Читать онлайн Сделка с дьяволом, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XI в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.27 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Сделка с дьяволом

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XI
Заговор женщин

Находившаяся в деревенской глуши Гортензия со смешанным чувством грусти и облегчения узнала о том, как был выведен из игры тот, кого следовало называть ее врагом. Кокетка втайне порадовалась бы, что смогла довести мужчину до такого безумия. Гортензия же лишь искренне сожалела о столь преступной настойчивости Патрика Батлера, который не просто преследовал двух женщин, стараясь отомстить им, но еще и вообразил, что можно заставить полюбить себя вопреки всякой логике, и в конце концов дошел до насилия.
– Проще было бы попытаться стать другом, а не вести себя как дикий зверь! – вздохнула она.
– После всего того, что он нам обеим сделал, трудно даже представить себе, что он мог бы предложить нам дружбу, – ответила Фелисия. – Он намеренно избрал насилие, ибо это отвечало его характеру…
– Может, он был бы другим, если бы я его любила?
– По правде, я мало в это верю. Вспомните, что он говорил, когда мы отправились к нему на прием: «Если хочешь заполучить женщину, ты этого добьешься. Вопрос лишь во времени, терпении, ловкости, иногда в деньгах, и только». Совершенно ясно сказано…
– И он добился своего: он меня взял…
– Не путайте. Он хитростью и силой овладел вашим телом, но он никогда не смог бы завоевать вас. И, слава богу, этот ужасный эксперимент не имел продолжения. Считайте это дурным сном и забудьте об этом, как я постараюсь отныне забыть о своем пребывании в тюрьме.
– А… если он поправится! Вдруг такое случится?
– Признайтесь, дорогая, что вас отнюдь не прельщает подобная перспектива? Ну что ж, если он и поправится, то это будет не скоро. До тех пор мы сумеем исчезнуть. Во всяком случае, я на это надеюсь…
– Вы думаете? – спросила растерянно Гортензия. – Иногда мне кажется, что мы здесь навечно…
– Душа моя, я вижу, что вы ужасно хотите вернуться домой. Трудно сказать, но я вам обещаю, что мы сделаем все, чтобы поскорей выполнить нашу миссию. Признаюсь, что и я, и Пальмира жаждем уехать. После смерти Дюшана земля горит у нас под ногами.


Герцог Рейхштадтский все свое время посвящал полку. Он выходил из казарм Альслергассе лишь во главе солдат, и если до сих пор с ним было трудно встретиться, то теперь он стал недосягаем. Это страшно сердило Фелисию. Она не понимала, почему после неудачной попытки спасения принц больше не попытался вступить с ними в контакт. А ведь он должен был знать об их преданности.
– Он получил белый мундир, горстку солдат и успокоился! – ворчала она. – Он все еще ребенок, которому достаточно получить игрушку…
Графиня Камерата, появившаяся на пороге, возразила ей.
– Не думаю, что это так, – сказала она. – В душе он всегда оставался солдатом, и я искренне верю, что, занимаясь военным делом, он готовит себя к роли монарха…
– Как простой командир батальона? – возразила Гортензия. – Не вижу в этом ничего привлекательного…
– Прежде чем стать генералом, а затем императором Наполеоном, его отец прошел по лестнице низших чинов, – сказала в свою очередь Мария Липона. – Мальчик знает об этом и старается самоутвердиться…
Женщины завтракали в саду под липами возле домика виноградаря. Фелисия и Гортензия подружились с графиней, о которой говорили, что она была единственным мужчиной в семье Бонапартов. Римская княгиня и племянница императора во многом походили друг на друга. Обе жили в Риме, и у них было много общих друзей. Обе обладали авантюрным характером и любили фехтовать и с первого взгляда полюбили друг друга.
– Они обе настоящие амазонки, – заключила Мария Липона. – С ними мы вполне можем обойтись без мужчин…
– А все-таки признайтесь, что настоящий сильный мужчина нам бы не помешал, – возразила Леона Камерата. – Во всяком случае, у нас было бы больше шансов заинтересовать моего прекрасного кузена. Я знала, что этой зимой его сотрапезником был этот предатель Мармон…
– Не говорите дурно о Мармоне, – вмешалась Фелисия. – Он стал нашим другом и… подходящим участником заговора.
– Вам не удастся убедить меня в его честности. Просто он влюблен в одну из вас…
Было так приятно сидеть в тени лип и болтать. А вся Вена раскинулась у них под ногами.
Вот уже несколько дней, как в Вене стояла ужасная жара. Жители города спасались от зноя за закрытыми ставнями, а богатые уезжали на природу, в свои летние дома, ближе к воде и лесам. Однако Фелисия и Гортензия отвергли приглашение Марии погостить подольше в Кобенцле. Они предпочитали оставаться в городе, готовые ко всяким неожиданностям. Это позволяло им также поддерживать связь с Мармоном, которого не желала видеть Камерата. А он был лучшим источником информации для Фелисии о передвижениях шестидесятого венгерского пехотного полка и его молодого командира.
Вечером, когда они вернулись в город, обе были поражены каким-то странным спокойствием на улицах, все еще изнывающих от зноя. Шенкенштрассе была почти пустынна, а дворец Пальм напоминал мавзолей. Герцогиня де Саган отправилась на лето в Богемию, в свое поместье Ратиборзац, возле Наода. Но толстые каменные стены дворца сохраняли приятную прохладу внутри, и тишина, царившая там после отъезда герцогини, делала пребывание в нем очень приятным.
Как всегда, вечером пришел Мармон, чтобы выпить стаканчик портвейна – он привык к этому в Англии – и рассказать свежие новости. Новости были зловещими, заставившими содрогнуться двух молодых женщин: в Польше началась эпидемия холеры, и, по слухам, бедствие распространялось к югу, в сторону Богемии и Австрии. В Балхауcплатце поговаривают о создании санитарного кордона от Черного моря к Адриатике. Во всяком случае, если эпидемия будет распространяться, придется уехать из Вены.
– Эта страшная жара способствует распространению заразы, и мне хотелось бы, чтобы вы были в безопасности… – сказал Мармон.
