Читать онлайн Кречет Книга 3, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ДРУЗЬЯ ТОМАСА ДЖЕФФЕРСОНА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.36 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет Книга 3

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ДРУЗЬЯ ТОМАСА ДЖЕФФЕРСОНА

Спустя два дня после описанных выше событий Жиль обедал в миссии Соединенных Штатов.
В распахнутые окна, выходившие на улицу Нейи, которую уже начинали называть Елисейскими полями, лился аромат цветущей липы, бузины и скошенного сена. Сквозь густую листву вековых вязов, посаженных в незапамятные времена вдоль всей улицы, просвечивали огни казармы швейцарской гвардии — она располагалась в большом современном павильоне, построенном архитектором Леду. Одна стена павильона вплотную примыкала к зданию миссии, другая упиралась в элегантную решетку особняка графини де Марбев. Только эти огни и напоминали о городе, тишина и благоухание июньской ночи говорили скорей о деревне.
На улицу Нейи миссия Соединенных Штатов переехала только при Томасе Джефферсоне, новом посланнике молодой республики, сменившем год назад на этом посту Бенджамина Франклина.
Прежнее здание миссии, расположенное в тупике улицы Тербу, было слишком неудобным и, по мнению Джефферсона, лишь унижало достоинство его страны. Он незамедлительно занялся поиском хорошего особняка, в достаточной мере удаленного от центра города, чтобы в нем можно было забыть о грязи и вони Парижа. И вскоре он нашел свой идеал, им оказался отель Ланжак, построенный всего восемнадцать лет тому назад графом де Сен-Флорентином для своей любовницы маркизы де Ланжак.
Этот отель строгими формами и прекрасными линиями (архитектором был Шальгрин) приятно выделялся среди других строений Елисейских полей, где несколько кабачков, окруженных высокими густыми кустами — прибежищем влюбленных, соседствовали с крестьянскими огородами, на которых было больше моркови и лука, чем стройного тиса и душистых левкоев. После смерти маркизы ее сын сдал особняк графу д'Артуа.
Поклонник муз собирался поселить в нем прекрасную Луизу Конта из «Комеди Франсез», но ей место показалось слишком пустынным и уединенным.
Миссия переехала в отель Ланжак в октябре.
Кроме посланника в отеле Ланжак постоянно жили две его дочери: Патси и Полли, их гувернантка, личный секретарь Джефферсона Вильям Шорт, метрдотель и слуга-мулат. Особняк, построенный для Селимены, стал островком Виргинии в Париже. В столовой панно из зеленого бархата чередовались с белым деревом обшивки стен, на консолях стояли бюсты государственных мужей. В саду, им занимался сам Джефферсон, грядки знаменитого маиса — «индейской пшеницы», без которой не может прожить и дня ни один добрый виргинец, — потеснили цветочные клумбы.
Этот «садовый» маис стоял на первом месте в меню, его подавали в целых початках с маслом и сиропом, проварив предварительно в кипящей воде. Кроме маиса гостей угощали виргинской ветчиной, «томленой и копченой», то есть пропитанной медом и копченной на дровах дерева гикори. К ней полагался соус из меда и апельсинового сока, а также цыпленок по-мерилендски.
Огромный пирог «Angel Food», сверкающий глазурью и украшенный взбитыми сливками, был предложен гостям на десерт самим господином Пети — метрдотелем полномочного министра ( в то время «министром» во Франции называли посла любого иностранного государства).
Приглашенные по достоинству оценили кондитерский монумент господина Пети. За пирогом появились кофе, сигары, традиционный пунш, и каждый принялся коротать время по-своему.
За столом, сверкавшим богатым серебром и украшенным пышными букетами роз, сидело семь человек — семь американцев, и в честь одного из них был устроен этот типично американский обед.
Героем дня стал Джон Трамбл — молодой человек лет тридцати, сын губернатора Коннектикута, он совсем недавно прибыл из Лондона, где Томас Джефферсон с ним и познакомился. Министра привлекала в нем не только громкая слава закаленного бойца войны за независимость, но и удивительный талант художника. Выпускник Гарварда, ученик знаменитого Бенджамина Веста, Джон Трамбл был симпатичным человеком, и Джефферсон пригласил его пожить в отеле Ланжак, чтобы молодой художник мог посетить Лувр, познакомиться с достопримечательностями Парижа и поучаствовать в выставках, ежегодно проходящих в столице Франции.
В этот вечер в миссии собрались только американцы — настоящие или считавшиеся настоящими. Здесь был «тигр морей» — адмирал Джон Поль-Джонс, низенький человечек с волосами морковного цвета, на вид тщедушный и хилый, на самом деле наделенный колоссальной силой.
Против его ироничной улыбки и холодного блеска стальных глаз не могла устоять ни одна женщина, он пользовался огромным успехом у слабой половины человечества. Как и Джефферсон, Поль-Джонс был ветераном ассамблеи, ему шел сороковой год. В миссии он не жил, снимал квартиру в Париже.
В отличие от него полковник Дэвид Хемфри, старый боевой товарищ генерала Вашингтона и секретарь комиссии, созданной для расширения торговых связей с европейскими государствами, занимал несколько комнат в отеле Ланжак.
Рядом с полковником сидел Вильям Шорт — личный секретарь Джефферсона, молодой человек двадцати шести лет, он был без ума от Парижа и скрывал пламенную страсть к прекрасной герцогине де Ларошфуко.
За столом находились еще трое гостей: два коммерсанта, один из них, Самуэль Блекден, был личным другом Поль-Джонса, второй — Джон Аплетон — известный кораблестроитель и молодой человек, его, незадолго до своего отъезда, представил послу Тим Токер. Курьер генерала Вашингтона назвал его капитаном Джоном Воганом.
Друг искусства, сам неплохой архитектор, Том Джефферсон не мог не почувствовать симпатии к этому высокому, молчаливому и скрытному парню. Его элегантность и очарование казались совершенно типичными для молодого американца хорошего происхождения, а сдержанное любопытство и несколько суровый вид выдавали в нем человека бывалого. Том Джефферсон не раз говорил себе, что хотел бы иметь сына, похожего на «капитана».
