеяла.
— И одеяла? — воскликнул изумленный офицер. — В такую жару?!
— Жарко днем, а ночи уже холодные. И я, и мой слуга — мы привыкли к жаркому климату…
Кроме того, можно ли получить мыло, воду и салфетки, я хотел бы умыться.
— Это совершенно естественно. Может быть, вам прислать цирюльника?
Жиль провел рукой по своему заросшему подбородку, немного поколебался и решил все-таки отказаться:
— Нет, уже поздно. Если можно, завтра утром, пораньше…
— Договорились. Вам все принесут перед ужином. Но мне кажется, здесь некуда поставить вторую кровать.
— Понго достаточно будет простого матраца, только обязательно с одеялами и простынями.
— Как хотите…
Едва дождавшись ухода де Сен-Совера, Жиль бросился к уже застеленной кровати, снял нижнюю простыню и спрятал ее в дыру стула. Потом он поправил одеяло так, чтобы сразу бросалось в глаза отсутствие нижней простыни.
Заскрипел замок, и появился новый тюремщик.
Это был рослый белобрысый парень с лицом, напоминавшим творожную лепешку, и с таким же темпераментом. С трудом подняв тяжелые веки, он открыл мутные ленивые глаза и уставился на Жиля.
— Как видите, любезный, у меня не хватает одной простыни. Принесите мне ее поскорее, — приказал Турнемин.
Удивленный тюремщик подошел к кровати и внимательно ее оглядел.
— Нет простыни, — наконец произнес он.
— Я это и сам знаю, любезный.
— Но, мне кажется, я постелил вчера кровать правильно?!
— Надо полагать, что нет, — сказал Турнемин. — Простыня сама не улетучится…
— Ага, конечно. Ну ладно, я другую поищу. А может, она вам сегодня не нужна? — спросил тюремщик с надеждой, вспомнив, сколько ступеней ему придется пройти и вверх и вниз из-за этой простыни.
— Простыня мне нужна сегодня вечером, но вы можете принести ее вместе с ужином, — великодушно разрешил Жиль. — Не надо лишний раз подниматься.
Тюремщик благодарно кивнул головой.
— Как вы понимаете наш труд, сударь, — только и сказал он.
Но он еще больше обрадовался, когда шевалье сообщил ему, что Понго сам будет стелить постели и убираться в камере. Вспотев, как глиняный кувшин, тюремщик поспешил откланяться и спуститься на нижние, более прохладные этажи башни.
Через час он вернулся, неся в одной руке поднос с едой и кофе, а в другой полное ведро воды.
Под мышкой у него были салфетки и простыни.
Наконец-то Жиль и Понго смогли умыться.
С наступлением ночи жара немного спала. Оба заключенных с аппетитом поужинали, потом, приказав Понго ложиться спать. Жиль, прекрасно выспавшийся днем, начал готовиться к завтрашнему побегу.
Он разрезал на полосы простыню, спрятанную в дырявом стуле, такая же судьба постигла и четыре других простыни, выданных ему и Понго ленивым тюремщиком. Полосы он тщательно связал и сплел из них крепкую длинную веревку, потом опустил ее в горшок с кофе, чтобы окрасить ткань и сделать ее менее заметной.
Еще не пробило полночь, когда он закончил работу. Оглядев и проверив веревку, довольный Жиль спрятал ее под кровать. Бежать они должны следующей ночью, в два часа пополуночи, и им хватит времени, чтобы и из одеял сплести себе вторую веревку. Жаль, что его кровать без занавесок, но зато у них много галстуков, рубашек и другой одежды — они тоже пригодятся для побега.
Делать было больше нечего, и Жиль, закурив трубку, прилег на кровать, отмечая по своим часам время прохождения караулов и прислушиваясь к другим тюремным звукам.
В камере стало прохладней, вдали слышались раскаты грома; они раздавались все ближе и ближе, предвещая надвигающуюся бурю.
К трем часам ночи буря обрушилась на тюрьму с такой силой, что Понго проснулся и вскочил с постели. Гром гремел прямо над их головами, а камера, вторя ему, гудела и звенела, как колокол, Белые молнии падали в каменные дворы старой крепости, то полностью освещая ее, то погружая в непроглядную темноту.