Фелисия прервала его:
– Об этом не может быть и речи, пока мы не выполнили ту задачу, ради которой мы и приехали сюда. Как идут дела в Альслергассе?
– Неважно. Принц слишком переутруждает себя. Сплошные марши, контрмарши, маневры. И все это в мундирах, которые совсем не рассчитаны на такую жару. Он в них задыхается. Эрцгерцогиня София пытается заставить его вернуться в Шенбрунн, где не столь жарко, но он отказывается.
– Пробовали ли вы встретиться с ним, как мы просили?
– Конечно! Он принял меня, сидя в седле, лишь на несколько минут, извинившись хриплым голосом, что не может уделить мне больше времени. «Служба прежде всего, – сказал он мне, улыбнувшись, – вы должны понять это, господин маршал…»
– Хриплым голосом? Что вы хотите сказать?
– Да, именно так. Похоже, что у него ларингит, оттого что он постоянно выкрикивает команды. Он кашляет, и, скажу вам честно, он показался мне очень бледным…
– Говорят, что он бесконечно счастлив оттого, что получил военное звание. Это правда?
– Счастлив? Не думаю. Мне кажется, он старается забыться. Ему не хватает Прокеша…
– Если нам грозит холера, это убьет его. Надо как можно скорее увезти его отсюда, – сказала Фелисия. – Завтра я еду в Шенбрунн и попрошу эрцгерцогиню Софию принять меня.
– Вы с ума сошли! – в ужасе вскричал Мармон.
– Ничуть! Вы же сказали, что она беспокоится. Если она действительно любит его… а я этому верю, – она поможет нам…
– Но, Фелисия, – возразила Гортензия, – вы же знакомы с этикетом императорских дворов. Вы не можете попасть туда без приглашения.
– А разве я ничего собой не представляю? И если эрцгерцогиня не прикована к постели, то, уверяю вас, она меня примет.
И, конечно, ей это удалось, ибо в подлунном мире еще не было дворцов, императорских или каких-либо других, где отказались бы принять княгиню Орсини, если она этого хотела. Сначала ее встретил блестящий офицер венгерской гвардии, затем камергер, одетый в черный, отделанный серебряным галуном мундир, и, наконец, фрейлина в пышном платье из легкой тафты красно-коричневого цвета. Подождав три четверти часа, Фелисия в сопровождении все той же фрейлины направилась в одну из аллей парка.
Фелисии нравился дворец Шенбрунн, хотя она и была сильно обижена на Австрию. Ей нравился длинный фасад светло-желтого цвета этого маленького Версаля, менее внушительного, но более домашнего. Этот дворец носил на себе отпечаток мечтаний и детских игр девочки Марии-Антуанетты и музыки великого Моцарта. Это был дом, построенный для жизни в мире и радости, и хотелось бы видеть его без стражи, несмотря на все великолепие ее мундиров. Они напоминали о войне.
Было раннее утро, жара пока не наступила, но густой туман, окутавший беседку, стоявшую на возвышении среди ручейков и цветущих клумб, свидетельствовал о грядущем знойном дне.
Выйдя из дворца, фрейлина повернула налево, в сторону сада наследного принца, в центре которого возвышался фонтан с наядами. Обогнув его, она направилась к римским развалинам. Здесь был очень романтический прудик, окруженный водяными лилиями, а посреди там и сям виднелись крупные кувшинки. За прудом возвышалась римская арка, превращенная искусными руками архитектора в живописные развалины. Вот там и находилась эрцгерцогиня София. На ней было платье из белого муслина, в руке она держала белый широкий зонтик от солнца. Медленно и грациозно она прогуливалась по аллее, держа за руку маленького мальчика в светло-голубом костюмчике. Рядом шла гувернантка ребенка, державшая его за другую ручку. Сквозь густую листву деревьев, образовавших зеленый свод, едва пробивались солнечные лучи. Ребенок, со светлыми вьющимися волосами, которому было не больше года, что-то болтал и весело смеялся, ножки его ступали еще не очень уверенно, и обе дамы были в восхищении от него. Но, услышав поскрипывание гравия под ногами приближающихся дам, эрцгерцогиня обернулась, потом, быстро нагнувшись, взяла на руки малыша и передала его гувернантке.
– Возьмите Франца-Иосифа, баронесса, и уложите его. Ему следует отдохнуть.
– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! Пойдемте, монсеньор!
Эрцгерцогиня посмотрела им вслед, потом свободно повернулась и, отпустив грациозным жестом фрейлину, подождала, пока Фелисия закончит свой глубокий реверанс.
– Ах, княгиня, – сказала она наконец, – вы обладаете способностью читать мысли на расстоянии. Мне очень хотелось вас видеть, просто я не знала, как пригласить вас, чтобы не вызвать праздного любопытства.
– Ваше Императорское Высочество смутили меня. Я не могла надеяться, что вы еще помните обо мне…
София рассмеялась, и этот веселый открытый смех преобразил ее серьезное лицо.
– Боже, как вам не идет такое уничижение, дорогая! Вы ведь, конечно, знаете, что ваше лицо трудно забыть. Но раз вы попросили разрешения поговорить со мной, приступим к делу. Зачем вам надо было увидеться со мной?
Тогда Фелисия с чисто итальянской непосредственностью упала на колени прямо посреди аллеи, ничуть не заботясь о своем вышитом белыми цветами лимонно-желтом платье.
– Ваше Императорское Высочество, возможно, догадывается? Я пришла умолять вас помочь нам вернуть императора Франции.
– Только Франции? А Италии? Вы удивляете меня… Но, ради бога, встаньте! Если кто-то увидит вас в таком виде, то может подумать, что вы совершили какое-то тяжкое преступление…
– Почему преступление? Разве я не могу просить о милости?
– Потому что здесь, при дворе, в котором властвует Меттерних, никогда не выбирают простое объяснение. Но пойдемте к пруду. Там нам будет прохладнее, и мы будем дальше от любопытных ушей, которые могут прятаться за деревьями… Тем более что у нас есть секреты.