Со своей стороны Жиль де Турнемин, он же Джон Воган, не скрывал растущей привязанности к составителю знаменитой Декларации независимости. Это восхищение было сродни тому, что он испытывал к великому борцу за свободу американских штатов генералу Джорджу Вашингтону, чьим адъютантом он одно время состоял.
Сидя между Джоном Трамблом и Самуэлем Блекденом, Жиль смотрел сквозь дымок сигары на страстное лицо Джефферсона. Министр говорил о гениальном итальянском архитекторе Андреа Палладио, и эта тема сейчас волновала его больше, чем все неожиданности недавнего судебного разбирательства.
Джефферсон в свои сорок три года был высок, статен, худощав. Подвижное лицо и густые волосы, серебристая седина которых была делом природы, а не парикмахера, не раз останавливали на себе взгляды прекрасных дам. Но министр, потерявший несколько лет назад свою жену, очаровательную Марту Белее Скелтон, не переставал ее оплакивать. За ним даже не числилось никаких амурных приключений, кроме нежной дружбы с графиней де Тессе, родственницей отца.
Министр обладал приятным голосом, в совершенстве владел французским и говорил почти без акцента, особенно если, как в этот момент, тема разговора увлекала его.
— Я считаю, — говорил Джефферсон, — купол вершиной искусства Палладио, он превосходит даже его несравненные двойные портики.
Палладио единственный из всех архитекторов, смог превзойти и греков и римлян.
— Вы так любите античность? — с улыбкой спросил художник.
— Я безумно люблю античность! Когда несколько месяцев назад я был в Ниме, на юге Франции, часами любовался Домом-каре. Я смотрел на него как влюбленный на обожаемую возлюбленную.
— Но у него нет никаких куполов…
— Вы правы, но в нем столько благородства, его пропорции так строги… А что касается куполов то я надеюсь показать вам здесь, в Париже, один из замечательнейших куполов, ничем не уступающих даже куполам Палладио. Я имею в виду новый Хлебный рынок.
— Хлебный рынок?
— Да, Хлебный рынок. Вы его еще не видели, поэтому не можете представить все совершенство этой восхитительной ротонды, построенной на несущей конструкции совершенно нового типа.
Когда-нибудь я обязательно сделаю с него чертеж и пошлю в Ричмонд, в мой любимый город, быть может, при строительстве Капитолия он пригодится. Да и мой собственный дом в Монтевидео пора перестраивать, а купол придаст ему больше благородства и стройности… Но я увлекся, вернемся к вашим планам. Вы, конечно, хотите посмотреть все, что есть наиболее интересного в современной архитектуре Парижа: павильоны, построенные Леду для таможенной службы, новую церковь Сен-Филипп-дю-Руль, конюшни графа д'Артуа и, конечно, замечательный особняк принца Сальма с его знаменитыми садами, спускающимися к реке…
Когда Джефферсон садился на любимого конька, остановить его было невозможно. Жиль перестал слушать и погрузился в собственные мысли.
Он не любил ни архитектуру, ни огородничество и посещал американского министра главным образом для того, чтобы зарекомендовать себя гражданином великой западной республики. С каждым днем он все больше и больше чувствовал себя американцем. Тим Токер, уезжая на родину, не уставал повторять другу:
«Дом господина Джефферсона — это маленький уголок Виргинии в Париже. Если будешь туда ходить, ты привыкнешь и почувствуешь себя американцем. А это может пригодиться, если ты решишь приехать в Провиданс за наследством старого Вогана».
Мысль навсегда оставить Францию и поселиться в Америке одно время сильно занимала Жиля. Воображение рисовало ему маленького мальчика — сероглазого ирокеза со светлыми волосами, живущего где-то в стране могавков. Еще ни разу не видев своего сына, Турнемин уже любил его и не мог сопротивляться желанию найти его. Но он прекрасно понимал, что, пока Жюдит остается пленницей Сен-Дени, уехать из Франции он не сможет.
Сколько раз направлял он своего верного Мерлина к монастырю Сен-Дени, сколько раз, оглядывая его немые стены, он надеялся, что они рухнут, как рухнули стены Иерихона от звука труб Иисуса Но ничего не происходило, монастырь стоял нерушимо. Жиль возвращался домой более опечаленный, чем когда уезжал из него. И, чтобы забыть о своих мучениях, которые королева не спешила прекратить, он бросался в объятья госпожи де Бальби и там находил успокоение.
Его горе усугублялось еще и тем, что с памятного события в Сен-Порте король ни разу не вспомнил о нем. Мнимый Джон Воган продолжал вести светскую жизнь и ежедневно спрашивал себя, не забыли ли о нем в Версале….
Зимой произошло всего несколько достойных внимания событий: в ноябре умер толстый Луи-Филипп Орлеанский, его похоронили в маленькой церкви Сент-Ассиза, а госпожа де Монтессон на время траура удалилась в монастырь. В январе посол Швеции барон Штоль-Голыптейн обручился с Жермен Неккер, известной своей странной привычкой пристально рассматривать мужчин.
Молодые сняли дом на тихой улице Ба, свидетелем на их свадьбе был Ферсен, сам ранее пытавшийся жениться на наследнице Неккера. Ферсен пригласил на свадьбу Жиля, но торжество показалось шевалье утомительным, а семейство Неккеров неудобоваримым.
Ну и, конечно, в марте состоялось бракосочетание Бомарше и Терезы. Вспоминая счастливое лицо новобрачного, Турнемин подумал, что за шесть месяцев эта свадьба была единственным радостным событием.