— Дай Бог, чтобы завтра такого не было, — бормотал Жиль. — Видно как днем, самый неловкий часовой не промахнется. С другой стороны, в такую погоду они и носа на улицу не высунут…
Новый удар грома заглушил его слова… Страшный ливень обрушился на город, он срывал листья и ломал ветки деревьев, сбивал старую черепицу с крыш, заливал подвалы. По улицам города текли настоящие реки из грязи.
Наступил день. Серые тяжелые тучи ползли над городом, дождь продолжал лить, а ветер завывал, как стая волков. В своей башне, прилепившейся к облакам. Жиль и Понго чувствовали себя затерянными в небе, сквозь грохот дождя никакие земные звуки не пробивались к ним. Для Понго гром был голосом Великого Духа, он стал молиться ему, бросая в узкое тюремное окошко какой-то таинственный порошок. Он хранил его в маленькой сумочке из кожи карибу, с которой, сколько знал его Жиль, никогда не расставался.
Сам Турнемин сидел на кровати и мучительно пытался понять, радоваться ему или нет разбушевавшейся непогоде. С одной стороны, в такой дождь стражники вряд ли выйдут на улицу, с другой стороны, ветер и дождь могут сильно раскачать веревку…
Время тянулось бесконечно. Наконец, уже после завтрака, дверь камеры распахнулась, и появился запыхавшийся цирюльник. Это был такой жизнерадостный толстенький человек, что даже бесконечные хождения по тюремным лестницам не смогли ни погасить улыбку на его лице, ни испортить прекрасный его аппетит. Все его брадобрейные инструменты, изящные и дорогие, совершенно не соответствовали суровой бедности Бастилии. Цирюльник одел на Жиля красивый синий шелковый колпак, расстелил у него под подбородком кружевную салфетку и взбил душистую мыльную пену. Было видно, что ему ужасно хочется поболтать, но он не знает, с чего начать разговор.
«Ну что ж, поможем ему», — решил Жиль. Он подставил брадобрею щеку и равнодушно спросил:
— О чем сегодня говорят в Бастилии?
— О сударь, о всяких пустяках. Например, о госпоже де Ла Мотт, она заключена в Бертодьере и бесконечными криками уже успела восстановить всех против себя. Большим событием сегодня был визит графа де Верженна и маршала де Кастри к кардиналу де Рогану, как полагают, они объявили ему решение двора. Его преосвященство требует, чтобы ему дали очную ставку с этой женщиной, де Ла Мотт. Но это невозможно сделать… г — Не вижу, почему? Кардинала куда поместили? В одну из башен?
— В башню? Князя Церкви? Что вы, сударь.
Его апартаменты находятся в главном здании.
Он прекрасно устроился, с ним секретарь и двое слуг. Он даже собирается дать обед в честь некоторых своих друзей…
Турнемин больше не слушал. Как мог он забыть о кардинале, ни разу не задуматься над тем, что ждет этого невинного человека! Ведь никто лучше Жиля не знал, какое нежное и доброе сердце бьется под пурпурной сутаной. Нет, человек не должен, не имеет права забывать о горестях других людей! Жиль зажмурился и вдруг явственно увидел Рогана таким, каким он был на улице Нев-Сен-Жиль за игрой у графини де Ла Мотт, и потом на лестнице особняка Калиостро, и, наконец, в Версале, во всем блеске и великолепии первосвященника Франции. Благородный, красивый, дворянин до кончиков ногтей, человек, перед чьим обаянием невозможно устоять, пастырь, щедро раздающий милостыню… И тем более была совершенно непонятна неистребимая ненависть к нему королевы.
Быть может, в ней говорила ущемленная гордость? Спесивая дочь Марии-Терезии не могла простить того, что он посмел поднять на нее свои глаза? Но Ферсен сделал больше, не обладая при этом ни знатностью, ни благородством кардинала.