Они уселись на берегу пруда, и их пышные юбки напоминали роскошные светлые колокольчики. Они немного помолчали, вдыхая свежесть, идущую от воды и замшелых камней развалин, прислушиваясь к щебету птиц. Эрцгерцогиня сложила свой зонтик и кончиком его чертила какие-то непонятные знаки на песке. Фелисия, соблюдавшая этикет, не могла начать разговор первая. Наконец София сказала:
– Почему вы решили, что я смогу вам чем-то помочь, княгиня? У меня мало власти. Император любит меня, но ведь в стране правит Меттерних, – проговорила она, не стараясь скрыть свой гнев, проявляющийся в ее дрожащем голосе. – Моя привязанность к Францу, или, если хотите, к Франсуа, известна. За мной следят, поэтому я и подумала о вас. Я спрашивала себя, что с вами стало и почему вы не даете о себе знать?
– Ваше Императорское Высочество знает о том, что отъезд в Болонью шевалье Прокеш-Остена привел к провалу наших планов бегства?..
– Я узнала об этом, но, признаюсь, ничего не поняла. Разве герцогу так уж необходим был Прокеш? Достаточно было узнать, в каком лагере он собирается сражаться…
– Конечно! Но в этот момент говорили лишь о восстании в итальянских городах и о возможном вступлении… герцога Рейхштадтского на престол Модены, которое могло дать толчок для… другого.
– Неужели вы настолько доверчивы, что придали значение этой легенде? Хоть на мгновение поверить в то, что Меттерних может приоткрыть клетку?.. Я вижу, что вы поверили, но опровержение пришло очень скоро. Что вы с тех пор предприняли?
– Боюсь, что немного, Ваше Высочество! Во-первых, нам было невозможно снова встретиться с принцем… во-вторых, мы потеряли человека, который был душой, если можно так выразиться, нашего заговора. Мы растерялись…
– Очень жаль, но теперь, как я вижу, вы решили начать все сначала, поскольку вы здесь. Чего вы ждете от меня?
– Мы хотим, чтобы вы, Ваше Высочество, помогли нам встретиться с принцем. Всего один раз! Он ведь иногда приходит сюда.
В голубых глазах Софии засветились искры гнева.
– Никогда! Он полностью поглощен своим новым делом. О, Меттерних знает, что делает! А наш молодой птенец считает, что он на свободе, имея под своим началом несколько сотен солдат, с которыми он упражняется в военном деле. И все это, – добавила она с нескрываемой горечью, – в звании, недостойном его высокого происхождения. Оказавшись вне стен Хофбурга, Франц воображает, что дышит свободней, но я-то знаю, что он отдает слишком много сил этому второстепенному занятию, растрачивая свое здоровье, которое у него и так не из лучших. А мне бы так хотелось, чтобы его мечта осуществилась! Но, к сожалению, я бессильна!
Слезы появились на глазах Фелисии. Она с трудом отказалась от того, чтобы взять за руку эту молодую несчастную женщину, как она сделала бы, если бы это были Гортензия или Мария…
– Если он придет сюда, Ваше Высочество, можем ли мы рассчитывать на вашу помощь?
– Вы же знаете, что да. У вас есть какой-то план?
– Надеюсь. Было бы недурно, чтобы, скажем, на следующей неделе Ваше Высочество изъявили желание посмотреть последние модели нарядов, присланных из Парижа. Мадемуазель Пальмира, одна из наших, пришла бы во дворец в сопровождении продавщицы… Они бы принесли также галстуки, шарфы, перчатки, все то, что может понравиться элегантному молодому человеку…
– Значит, молодой человек должен прийти?
– Да поможет мне бог, я надеюсь, что он придет…
– Будем надеяться! И эта продавщица… это будете вы?
– Нет. Я слишком настойчиво добивалась аудиенции с вами. Меня могут узнать. Это будет мадам де Лозарг…
– Она так же способна убеждать, как и вы?
– Надеюсь. Но ее задачей будет только передать послание. Что же касается вас, Ваше Императорское Высочество, то вам предстоит лишь отвести этих двух женщин к принцу.
Фелисия очень беспокоилась, примет ли эрцгерцогиня их план, но улыбка Софии успокоила ее: это была верная союзница. Эрцгерцогиня любила, но, как все великодушные люди, она готова была пожертвовать своей любовью ради славы любимого человека. А может, она заглядывала в будущее? Если волей случая она останется вдовой, то судьба могла бы ее возвести на трон Франции…
Может быть, София уловила те мысли, которые промелькнули в голове гостьи? Во всяком случае, она вновь обрела свой величественный вид, который был ей свойствен. Если какая-то женщина и была создана для трона, то именно она…
– Я буду очень страдать, когда он уедет, – сказала она. – Но мужчина должен идти к цели, ради которой он был рожден. Когда Франц уедет, я всю себя посвящу своему сыну и без устали буду делать все, чтобы он стал Карлом Пятым. До скорой встречи, княгиня Орсини!
Аудиенция была окончена. Фелисия встала, с искренним почтением склонила колено и поцеловала руку Софии. Потом медленно направилась к фонтану с наядами, где ее ждала фрейлина, проводившая ее сюда. В душе ее родились надежда и некое чувство дружбы, впервые появившееся в отношении одного из членов семьи императора Австрии. Правда, София была из Баварии…
Выйдя из дворца, она приказала Тимуру отвезти ее в Кольмаркт, к Пальмире. Она провела там добрый час, разглядывая кружева, капоры, шляпки из итальянской соломки. Но разговор двух женщин был далек от этих пустяков…
Три дня спустя они узнали от Мармона, как всегда хорошо информированного, что принц Франсуа примет участие вместе со своим полком в маневрах, которые будут проходить возле Хофбурга. Это был давно ожидаемый случай, так необходимый Фелисии, и за полчаса до прибытия войск Гортензия, Фелисия и Пальмира уже были среди толпы зевак. Венцы любили военные парады, так же, как пикники и большие процессии в праздник Святой Анны. Они испытывали законное чувство гордости при виде войск, оценивая по достоинству прекрасную выправку и ровность строя. Женщины и девицы были особенно охочи до таких зрелищ, поэтому всюду мелькали розовые, голубые, желтые или белые платья среди элегантных мужских костюмов, которыми так славилась Вена.