Теперь, когда дело о колье королевы завершено, ничто не мешало ему пересечь Атлантику и навсегда обосноваться в Америке. Судебное разбирательство оставило в душе Турнемина горькое ощущение насмешки, смешанной со странным удовлетворением. Он объяснял это своей нелюбовью к королеве, возрастающей с каждым лишним днем, проведенным Жюдит в Сен-Дени. Жиль радовался унижению Марии-Антуанетты. Кроме того, вот уже несколько месяцев как объявили, что королева снова в положении и ожидаемый ребенок родится примерно в середине июля, то есть ровно через девять месяцев после знаменитого путешествия в Фонтенбло…
Жиль даже разработал план, как он поедет в Версаль, добьется аудиенции у королевы и почтительно потребует у нее Жюдит и права уехать с женой за границу. А если ему откажут, он нападет на монастырь, освободит пленницу, и никто не сможет остановить его! Умереть, сжимая в своей руке руку Жюдит, — это ли не счастье! Во всяком случае, наступит конец их бесконечным мучениям…
Жиль все еще находился в плену своих мыслей, когда чья-то дружеская рука хлопнула его по плечу так сильно, что он чуть было не выронил рюмку.
— О чем вы задумались, Воган? — рявкнул ему прямо в ухо Самуэль Блекден. — Да простит меня Бог, вы смотрите на свою рюмку так строго и сердито, словно она вас чем-то обидела, и вы хотите… Да вы спите!
Увидев, что стал центром внимания. Жиль поставил рюмку на стол и вытер несколько капель, забрызгавших его рукав. Потом он улыбнулся и вежливо сказал:
— Вы ошибаетесь, я ничего не имею против этой рюмки и ее содержимого, и, конечно же, я не спал. Но, кажется, я замечтался…
Блекден расхохотался.
— Та, что погрузила вас в мечтания, наверное, настоящая сирена! Адмирал дважды задал вам один и тот же вопрос, а вы даже не услышали его…
— Оставьте его в покое, Блекден, — прервал его добродушно Поль-Джонс. — Я и сам не люблю, когда мне мешают. Мечты уносят нас так далеко…
— Тем не менее я очень огорчен, — проговорил Жиль. — О чем вы меня спрашивали, адмирал?
— Я спросил, нет ли у вас желания воспользоваться моим кораблем и вернуться на родину.
Мой «Славный Ричард» стоит в Бресте и ждет только команды, мы отплываем завтра. Я показал бы вам Вирджинию — этот земной рай, а потом вы могли бы поехать в Провиданс и вступить во владение своим состоянием…
Довольная улыбка появилась на лице Жиля.
Предложение адмирала было очень соблазнительным, кроме того, оно предлагало решение той проблемы, что так долго мучила мнимого Джона Вогана. Но отъезд был слишком близок, чтобы он успел забрать Жюдит из Сен-Дени. И потом, в глубине души Жилю не хотелось присваивать наследство старого капитана. Одно дело — позаимствовать имя человека, не имевшего ни детей, ни близких родственников, другое дело — завладеть его собственностью. Нет, придется отклонить предложение адмирала, конечно, не называя настоящих причин…
— Я охотно поехал бы с вами, адмирал, — ответил Турнемин, — так как не знаю лучшего моряка и путешественника, но у меня еще очень много незавершенных дел в Париже. И в первую очередь вопрос о страховке «Сускеаны». На деньги, полученные от компании Ллойда, я смогу купить судно, требующее ремонта, или даже построить новое, как мне советует Аплетон.
— Аплетон в первую очередь заботится о себе, — вмешался Джефферсон, — у него же своя верфь в Кале. Не торопитесь, Джон, не бросайтесь сломя голову в эту авантюру. Корабль стоит дорого, а великодушие компании Ллойда, особенно в отношении американских шкиперов, еще требуется доказать. По этому поводу…
Он не успел договорить, в комнату вошли новые гости. За наглым слугой и толстой дамой с крошечным зонтиком и огромной шляпой перед удивленными американцами появился маленький старичок. В отличие от своей спутницы он был без шляпы, в руке держал зонтик, огромный, как палатка, и веселый мак-самосейку. Лицо его, напоминавшее печеное яблоко, было очень подвижным, во рту не хватало зубов, ноги могли служить ножками кресла времен Людовика XV, и При всех этих признаках глубокой старости он проявлял живость, достойную юноши.
— Ах, господа! — закричал он, задыхаясь от волнения. — Ах, какой пагубный удар, какая чудовищная вещь! Нет… только вы, борцы за свободу, только вы… поднявшие победное знамя восстания против сил… монархического гнета… только вы…
Он внезапно остановился, словно автомат, у которого кончился завод, всплеснул руками, закрыл глаза и упал в обморок. Все присутствующие бросились ему на помощь, а полная дама пронзительно закричала:
— Дорогой друг, дорогой друг! Я вам всегда говорила, что вы не должны доводить себя до такого состояния…
— Отнесите господина Латюда в библиотеку, — приказал министр слугам. — Принесите ему туда водку, сигары, пунш и кофе. Они ему пригодятся, когда он очнется…
Следом за слугами, бережно и осторожно переносившими господина Латюда, все гости перешли в библиотеку — комнату, отделанную красным деревом и заставленную шкафами с книгами в дорогих переплетах. Жиль шел последним, из всех обитателей отеля Ланжак старый Латюд был единственным человеком, вызывавшим у него неприязнь. Это была старая жертва Помпадур, он провел в заключении тридцать пять лет. Когда-то Латюд был просто цирюльником и попал в свою же собственную западню. Теперь, после освобождения, он получал хорошую пенсию и по оплошности королевской канцелярии превратился в «виконта де Латюда». Он умел играть на нервах почти так же хорошо, как и его подруга — толстуха Легро, бывшая торговка, она опекала его и была ему и дочерью, и спутницей жизни. Вот уже два года во всех салонах, где Латюд неизменно пользовался успехом, она сопровождала его, в бесконечной опере Латюда она была хором: вовремя подавала реплику, пускала слезу или грустно вздыхала.