Конечно, Ферсен любим, а Роган нет, но ожесточение Марии-Антуанетты заставляло подозревать, и Жиль был недалек от правды, что королева сама принимала участие в легкомысленном фарсе в Роще Венеры и теперь боялась разоблачения. Что чувствует он? Огорчение, конечно, ведь его блистательная мечта разбита. Но не оно мучает его, самая сильная боль — это боль оскорбленной любви, ведь королева упорно хочет видеть в нем вора, а не влюбленного.
Внезапно болтовня цирюльника отвлекла Турнемина от грустных размышлений. О чем он говорил? Ах да! О госпоже де Ла Мотт, о ее губительном очаровании…
— Господин Тиру де Кроен, лейтенант полиции, — говорил брадобрей, деликатно выбривая подбородок Жиля, — настолько очарован графиней, что готов объявить виновным во всем происшедшем только одного человека, а именно — кардинала. Графиню же оправдать как жертву.
— Он, видно, плохо знает эту очаровательную даму! Хорош лейтенант полиции! Нашли кем заменить молчаливого, способного и энергичного господина Ленуара!
— Господин Ленуар был слишком строг, — вздохнул брадобрей. — К тому же он был слишком любознательным, а это мало кому нравится.
Скажу больше, он не понравился Его Высочеству графу Прованскому, брату короля. Это он добился, чтоб его заменили…
— Идиотом, который до этого наводил порядок в королевской библиотеке, — заключил шевалье, оставив при себе окончание своей мысли (а именно, что эта ценная замена произошла как бы случайно, непосредственно перед тем, как разразился скандал с колье).
Брадобрей закончил. Он осторожно вытер влажные щеки клиента, припудрил его тонкой душистой пудрой и отошел на шаг, чтобы полюбоваться плодами рук своих. Картина так ему понравилась, что он еще попятился и… оказался в объятиях Понго. Индеец молча показал на острый выступ стены, о который цирюльник мог больно удариться.
Глубоко признательный за заботу, брадобрей усадил Понго и стал брить его, весело болтая о том, как, наверно, трудно «дикарю» привыкать к цивилизованному миру. Понго только морщился и наконец в привычной лаконичной манере объяснил ему свой взгляд на жизнь. «Хорошая еда, хорошее вино, красивые женщины.» Такой ответ брадобрею, человеку веселому и совершенно не кровожадному, очень понравился, он продолжал работу, тихонько посмеиваясь, но при этом стараясь не повредить кожу такого экзотического клиента.
— Известно, что произошло с графом Калиостро? Он в Бастилии? — спросил Жиль.
У брадобрея вытянулось лицо.
— Разве я о нем не говорил вам? Мне кажется… но, видимо, мне показалось. Конечно, он здесь, как и все участники этого дела, но про него ничего не известно. К нему никого не пускают, это очень жестоко, ведь он привык к хорошему обществу.
— Так вы его знаете? — заинтересовался Турнемин.
Брадобрей покраснел, затем, оглянувшись на дверь, таинственно прошептал:
— Он вылечил мою дочь, когда от нее все другие врачи отказались. Нам с женой непонятно, почему его арестовали. Такой человек ничего плохого сделать не мог.
— Почему его арестовали, спрашиваете вы.
Догадаться нетрудно. На него донесла госпожа де Ла Мотт.
Жиль так и не узнал, что думает веселый цирюльник об этом новом злодействе графини. Дождь и ветер с бешеной силой принялись раскачивать башню, башня гудела, в таком шуме разговаривать было просто невозможно. К счастью, цирюльник уже закончил с Понго и стал собирать и вытирать свои инструменты. Жиль расплатился с ним, и он покинул случайных своих клиентов. А узники продолжали с ужасом прислушиваться к реву урагана, прикидывая, выдержат ли самодельные веревки его буйный напор.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта



Замечательный роман. Легко читается. НЕ оторваться. До этого я читала "Катрин", Мне он понравился меньше. Здесь очень увлекательный сюжет. Очень талантливо написано.
Кречет Книга 3 - Бенцони ЖюльеттаВера
23.01.2013, 9.16





Героиня - не нормальная в прямом смысле... если бы не герой вообще читать, в общем хороший сюжет , но не много скомкан.
Кречет Книга 3 - Бенцони ЖюльеттаМилена
4.08.2014, 15.02








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100