В этот день откуда-то пришел слух, что на параде будет герцог Рейхштадтский, поэтому женщин было особенно много. Много молодых сердец начинали громко биться при виде этого красивого принца, чья несчастная судьба особенно привлекала к нему внимание, создавая ему ореол мученика. Отца его ненавидели, но маленький Наполеон, как говорила Вильгельмина, заставлял забывать о черных днях и привлекал к себе сердца. Ни один эрцгерцог не мог соперничать с ним в красоте и элегантности.
Ровные ряды марширующего войска заслужили свою долю энтузиазма, но все ждали его, и это стало ясно, когда он выехал вперед на своей вороной кобыле. Появление принца было встречено восторженными криками.
На нем были белый облегающий мундир и голубые, отделанные серебряным галуном брюки, на голове красовалась черная, отделанная золотом треуголка, на груди блестели звезды многочисленных орденов. На поясе висела кривая сабля, принадлежавшая когда-то генералу Бонапарту. Все это великолепие делало Франца каким-то сказочным принцем.
Его лошадь шла танцующим шагом, а сам всадник, не обращая внимания на свиту, улыбался всем, отвечая на приветствия и крики.
– Как он прекрасен! – восторженно проговорила Гортензия.
– Как он худ! – возмутилась Фелисия. – Он очень похудел с тех пор, как я его последний раз видела…
– Какой он бледный! – простонала Пальмира. Но она уже бросилась вперед, к принцу, нисколько не заботясь о том, что могла попасть под копыта коней, и с криком: «Да здравствует герцог Рейхштадтский!» – протянула ему маленький букетик роз, который до того был приколот к ее поясу.
– Возьми его, мой прекрасный принц! Он принесет тебе счастье!
– Я уверен в этом, получив его от столь красивой женщины!
Он взял цветы, а с ними и записку, которую передала ему Пальмира. Но ее уже стали теснить от принца, хотя и негрубо, так как отовсюду слышались аплодисменты женщин, приветствовавших ее смелый поступок и, может быть, жалевших, что сами не решились на такое. И вскоре Пальмира, разрумянившаяся и задыхающаяся, со сбившимся шелковым капором, украшенным букетиком ландышей, присоединилась к своим подругам, весело отвечая на поздравления, сыпавшиеся со всех сторон.
– Я не могла устоять, – смеясь, объясняла она. – Это было сильнее меня! Он такой очаровательный!
Гортензия и Фелисия притворно побранили ее за такой риск, но она пожала плечами и ответила как затверженный урок:
– Мне нечего было бояться, ведь он такой великолепный наездник!.. И к тому же это было так забавно!
Волнения, вызванные этим небольшим инцидентом, улеглись. Внимание было вновь привлечено к принцу, который удалялся и нюхал букетик роз, прежде чем приколоть его себе на пояс, и к солдатам, направлявшимся на позиции. Инспекционные маневры должны были вот-вот начаться… И три молодые женщины воспользовались этим, чтобы удалиться.
– Вам удалось? – спросила Фелисия, когда они подошли к карете.
– Да. Записка у него. Он нисколько не удивился. Наверное, подумал, что это любовная.
– В таком случае он ее не прочтет! – воскликнула Гортензия.
– Ну что вы! Такие, как он, всегда читают письма от женщин. Хоть один раз, прежде чем выбросить. Но с этой запиской будет по-другому. Он должен ее сжечь…
Действительно, это была далеко не любовная записка. Там было всего несколько слов: «Приезжайте скорее в Шенбрунн. Речь идет о судьбе Империи…»
– Остается только ждать, – заключила Фелисия.
Они ждали пять дней. Эти пять дней показались им вечностью. Но на шестой день девочка – ученица Пальмиры принесла им письмо от своей хозяйки: эрцгерцогиня София просила модистку прибыть назавтра во дворец Шенбрунн, чтобы представить новинки моды.
– Теперь, – сказала Фелисия Гортензии, – пришла ваша очередь играть роль! Сегодня вечером Тимур отвезет вас к Пальмире, вы переночуете у нее, чтобы завтра утром быть вполне готовой к выполнению своей миссии.
Наутро, после сильной грозы, небо было затянуто тяжелыми тучами, которые принесли некоторую прохладу. Карета Пальмиры с двумя женщинами и горой коробок проследовала через ворота дворца. На колоннах ворот красовались наполеоновские орлы, напоминавшие о приезде Наполеона после Ваграма и сохранившиеся с тех пор. Возможно, благодаря их красоте. Но это показалось Гортензии добрым предзнаменованием.
Сердце ее билось несколько учащенно, хотя она не испытывала никакого страха. Это было скорее от волнения, вызванного всей их авантюрой, и от предстоящей встречи с молодым наследником, который занимал столь важное место в ее жизни. Окажется ли она на высоте той задачи, которая была перед ней поставлена?
Для столь ответственного визита обе дамы оделись с особой тщательностью. Они должны были быть по-французски элегантны. На Пальмире были платье из бледно-голубого шелка и голубая бархатная накидка. Голубой капор был украшен белым пером. На Гортензии – белое батистовое платье с кружевными воланами, перетянутое зеленым поясом. Такие же ленты украшали ее шляпу и завязывались под подбородком. Они были прелестны, о чем свидетельствовали взгляды стражников у ворот.
Впереди них шествовали два лакея, нагруженные коробками. Еще один лакей сопровождал их по просторным покоям эрцгерцогини, окна которых выходили в парадный двор.
Было раннее утро, и молодые дамы думали, что попадут к эрцгерцогине во время утреннего туалета. Это было бы даже удобнее для примерки нарядов, но, когда их ввели в маленький угловой салон, выходящий на террасу, они увидели Софию, полностью одетую. Ее волосы были тщательно уложены, а небесно-голубое платье из тонкого полотна, казалось, только что вышло из-под утюга. Она сидела за маленьким полукруглым бюро лимонного дерева, по бокам которого стояли жардиньерки с букетами свежих роз, и что-то писала, даже не взглянув в сторону вошедших дам.