— Я никак не пойму, — сказал Поль-Джонс, обходя вокруг стола и не торопясь на помощь Латюду, — что привлекательного находит наш министр в этом несносном болтуне. Неужели ему не надоело слушать одни и те же рассказы о заточении и побеге? Прямо не Латюд, а какой-то Терамен!.. Слава Богу, я завтра покину Францию и больше его никогда не услышу!
— Господин Джефферсон видит в нем борца за свободу. Кроме того, следует признать, что тридцать пять лет заключения дают ему право на сочувствие. Только представьте: тридцать пять раз по триста шестьдесят пять дней! Целая жизнь в четырех стенах, и каких стенах! Это может свести с ума…
— Но зато какой результат! Посмотрите на него: теперь он виконт, получает хорошую пенсию, стал почти национальным героем, пользуется успехом в салонах, не считая толстой продавщицы — она нежит его, как младенца. Во всяком случае, он плохая компания для таких молодых девушек, как дочери нашего хозяина.
— Ба! Они же в монастыре Пантемон. Вряд ли Латюд может плохо влиять на них на таком расстоянии. Я, как и вы, недолюбливаю виконта, но, может, мы слишком требовательны и ведем себя как… пуритане.
— Я пуританин?! Хоть я и шотландец, я протестую! Какой я пуританин, Воган? Да я ни одной юбки не пропущу! Кстати, что вы собираетесь делать после того, как мы покинем этот гостеприимный дом?
— Что буду делать? Пойду спать, черт возьми, и… возможно, скорее, чем собирался, если наш старый брадобрей очнется. Хотя однажды он рассказал кое-что интересное… Вот, кажется, он уже приходит в себя…
Действительно, в тот момент, когда они подошли к двери библиотеки, послышался хриплый голос старого обитателя Бастилии и Венсена.
Поль-Джонс удержал за руку своего собеседника.
— Сегодня моя последняя ночь в Париже, — .сказал он. — Я хотел бы провести ее вместе с вами. Отнесите это желание на счет глубокой симпатии, которую я к вам испытываю. Не отказывайтесь, клянусь, вы не пожалеете.
— Почему вы думаете, что я буду отказываться, скорее наоборот…
— В самом деле? Прекрасно! Послушайте, один приятель предложил познакомить меня с самой красивой женщиной Парижа. Она, кажется, любовница банкира, и ее дом весьма приятен. У нее в салоне играют, и азартные люди приходят туда не только полюбоваться хозяйкой. А хозяйка хороша! Хотя она появилась совсем недавно, некоторые ее уже называют Королевой Ночи, так она красива и соблазнительна. Вы ничего о ней не слышали?
— Бог мой, еще нет! Я только что переехал, а прежде жил у своего друга Бомарше и редко выходил… Я с удовольствием буду вас сопровождать.
Они вошли в библиотеку и приблизились к дивану, на котором возлежал Латюд. Он проглотил стакан крепкого виргинского пунша, способного свалить здорового молодого мужчину, но в нем старик, казалось, черпал новые силы.
— Хорошо, — сказал Джефферсон, когда Латюд опустил стакан. — Теперь расскажите, дорогой друг, что привело вас в такое состояние?
Произнеся эти любезные слова, министр сделал знак снова наполнить стакан старика. Госпожа Легро тут же протянула и свой.
— Ах, господин министр, он совершенно ничего не понимает! Я хотела помешать ему доходить до такого состояния, но он не захотел меня слушать. Видите ли, он вас так любит, что обязательно должен поделиться с вами всеми мыслями, всеми переживаниями… Нас пригласили мои друзья, их дом стоит как раз напротив особняка Роганов, и вот…
— Замолчите, дура! — воскликнул возмущенный Латюд. — Вы не правильно рассказываете и не можете передать всю гамму чувств такого человека, как я. Я достаточно взрослый и, кажется, еще могу говорить… Действительно, друг мой, — обратился он к Джефферсону, — мы были приглашены к друзьям, живущим напротив особняка кардинала. Вдруг с улицы раздался жуткий крик — мы выглянули в окно, и что же мы увидели? Какая-то женщина выбежала из особняка Роганов, громко крича и стеная, ее окружили прохожие, и она, всхлипывая, поведала им, что произошло у бедного кардинала…
— Почему у бедного кардинала? — удивился министр. — Разве парламент его не оправдал?
— О да! Парламент, но не Версаль! К кардиналу был послан барон Бретей — заклятый враг Рогана, и от имени короля объявил, что кардинал лишается звания первосвященника Франции и голубой орденской ленты. И в довершение к этому, больного Рогана ссылают в аббатство Шер-Дье, что в Оверни, и запрещают появляться при дворе. Он уезжает завтра.
— Король изменил решение парламента? — переспросил Поль-Джонс. — Парламент без внимания это не оставит.
— Какой скандал, не правда ли? — вмешалась в разговор госпожа Легро. Она решительно не умела молчать. — Одинаковое наказание для кардинала и для мошенника Рето де Виллетта…
— Не говорите так! — оборвал ее Жиль. — Я был во Дворце Правосудия и слышал приговор.
Рето в кандалах будет вывезен за границу, кардинал поедет свободно в свое аббатство, в аббатство, где он хозяин. Разница большая…
— Я с вами согласен, — воскликнул Латюд, — но ужесточение судебного решения касается не только кардинала. Выдворяют и Калиостро! Он тоже должен покинуть Францию как можно быстрее и взяв с собой только самое необходимое. О, нетрудно понять, откуда нанесен удар! Король — добрейший человек, но Австриячка вьет из него веревки, а ее ненависть к кардиналу не ослабевает. Видели бы вы, какая толпа собралась у особняка Рогана! Одно точно: в этот час народ Парижа собирается помешать кардиналу и его свите покинуть город. И если пошлют войска, то кровь прольется обязательно…
— Не будет никакой крови, — возразил Жиль. — Кардинал этого не допустит. Он смиренно подчинится королевской воле и уедет.
— Я тоже так думаю, именно поэтому мы и бросились к вам, господин министр! Я вас умоляю, надо что-то предпринять…
— Я?! — удивился Джефферсон. — Но что я могу сделать?!