– Через минуту я буду в вашем распоряжении, – просто сказала она.
Она действительно вскоре закончила свое письмо. Она его перечитала, посыпала песком, запечатала и положила на стол перед собой. Потом встала.
– Ну так что же вы мне принесли?
Гортензии показалось, что разворачивание туалетов длилось бесконечно долго. Эрцгерцогиня рассматривала вещи, что-то говорила, но, казалось, всерьез не интересовалась тем, что ей принесли. Гортензия с беспокойством отметила ее бледность и синие круги под глазами. Она делала над собой усилие, чтобы говорить о тряпках и разных пустяках. Тем не менее она выбрала два платья, муслиновый чепец, красивую вышитую шаль и детский костюмчик для Франца-Иосифа.
– У нас есть красивые вещи для мужчины, – сказала наконец Пальмира. – Кашмирские галстуки, белые шарфы с золотой бахромой, банты на шпагу…
София взглянула на нее и промолчала. Казалось, она внутренне боролась с собой, и Гортензия почувствовала, как сжалось ее сердце. Может быть, эрцгерцогиня передумала? Конечно, она ничего не сказала, но в ее взгляде, как и в глазах Пальмиры, чувствовалась мольба. София вздохнула:
– Мой августейший супруг эрцгерцог Франц-Карл не интересуется туалетами. Он далек от всего этого, но… – Она замолчала, что снова вызвало беспокойство посетительниц. И эти муки легко читались на их лицах. Тогда София слегка улыбнулась. – Но наш племянник, монсеньор герцог Рейхштадтский, этим интересуется, как и полагается молодому человеку. Мы можем пойти к нему…
Пальмира с облегчением незаметно вздохнула, сильно покраснев при этом…
– Да, действительно, монсеньор известен… своей элегантностью. Это будет великая честь для моего дома обслужить… хоть раз такого знатного клиента.
Эрцгерцогиня снова улыбнулась, но в этот раз ее улыбка была полна меланхолии.
– Не сомневаюсь, – сказала она. – Я вас провожу. Я уверена, что он вас примет.
Пальмира и Гортензия проследовали за Софией через анфиладу комнат, считавшихся самыми красивыми во дворце: Красный салон, салон Воспоминаний, Ковровый салон, украшенный инкрустацией розового дерева и арабесками позолоченной бронзы и многочисленными китайскими миниатюрами, салон Миниатюр и, наконец, салон Фарфора, прелестную, очень светлую комнату, белую с голубым, которая действительно напоминала фарфор. Но, несмотря на такое великолепие, комнаты были неожиданно уютными, что обычно было несвойственно королевскому дворцу.
Точно так же знаменитый этикет Габсбургов как-то смягчался в стенах Шенбрунна. Не было стражников, не было слуг, за исключением одного, который открывал двери перед Софией, и второго, который нес коробки. Только в Фарфоровом салоне ходил из угла в угол адъютант. Он низко поклонился Софии.
– Капитан Горести, узнайте, пожалуйста, может ли герцог принять продавцов?
Он ответил утвердительно, и три женщины вошли в большую комнату, обтянутую прекрасными брюссельскими гобеленами прошлого века, изображающими батальные сцены. Большой лаковый экран скрывал кровать и высокое зеркало в стиле рококо, по бокам которого стояли канделябры.
– Говорят, – сказала Пальмира Гортензии, – что он занимает комнату, в которой отдыхал его отец после Аустерлица и Ваграма.
И Гортензия невольно испытала некоторое волнение, входя в покои, где останавливался ее знаменитый крестный, которого она никогда не видела.
– Мы пришли искушать тебя, Франц! – весело проговорила эрцгерцогиня, входя в комнату. – И надеемся, что мы тебя не побеспокоим.
Герцог с улыбкой подошел и взял руку своей тетки, чтобы с заметной нежностью поцеловать ее.
– Ты никогда не мешаешь мне! И к тому же я ничем не занят, я просто любуюсь парком. Он особенно красив в это утро. А кто эти дамы?
– Знаменитая мадам Пальмира, из Парижа, и одна из ее продавщиц. Они покажут тебе сейчас чудесные вещи…
Пальмира и Гортензия, согнувшись в реверансе, еще не подняв на него глаза, были поражены болезненной хриплостью его голоса. Когда они выпрямились, Гортензия заметила, что Франц улыбался ей.
– Чудесные вещи? Правда? Пожалуй, давно мне не предлагали ничего чудесного! – Потом, понизив голос, он произнес: – Как поживаете, мадам де Лозарг?
– Прекрасно, монсеньор, поскольку Ваша Светлость изволили вспомнить меня и потому что я снова вижу моего принца, – прошептала Гортензия.
Но София тихо запротестовала:
– Ты неосторожен, Франц! Никаких имен! – И более громко добавила: – Покажите же монсеньору эти прекрасные галстуки из Кашмира, которые вы мне только что демонстрировали. Мне кажется, они ему понравятся.
Пальмира уже открыла коробку и достала оттуда целый ворох тканей, громко нахваливая качество изделий.
– Это все из Кашмира. А вот китайский шелк, плотный шелк из Чан-Тунга, басоны из золотых нитей…
Она говорила, говорила, а в это время Гортензия и принц смогли шепотом перекинуться несколькими словами:
– Значит, вы не отказались от своих планов, как мне показалось?
– Нет, монсеньор. Мне поручили сказать Вашему Высочеству, что все будет готово, когда вы пожелаете. И чем скорее, тем лучше. Летом движение на дорогах очень большое. Мы проедем незамеченными.
– Каков ваш план?
– Все тот же: вы проедете до границы в моем обличье. Важно как можно скорее добраться до Парижа…
– А вы? Я уже говорил вам, что не могу вас здесь оставить.
– Не беспокойтесь. Я через несколько часов последую вслед за вами вместе с Пальмирой, которая уедет, сославшись на болезнь матери. Ей бы очень хотелось служить вам в Париже. Что касается графини Камерата…
– Так она вернулась?
– Ну конечно! После смерти полковника Дюшана она стала нашей лучшей связной с бонапартистскими комитетами и, конечно, с императорской фамилией. Она поможет нам в ночь побега, потом отправится в Париж своим путем…
Принц сильно закашлялся, так что розовые пятна появились на его щеках.
– Как вы представляете мой отъезд?
– Очень просто, если Ваше Высочество соизволит остаться здесь на несколько дней и станет по вечерам совершать прогулки с эрцгерцогиней. В назначенный вечер вы должны прогуливаться вблизи высокого обелиска, ближайшего к стенам парка. По другую сторону стены вас будет ждать карета. Когда вы перелезете через стену, карета отвезет вас во дворец Пальм, откуда вы отправитесь тотчас в дорогу. Вам помогут перелезть через стену, а эрцгерцогиня упадет в обморок… и позовет на помощь лишь спустя некоторое время. Как видите, Ваше Высочество, это потребует лишь немного мужества и удачи. Остается лишь выбрать день…
Принц задумался на мгновение и улыбнулся Пальмире, которая уже изнемогала. Тогда, возвысив голос, он сказал:
– Все это мне очень нравится. Но мне хотелось бы, чтобы вы кое-что изменили. Не могли бы вы закончить это через неделю? Сегодня четверг. Может быть, в следующий четверг?
Пальмира с облегчением вздохнула и широко улыбнулась, затем склонилась в глубоком реверансе.
– К вашим услугам, монсеньор. Можете быть спокойны, мы сделаем все, чтобы вы были довольны. Значит, в четверг.
Через полчаса Пальмира и ее псевдопродавщица уже садились в карету, все так же сопровождаемые подмигиванием часовых.
– Боже, как я боялась! – проговорила Пальмира, усаживаясь в глубь кареты и развязывая ленты своего капора. – Я совсем не уверена, что способна на конспирацию. Сердце готово выскочить из груди, как будто я пробежала не одну милю. И все-таки все прошло хорошо, не так ли?
– Несомненно, хотя должна сказать, что меня очень беспокоит здоровье принца. Этот хриплый голос, этот кашель… Нет, мне это совсем не нравится.
– Конечно, он очень устал. И, может быть, простудился. Воздух родины быстро восстановит его силы. Вы заметили, как он обрадовался?
– Да… но эрцгерцогиня мне показалась чем-то очень озабоченной…
– Ну, это естественно, – проговорила Пальмира, которой все хотелось видеть в розовом свете. – Он должен уехать, а она любит его. По-человечески ее можно понять…
Следующие дни прошли в приготовлениях. Княгиня Орсини и графиня де Лозарг говорили всем, что собираются вернуться во Францию. Большинство их знакомых уехали из Вены в свои загородные дворцы и поместья, поэтому все шло хорошо. Мария Липона была наверху блаженства, видя, как осуществляется то, за что она боролась уже несколько лет. Она очень хотела присоединиться к своим подругам вместе с Леоной Камерата, принять участие в их французской авантюре. Только Мармон был очень опечален и не скрывал этого.
– Боюсь, что пройдет много времени, прежде чем мы снова увидимся… – сказал он. – Даже если император позовет меня, боюсь, что французский народ не встретит радостно герцога де Рагуза…
– У народа Франции столь же переменчивое сердце, как у хорошенькой женщины, – возразила Фелисия. – Они влюбятся в своего Орленка, и если их новый кумир скажет, что вас любит, то этот народ быстро забудет, что вы защищали Карла Десятого. Вы же знаете, что это ваш единственный шанс когда-нибудь вернуться на родину. И будьте покойны, мы не позволим Наполеону Второму забыть о том, чем он вам обязан…
– Я в этом уверен. Но столько дней, не видя вас…
– Думайте о том дне, когда мы увидимся! Это позволит вам набраться терпения.
Фелисия продала некоему еврею с улицы Жозефштадт одно из своих украшений с бриллиантами и изумрудами, чтобы покрыть дорожные расходы принца и расходы на его устройство в Париже. Это было уже второе украшение, которое она продала, и Гортензия боялась, что ее подруга останется ни с чем.
– Вы же знаете, что я заранее их предназначила на выполнение нашей задачи. Наш император вернет мне все…
– А если нас постигнет неудача?
Фелисия рассмеялась.
– У меня хватит средств, чтобы вернуться в Рим. Слава богу, Орсини еще не впали в бедность, и там найдутся те, кто меня приютит. В конце концов игра есть игра. Но, во имя неба, Гортензия, выкиньте из головы черные мысли…
– Вы забыли еще кое-что: у вас всегда есть Комбер и… моя дружба. Жизнь в имении не очень светская, не очень веселая, но…
– Не слишком веселая? После того, что с вами там случилось? Вы капризны! – И добавила, внезапно посерьезнев: – Вы правы. Остался Комбер, и я не забыла о нем. Но мне хотелось услышать это от вас…
Видно, вспомнив о доме, Гортензия плохо спала в эту ночь. При мысли о возвращении ею овладело волнение. Прошли долгие месяцы с тех пор, как она уехала, и ее очень тревожило молчание Жана. Пришло еще одно письмо от Франсуа, но там не было ни слова о повелителе волков, и Гортензия, хорошо зная Франсуа, понимала, что Жан, по-видимому, запретил ему писать о себе.
Она уверилась в этом, когда на другой день – бывают же такие совпадения – получила очередное письмо из Комбера. Франсуа мало писал ей, но это его послание заставило сжаться ее сердце: «Возвращайтесь, мадам Гортензия! Умоляю вас! Возвращайтесь как можно скорее. Мне запретили вам писать. Я надеюсь еще вас увидеть. Надо что-то делать. Только вы сами должны защитить свое счастье… если тот, кого вы любили, все еще составляет ваше счастье…»
Прочитав это, Гортензия разрыдалась, и Фелисия, бросив взгляд на письмо, решила позволить ей выплакаться. В этих слезах изливались месяцы тоски по родине и тревоги за своих, поэтому она решила, что ей надо дать поплакать. Лишь спустя некоторое время она подсела к ней и обняла ее за плечи.