— Поезжайте в Версаль! Король вас любит, он прислушается к вашим словам. Объясните ему, что он должен отклонить свой приказ о ссылке, если не хочет уже завтра увидеть Париж в огне и крови. Скажите ему…
— Ля, ля, мой друг, как вы скоры! Я не могу и не имею права вмешиваться во внутренние дела Франции. Мне никогда не простят в Аннаполисе, если я последую вашему совету…
— Тогда посетите королеву частным образом!
Частным! Ведь кардинал скорей всего был ее любовником, и такая удивительная строгость к нему всем кажется подозрительной…
Краска бросилась в лицо Турнемина.
— Негодяй! — загремел он, готовясь броситься на Латюда, но сильная рука Джефферсона удержала его.
— Спокойно, Джон, — сказал посол тихо. Мягкость его голоса контрастировала с крепкой хваткой рук. — Великодушие нашего друга завело его слишком далеко, он просто не хочет, чтобы в Париже пролилась кровь, а вы, как и все наши молодые люди, немного влюблены в королеву. Мой дорогой господин Латюд, — добавил Джефферсон более жестко, — я вам буду премного обязан, если вы прекратите говорить о Версале. Я туда не поеду, мне там делать нечего.
Разговор стал общим, кто-то из гостей задал вопрос Латюду. Джефферсон незаметно наклонился к Жилю и полусерьезно-полуиронически прошептал:
— Молчите! Не забывайте, что вы американец!
Так близко к сердцу оскорбление королевы может принимать только французский дворянин или офицер королевской гвардии!
Несмотря на все свое самообладание, Жиль вздрогнул и устремил на американского посла удивленный взгляд. Джефферсон ответил ему любезной улыбкой.
— До ухода, — добавил министр, — зайдите ко мне в кабинет. Я должен вам кое-что сказать…
Не дожидаясь ответа как громом пораженного молодого человека, Джефферсон сделал несколько шагов в сторону, подошел к столу и налил себе стакан пунша. Никто не обратил внимания на их короткую беседу. Разговор теперь шел о графине де Ла Мотт, обсуждали, будет ли она наказана по всей строгости закона.
— Вряд ли, — рассуждал Латюд, — скорей всего она будет помилована. Говорят, королева вовсе не требовала сурово наказать графиню, главным виновником должен был стать Роган. Парламент не посчитался с королевой и осудил графиню на бичевание, клеймение и заточение в Сальпетриер. Но король с легкостью может изменить приговор, что мы сегодня и видели… Ее помилуют, это логично, ведь для Австриячки есть только один виновный — кардинал. Тем более, что госпожа де Ла Мотт все-таки Валуа. Обратят внимание на ее имя, а если нет, вспомнят, что она женщина. Могут устроить ей побег…
— Она в Бастилии?
— Нет. Она в Консьержери. И это убеждает меня в том, что я прав. Слабой женщине трудно убежать из Бастилии. Для побега нужно мужество, терпение и энергия. Вот я вспоминаю свой первый побег…
Не сговариваясь. Жиль и Поль-Джонс одновременно отошли от дивана, на котором развалился вдохновенный болтун, и постарались найти себе более спокойный уголок возле высоких шкафов, заполненных
книгами в красивых, тисненных золотом переплетах.
— Ну вот, опять за старое принялся, — ворчал моряк. — Теперь до утра не умолкнет. Пойдемте отсюда. Завтра, перед отъездом, я прощусь с Джефферсоном. А сейчас, я думаю, самое время отправиться к Королеве Ночи…
— Извините, но я не смогу вас сопровождать.
Господин министр просил меня после того, как разойдутся гости, пройти к нему в кабинет. Он хочет сообщить мне что-то важное. Поверьте, я очень сожалею…
— Э, нет! Не выйдет! Скажите Джефферсону, что вы придете к нему завтра. Это будет даже лучше…
— Возможно, но я не великий Поль-Джонс и не могу диктовать свои условия послу. Придется подчиниться…
— Хорошо, когда он вас отпустит, присоединяйтесь ко мне. А я уезжаю немедленно, у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на старого Латюда. Ну как, придете?
— Я сделаю все, что в моих силах, но…
— Нет, этого мало. Дайте слово, что придете!
Такая настойчивость удивила и заинтересовала Жиля. И раньше Поль-Джонс проявлял к нему симпатию, даже приглашал к себе на бульвар Монмартр, где он жил со своей любовницей госпожой Таунсенд, выдававшей себя за дочь покойного короля Людовика XV. Жилю она очень не понравилась. Но отношения адмирала и капитана Джона Вогана в дружбу не переросли, и поэтому настойчивое желание Поль-Джонса провести последнюю ночь в Париже вместе с молодым человеком можно было объяснить только ревнивым характером госпожи Таунсенд.
— Дайте слово, — повторил моряк. — Может, вам такой случай больше и не представится. Дом у госпожи Керноа просто шикарный, и туда не каждого пускают.
Жиль, до тех пор невнимательно слушавший слова адмирала, вздрогнул.
— Какое имя вы произнесли?
— Госпожа де Керноа. Она живет на улице Клиши в старом особняке герцога Ришелье.
— Мне кажется, это бретонское имя. Она бретонка?
— Вряд ли. Скорей, шотландка или ирландка.
Керноа — фамилия ее мужа, в таких случаях всегда находится муж. Для респектабельности.
Однако он не мешает мужчинам интересоваться ею: сначала был банкир Леборд, потом его сосед, посол Обеих Сицилий принц Караманико, наконец, шотландец Квентин Кроуфорд, тот, кого прозвали Манильским набобом. Про этого Кроуфорда еще говорят, что он влюблен в королеву и готов для нее на любые безумства. Ну как, я вас заинтересовал? Придете? Улица Клиши, дом двадцать четыре, красивый особняк с садом.
— Хорошо, я приду. Но как меня впустят, если я приду один? Ведь вы говорите, что туда не каждого пускают?