– Еще два дня, дорогая, и мы уедем! Если этот человек вам написал, значит, еще не поздно.
– Вы… так думаете?
– Я в этом уверена. Иначе бы он не писал. Он знает, сколько времени потребуется письму, чтобы прибыть к вам, и сколько времени надо вам, чтобы уехать. Успокойтесь, вы поспеете вовремя… Боюсь, что я, втянув вас в эту авантюру, слишком много от вас потребовала. Но я постараюсь сделать так, чтобы все это не нанесло вам слишком большого урона…
Спокойный и уверенный тон Фелисии унял поток слез Гортензии, и она подняла голову.
– Что вы хотите сказать?
– Что завтра вечером я отправляюсь в Шенбрунн с Тимуром и Камератой, а вы остаетесь здесь. Если к рассвету я не вернусь, уезжайте, не ожидая и не стараясь что-либо узнать. Вы отправитесь почтовой каретой до Зальцбурга, а оттуда – во Францию. Нет, Гортензия, не настаивайте. Я приняла решение и не собираюсь его менять.
– Вы наказываете меня за эту минуту слабости? – с горечью спросила Гортензия.
– Я вас не наказываю, бедная глупышка! Просто я посчитала, что вы слишком дорого платите за нашу авантюру, даже если речь идет об императоре. С вами останется Мармон…
Услышав о том, какая роль ему отводится, маршал скривился. Мысль о том, что он остается в компании Гортензии, была ему приятна лишь наполовину. Он не был согласен на второстепенную роль в этом заговоре. Фелисия была готова к тому, что он так встретит ее предложение, и постаралась объяснить, в чем заключалась его роль.
– Я отвожу вам очень важную роль. Если так случится, что мы не вернемся почему-либо, вы должны остаться вне подозрений. Вы усадите Гортензию в карету утром, чтобы отправить ее во Францию…
– А вы?
– А потом у вас появится время заняться мной. А она должна уехать. Да к тому же речь никогда не шла о том, чтобы вы отправились в Шенбрунн. Нам не нужна целая дюжина людей для того, чтобы перелезть через стену и помочь это сделать принцу. Это напоминало бы стадо баранов. Мы с Тимуром проникнем в парк. Графиня останется на страже в карете. Речь идет всего о нескольких минутах. Мы быстро вернемся. Вот тогда вы увидите принца, а потом отвезете мадам де Лозарг к Пальмире, которая будет ее ждать. А теперь решайте, как вы собираетесь себя вести, и останетесь ли вы моим другом, как я до сих пор считала.
– Как будто вы не знаете, что я никогда не скажу вам «нет»!.. Я выполню в точности все, что вы мне поручите…
– Именно на это я и рассчитывала! – заключила Фелисия, широко улыбнувшись и таким образом несколько смягчив свою резкость. Улыбка совершила чудо, и Мармон, легковерный, как всякий влюбленный, вдруг увидел благорасположение там, где минуту назад видел лишь неприятную обязанность. Оставалось лишь дождаться того самого вечера, столь давно ожидаемого мига, когда их общие судьбы будут вписаны в новую страницу Истории.
Как только стемнело, закрытая карета, принадлежащая Марии Липона, остановилась у дворца Пальм. Мария должна была провести вечер с Гортензией и Мармоном. Карета же, в которую сели Фелисия и Тимур, снова отправилась в путь. На облучке в костюме кучера и высоком сером цилиндре сидела Леона Камерата, громко щелкая кнутом. Из дворца за ними наблюдали оставшиеся дома. Им оставалось лишь ждать в волнении и тревоге, что делало ожидание еще более мучительным. Их согревала только надежда.
Та же надежда заставляла сильнее биться сердце Фелисии, глядевшей через окно кареты на ночные улицы Вены. Если им повезет, то через несколько минут возле нее будет сидеть принц, который согласился, чтобы она привела его к славе. Не может быть, чтобы ей не повезло во второй раз!
Ночь была тихая и прохладная. Весь день стояла сильная жара, как это бывает в Центральной Европе, но где-то прошел дождь и принес приятную прохладу. Поэтому жители города высыпали на улицы, чтобы подышать свежим воздухом, напоенным ароматами скошенной травы и влажной земли. На улицах было много парочек. Пробежала группа студентов, напевавших мелодию вальса Ланнера. Вечер был прекрасен.
Графиня Камерата, сидевшая на облучке, свистела как заправский кучер фиакра… Навстречу попадались другие кареты, по большей части открытые, откуда слышался смех молодых женщин, иногда песни…
Когда они подъехали к Шенбрунну, совсем стемнело. Ночь была темная, безлунная, однако псевдокучер вел карету очень уверенно. Графиня превосходно знала окрестности дворца, знала, где следует остановиться, чтобы было легче перелезть через стену в том месте, где, как уговорились, их будут ждать принц и София.
Подъехав к дворцу и его хорошо освещенной решетчатой ограде, графиня повернула налево и въехала на узкую дорогу, идущую вдоль стены, окружавшей дворцовый парк. Проехав немного, она поставила упряжку под деревья так, чтобы ее не было заметно с дороги. Можно было подумать, что там укрылась парочка, ищущая одиночества. Тимур заранее выбрал время. Стража, обходившая дворцовую стену, прошла десять минут назад.
Фелисия и Тимур вышли из кареты. В аллее стояла глубокая тишина, нарушаемая иногда шорохом какого-нибудь ночного зверька. Леона Камерата прошептала с облучка:
– Бог вам в помощь! В случае чего свистните три раза. Я сразу же примчусь…
– Все должно пройти хорошо. Принц молод, хорошо тренирован на военных занятиях. Перелезть через стену – не проблема. Тимур может даже перенести его на себе. До скорого!..
Тимур уже стоял у стены, нагнувшись и скрестив руки. Фелисия поставила на них ногу, и Тимур легко поднял ее и усадил на стену, потом сам взобрался наверх. Еще через мгновение оба спрыгнули в парк, в густую траву, которая смягчила их падение.