— Это очень просто. Я вас представлю, как меня самого представил Барклай, наш консул.
Но я прошу вас, не опаздывайте.
— Постараюсь оправдать ваши надежды…
Поль-Джонс тихо пожал руку хозяину и исчез с легкостью гнома и шаловливой радостью школьника, сбежавшего с урока. Жиль проводил его взглядом. Как бы хотелось молодому человеку, не дожидаясь окончания вечера, уйти вместе с адмиралом и увидеть ту, что носила бретонское имя, будившее в душе Жиля какие-то странные воспоминания.
Его прекрасная память говорила, что он уже прежде слышал это имя, но не мог представить лицо человека, носившего его. Керноа? Кто он?
Где переплелись их судьбы? Старый Латюд вновь принялся за свои убогие россказни и мешал Жилю собраться с мыслями.
Чтобы обмануть раздражение. Жиль взял новую чашку кофе и присел рядом с Вильямом Шортом, молодым секретарем Джефферсона.
— Теперь ему на всю ночь хватит разговоров, — тихо сказал молодой секретарь. — Остановить его уже не удастся: все тридцать пять лет заключения пройдут перед нами. Бастилия, Венсен, Бисетр, веревочные лестницы, дыры в стене! А болван Трамбл просто упивается его болтовней! Наконец-то Латюду достался свежий слушатель. И только посмотрите на этого чудака! Он не только слушает, он еще и вопросы задает! Когда же все закончится?!
— Я так понимаю, что вы хотите уйти, Вильям?
У вас свидание? , .
Любезное лицо молодого секретаря, обрамленное густыми светлыми волосами, слегка покраснело.
— Не совсем так. Я просто обещал друзьям прийти сегодня в театр. Играют «Алексиса и Жюстину» с госпожой Дюгазон в роли Бабеты, я обожаю ее голос.
— Так в чем же дело, мой друг? Извинитесь и исчезайте, как только что сделал адмирал.
— К сожалению, не все так просто. Адмирал великий герой, а я лишь бедный секретарь. Иначе говоря, когда у господина Джефферсона гости, у меня полно работы. Я здесь на службе. Посол — вдовец, его дочери в монастыре, я один составляю всю его семью и должен заботиться с гостях.
— Согласен, но у этого гостя есть Трамбл, они просто нашли друг друга. Немного смелости, и вы свободны! Пойдите, попросите, чтобы вас отпустили!
— Я не решаюсь.
— Хорошо, тогда я постараюсь сделать так, чтобы мы могли улизнуть вместе.
И Жиль потащил растерявшегося секретаря к Джефферсону, рассеянно курившему трубку у камина.
— Господин министр, — прошептал Турнемин на ухо послу, — то, что вы намерены мне сообщить, может подождать до завтра?
Джефферсон встал, отряхнул пепел с брюк и с трудом разлепил отяжелевшие веки.
— Это касается только вас, и только вы можете решать. Если хотите, мы можем урегулировать наше маленькое дельце хоть сию минуту. У вас есть время?
— Конечно! Я только обещал своим друзьям обязательно попасть на последний акт «Алексиса и Жюстины», где сегодня поет госпожа Дюгазон. Я обожаю ее голос, — оказал Жиль, весело поглядывая на Шорта.
— Тогда пройдем в мой кабинет. Момент как раз подходящий, никто не заметит нашего отсутствия. И потом, — добавил он, улыбаясь, — я хоть немного разомнусь. Помилуй Бог, чуть было не уснул на приеме!
Кабинет министра находился на первом этаже, в ротонде, выходящей в сад. По обилию книг он напоминал библиотеку. Мебель простая и удобная, без колониального колорита, заставляла вспоминать не новую, а добрую старую Англию. Картины в серых рамах, темно-красный ковер и бархатные занавески на окнах превращали комнату в уютнейший уголок дома. В открытые окна заглядывали ветки жасмина и жимолости.
Жилю нравился и кабинет, и его убранство. Он уже однажды был здесь: в тот день, когда Тим Токер привел его знакомиться с американским послом. Жилю было приятно вновь ощутить знакомый запах кожи, виргинского табака и цветущих растений.
— Знаете ли вы, — спросил Джефферсон, указывая гостю на удобное кресло, стоявшее возле стола, — знаете ли вы, зачем Джон Трамбл приехал в Париж?
— Вы же сами недавно говорили об этом, господин министр. Он хочет ознакомиться с современной архитектурой города, посетить королевские коллекции в Лувре и поучаствовать в выставках, ежегодно проходящих в Париже. И нарисовать несколько портретов, наверное.
— Вот в этом вы не ошиблись. Трамбл задумал две большие картины: одна на тему подписания Декларации независимости. Он хочет написать мой портрет, а заодно узнать некоторые детали, касающиеся расположения лиц, участвовавших в этом историческом событии, и меблировки зала.
— По-моему, его замысел превосходен, — вежливо ответил Жиль, не понимая, куда клонил министр.
— Конечно, он превосходен. Но подождите.
Вторая картина заинтересует вас больше — Трамбл хочет обессмертить апофеоз битвы при Йорктауне, ну, вы знаете, — капитуляция лорда Корнуоллиса. Художнику необходимы достоверные портреты всех французских офицеров, — принимавших участие в сражении. Трамбл собирается написать несколько эскизов с маркиза Лафайета, графа де Рошамбо, адмирала Барра, адмирала де Грасса, герцога Лозена, принца де Де-Пона. Еще ему для картины нужен портрет графа Ферсена и того странного офицера, которого индейцы называли Кречетом…
Всего что угодно мог ждать Жиль, но только не того, что министр знает его имя. Он покраснел. А Джефферсон, словно не замечая смущения молодого человека, продолжал говорить:
— Мне удалось договориться почти со всеми будущими героями картины Трамбла. Я даже получил согласие адмирала Грасса, он после постигшего его удара почти никогда не покидает своего дома. Но вот Кречет на призыв не ответил, и это очень печально. Говорят, его застрелили полгода назад в Бастилии при попытке побега. Какая жалость! Такой человек! Я бы с удовольствием предоставил ему убежище, если бы он в нем нуждался…
Карие глаза Джефферсона погрузились в серые глаза Жиля. Повинуясь его взгляду, молодой человек пробормотал:
— Трамбл нарисует всех участников битвы при Йорктауне. Я тот, кого индейцы называли Кречетом.
Министр порывисто протянул обе руки Турнемину.
— Я узнал об этом только недавно, точнее, два дня тому назад. Мой друг, спасибо за доверие, вы даже не представляете, сколько радости мне принесли ваши слова!
— Радость довольно скромная, господин министр. Но как вам удалось это узнать? Наверное, от Тима Токера?
Занятый просмотром каких-то бумаг — посол только что вынул их из ящика шкафа, — Джефферсон поднял голову и улыбнулся.
— Тим Токер скорее дал бы себя четвертовать, но секрета не выдал бы. Тем более что он меня почти не знает, но хорошо знает господина Вашингтона. Мне написал о вас сам генерал — вчера пришло письмо и документы, касающиеся капитана Вогана.
— Не называйте меня больше Воганом, господин министр, ведь вам теперь известно мое настоящее имя.
— Не торопитесь, сударь, возможно, это имя вам еще пригодится. Генерал давно хочет отметить ваши заслуги и привязать к земле, за свободу которой вы так отважно сражались. Он поручил мне предложить вам американское гражданство под любым именем, какое вы будете носить.
Документы, присланные вчера, — добавил он, протягивая Жилю тонкую пачку бумаг, — делают вас законным наследником капитана Вогана.
Кроме того, среди них есть дарственная на тысячу акров земли на реке Роанок в Виргинии. Как вы можете видеть, имя владельца пропущено, нам совершенно безразлично, будет ли им капитан Воган или шевалье де Турнемин. Вам достаточно дать знать в Ричмонд о своем решении, пустить корни в Виргинии и стать основателем династии американских Турнеминов. Теперь у вас два гражданства, как Жиль Турнемин вы можете требовать защиты своей жизни и достоинства у вашего правительства, как Джон Воган вы всегда были под нашей защитой. Выбирайте сами.
— Извините, господин министр, но у меня кружится голова от такой королевской щедрости. Благодарю от всего сердца. Я просто не знаю, что вам ответить… Когда-то я мечтал навсегда обосноваться в Америке, но шевалье де Турнемин предан своему королю, королю, который его спас и теперь вряд ли разрешит покинуть Францию, ведь тучи над головами венценосцев сгущаются и предвещают страшную бурю…
— Тогда оставайтесь Джоном Воганом! Этот персонаж, по крайней мере, американец… и я не уверен, что его французский двойник придется мне по душе. А теперь, друг мой, спустимся на землю. Вас ждет Опера, а меня господин Латюд.
Для его возраста он слишком впечатлителен.
Они уже спускались по лестнице, когда Жиль, ошеломленный неожиданным богатством, вдруг вспомнил о Вильяме Шорте.
— Мне не хотелось бы злоупотреблять вашей добротой, — сказал он Джефферсону, — но не отпустите ли вы со мной в театр вашего секретаря? Он тоже большой поклонник госпожи Дюгазон.
Глаза дипломата весело блеснули, но хорошо очерченные губы сложились лишь в полуулыбку.
Молча он спустился по лестнице и вместе с Турнемином прошел в библиотеку. Жиль не осмелился повторить свою просьбу и с некоторой опаской наблюдал, как посол направился к молодому секретарю, с несчастным видом стоявшему у шкафа.
— Оказывается, у вас появилась страсть к бельканто, Вилли? — серьезно спросил Джефферсон. — Что же вы сразу мне не сказали об этом, я люблю развивать вкус своих сотрудников.
Итак, вы на сегодня свободны. Идите, мой друг, идите!
Лицо Шорта засветилось радостью.
— Это правда, сударь, вы меня отпускаете?
— Конечно! Ведь сегодня поет госпожа Дюгазон! Торопитесь, Вильям!
Не смея верить в такую удачу, секретарь бросился к двери, но его остановил голос Джефферсона:
— Прикажите принести нам еще кофе, боюсь, слушателям господина Латюда он может понадобиться. И передайте от меня привет герцогине Ларошфуко, вдруг вы ее встретите в театре, ведь она тоже большая поклонница итальянской оперы… До свидания, Воган, подумайте над тем, что я вам сказал. Стоит только сесть на корабль…
— Я подумаю, ваша светлость, обещаю!
Увлекая за собой Вильяма Шорта, Жиль закрыл дверь библиотеки. Молодые люди передали мулату-рабу распоряжение Джефферсона насчет кофе и, покончив с делами, бросились на поиски фиакра. Очень скоро у решетки Шайо они нашли свободный экипаж.
— Шоссе д'Антен! — крикнул Жиль.
Всю дорогу, пока неторопливый экипаж огибал белые стены недостроенной церкви Сен-Мадлен и выезжал на четырехрядную каштановую аллею Бульваров, американец и француз молчали. Один горел желанием прижаться губами к красивым ручкам герцогини, другой думал о великодушном предложении американского правительства.
Как было бы соблазнительно забыть все невзгоды, оставить неласковую родину. Просто собрать багаж, сесть на Мерлина и, как говорит Понго, открыть великий путь на запад. Из Бреста или Гавра, где высокие мачты кажутся шпилями соборов, а шпили соборов мачтами, ежедневно во все страны мира уходят корабли. Знакомый океан отнесет его к землям, о которых он всегда мечтал и которые научился любить… И там, став владельцем плантации хлопка или табака, он навсегда освободится от политических ловушек старой Европы. Он разыщет своего сына и сам вырастит его…
Жиль почувствовал, как в его сердце незаметно созрело решение — уехать. Почему, в конце концов, он должен жить в тоске и одиночестве, вечно разрываясь между двумя любимыми существами? Его жена заточена в монастыре, сын оставлен в Америке, а он сам. Жиль де Турнемин, колеблется, имея все средства помочь и им и себе…
«Завтра, — обещал себе шевалье, — завтра же поеду в Версаль, увижу короля и все ему расскажу. Он добр и великодушен, он поймет, он прикажет вернуть мне Жюдит. А как только она будет со мной, мы уедем… В Америке она забудет все свои горести».
Чтобы не спугнуть вспыхнувшую в его сердце надежду. Жиль старался не думать, как примет гордая Жюдит маленького сына Ситапаноки… Зачем думать о том, что будет еще очень не скоро!
«Мне достаточно и сегодняшних забот», — подумал Турнемин, когда экипаж, замедляя ход, подъехал к театру.
Молодой секретарь, на прощание пожав руку своему спутнику, быстрым шагом направился к театру, а Жиль покатил дальше и довольно скоро достиг улицы Клиши.
Было уже поздно, улица Клиши спала крепким сном, и только один дом радостно сиял огнями. Особняк под номером 24 был окружен красивой решеткой с гербами Ришелье, в глубине двора стояли лошади и суетились слуги. Жиль быстро преодолел несколько низких ступенек и попал в вестибюль, охраняемый двумя высокими швейцарами в зеленых ливреях, расшитых золотыми галунами. Этот мирный наряд не мог скрыть их исключительную силу и крепкие кулаки. В обязанности этих грозных стражей входило не только охранять дом, но и выпроваживать нечистых на руку игроков. Швейцары молча уставились на Турнемина, и он, не дожидаясь вопроса, назвал свое имя и звание, не забыв сослаться на адмирала Джона Поль-Джонса, обещавшего представить его хозяйке дома.
— Действительно, вас ждут, — сказал с легким акцентом один из стражей. — Вы можете войти.
Жиль вошел и увидел слева от себя столовую из белого и розового мрамора, украшенную расписными панно, алебастровыми карнизами и фризами с пальметтами. Между окон в нише пряталась статуя Ганимеда. Несколько мужчин и две женщины лакомились фруктами и пирожными, но среди них Поль-Джонса не было.
Жиль стал искать адмирала и вскоре нашел его в зеленом салоне, уставленном игорными столами. Поль-Джонс, как зачарованный, не отрываясь смотрел на ослепительной красоты женщину, раскинувшуюся в элегантном шезлонге. Вокруг нее толпились мужчины, прислуживая ей, словно королеве или богине.
Женщина была обворожительна, но ее лицо, как лицо Торгоны Медузы, заставило Жиля отшатнуться. Его ноги подкосились, и шевалье был вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть.
Шатаясь, он вышел в вестибюль.
Вестибюль был пуст, никто не обратил на него внимания, никто не вышел вслед за ним. Молодой человек постарался унять сердцебиение, почувствовав, что пот заливает его лицо, он достал платок и вытер лоб.
— Сударь, вам плохо? Сударь, вам жарко? — услышал он чей-то вкрадчивый голос.
Жиль открыл глаза и увидел лакея с подносом в руках. На подносе стояли стаканы с прохладительными напитками. Шевалье взял один стакан, залпом проглотил его содержимое и сразу же почувствовал себя лучше.
— Действительно, мне было жарко. Спасибо, друг мой, — сказал он наконец.
Лакей поклонился и ушел. Тогда, сделав над собой усилие. Жиль вернулся в салон, стараясь скрыть отвращение и опасаясь снова упасть в обморок. В салоне все было по-прежнему, с той лишь разницей, что теперь Поль-Джонс преданно целовал руку хозяйки.
Бог мой! Как она была прекрасна! Ее черное платье, до предела декольтированное, оттеняло чудесную кожу, шелковый блеск груди, открытой до розовых нежных сосков, ее обнаженные плечи с массой струящихся неприпудренных волос, едва удерживаемых простой черной лентой, притягивали восхищенные взгляды толпящихся вокруг ее трона мужчин. Ни цветок, ни перья, ни драгоценности не затеняли нестерпимой красоты этой женщины…
Кровь бросилась в голову Жиля, он готов был убить ее, лишь бы розовый рот не улыбался другим, а ласковые глаза не обещали того, что по праву принадлежало только ему. Но тут новые посетители подошли к хозяйке, и Турнемин ее больше не видел. Тогда он взял себя в руки и попытался собраться с мыслями. Это была не Жюдит, это не могла быть Жюдит! Это какая-то придворная дама, куртизанка, похожая на нее, как близнец, как госпожа де Ла Мотт. Он слышал прежде, что каждый человек на земле имеет своего двойника, почему бы Жюдит не иметь еще одного, пока что ему неизвестного? Может такое произойти? Может. Иначе как объяснить, что Жюдит, запертая в монастыре под охраной дочери Франции, превратилась в приманку для развратных и праздных мужчин? Ведь она должна еще носить траур, оплакивая супруга Жиля де Турнемина?
— Я узнаю, — шептал он, — любой ценой я узнаю…
Он бросился к выходу и спросил у одного из швейцаров:
— Лошадь?! Помоги мне найти лошадь! Я верну ее часа через два!
Швейцар на лету поймал луидор, брошенный Жилем, и побежал к конюшням.
Пять минут спустя Жиль галопом мчался в Сен-Дени.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет Книга 3 - Бенцони Жюльетта



Замечательный роман. Легко читается. НЕ оторваться. До этого я читала "Катрин", Мне он понравился меньше. Здесь очень увлекательный сюжет. Очень талантливо написано.
Кречет Книга 3 - Бенцони ЖюльеттаВера
23.01.2013, 9.16





Героиня - не нормальная в прямом смысле... если бы не герой вообще читать, в общем хороший сюжет , но не много скомкан.
Кречет Книга 3 - Бенцони ЖюльеттаМилена
4.08.2014, 15.02








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100