– Далеко еще? – прошептала Фелисия. – Графиня говорила, что мы совсем близко от обелиска.
– Она права. Я считал деревья до него от углового здания. Пойдем…
Они пересекли небольшое пространство, густо поросшее высокими деревьями, вышли на аллею, идущую вдоль беседки.
– Смотрите, вот он, обелиск! – сказал Тимур. На фоне неба они увидели мраморную стрелу обелиска. В три прыжка заговорщики оказались возле него и подошли к небольшому пруду у его подножия.
– Мне кажется, мы прибыли вовремя, – сказал Тимур. – Где же…
Он недоговорил. Послышался сильный кашель, и они увидели Софию и Франца. Но в каком виде… Эрцгерцогиня поддерживала молодого человека, которого сотрясал приступ кашля. Он еле шел. Фелисия и Тимур подбежали к ним…
– Вы здесь? – прошептала София. – Тогда, ради бога, позвольте мне позвать кого-нибудь на помощь, чтобы увести его… Он хотел любой ценой прийти сюда, но я не могу позволить увезти его в таком состоянии…
Тимур подхватил принца, усадил его возле пруда и, намочив платок, стал протирать ему лоб, ибо принц вот-вот мог упасть в обморок. Прохлада, идущая от воды, немного оживила его, и он улыбнулся тому, кто склонился над ним.
– Сейчас… мне станет легче… И я… смогу последовать за вами…
Но София отвела Фелисию в сторону.
– Я сделала все, чтобы удержать его, – прошептала она, – но он ничего не хотел слушать. Он очень надеется на вас и хочет уехать…
– Но он уедет. Мы отнесем его…
– Это невозможно. Если даже вы сможете его отнести, он все равно не выдержит дороги. Вы хотите привезти во Францию его труп?
– Мне кажется, вы драматизируете, Ваше Высочество. Приступ кашля вовсе не означает, что принц умирает…
– Пожалуй… но он недолго протянет. Я в этом уверена. Смотрите!
Она протянула Фелисии носовой платок, который она достала из-за корсажа. Глаза Фелисии уже достаточно привыкли к темноте, поэтому она увидела на белом батисте черные пятна.
– Видите? Это кровь… И на платке, который он держит у рта, тоже. Умоляю вас: откажитесь от похищения… Вы убьете его…
– Его убивает жизнь здесь. Разве Франция не излечит его? Она его любит…
– А вы верите в то, что он туда приедет? Вот уже несколько дней я задаю себе этот вопрос. Луи-Филипп набирает силу. Это означает, что вам придется воевать с ним… И он тоже… Он не дотянет до конца года, если вы втянете его в эту авантюру. Здесь он может прожить дольше… если меня послушают и найдут ему лучшего врача. Этот Мальфатти настоящий осел. Я сделаю все, чтобы спасти его. Хотя и не очень верю в успех…
Фелисия ответила не сразу. В глубине души она понимала, что все кончено, все ее планы рухнули, но все еще цеплялась за свое страстное желание вырвать сына Наполеона из его золотой клетки.
– Что вы хотите, чтобы я сделала? – наконец вздохнула она.
– Вы должны ему сказать, что не все еще готово, что нет паспорта… что мадам де Лозарг больна и не может ехать. Он особенно надеется уехать из Вены вместе с ней… но поскольку ее сегодня нет с вами… Надо, чтобы вы сами ему сказали…
– Понимаете ли вы, Ваше Высочество, чего вы требуете от меня? – проговорила Фелисия дрогнувшим голосом.
– Я понимаю. Но я обращаюсь к вашему сердцу женщины. Франц… обречен.
– В таком случае ему, может быть, хотелось бы умереть на родине?
– Да. Но можете ли вы поклясться, что он дотянет до границы? У меня здесь есть хоть один шанс из миллиона его спасти. Так оставьте мне этот шанс!
Фелисия опустила голову. Она понимала, что столкнулась с непреодолимым препятствием, что судьба ополчилась против него, отправив его отца умирать на остров, а его в Вену, полную музыки. Его же любила только эта женщина, такая молодая и сильная, но теперь не скрывающая своего отчаяния. Гордая София сейчас, не скрываясь, плакала. И Фелисия могла поклясться, что она готова была броситься на колени, чтобы убедить ее оставить ей умирающего юношу, который, вместе с ее сыном, был ее единственной любовью…
– Не плачьте, Ваше Высочество, – проговорила она наконец. – Он все поймет, если вас увидит. Я сейчас поговорю с ним. Потом… вы позовете на помощь, после того как мы выберемся отсюда…
Она медленно подошла к принцу, который, лежа на широком плече Тимура, постепенно успокаивался. И она увидела новое черное пятно на белом галстуке, который развязывал на нем Тимур…
– Ну что же, мадам, вы уже попрощались с эрцгерцогиней? – проговорил он, стараясь улыбнуться. – Мне кажется, пора… ехать?
– Но не сегодня, монсеньор! Я только что сказала ее высочеству…
– Мы… не едем? Но… почему?
– Мадам де Лозарг больна… Не может ехать. Лихорадка… Я не могу ее оставить.
– Ах!
Он помолчал, потом проговорил хрипло, голосом, который напоминал шелест бумаги:
– Вы правы. Ни за что на свете… я не хотел бы… никому причинять вред… Вы помните: я ставил такое условие в случае моего отъезда… Ну что ж… До следующего раза… Не так ли?
– Да… сир. До следующего раза…
В волнении Фелисия упала на колени и прижалась губами к горящей от лихорадки руке принца. В темноте она все-таки увидела, что принц улыбнулся.
– Не надо плакать, – с бесконечной нежностью проговорил он, – потому что… будет другой раз… А сейчас… я хочу с вами попрощаться, княгиня Орсини! Лечите свою подругу, но особенно… берегите себя… до следующего раза, до нашей встречи. Вы мне… бесконечно дороги…
Несколько минут спустя Фелисия и Тимур перелезли через стену и услышали громкие крики о помощи эрцгерцогини.
– Что это за шум? Что происходит? Где он? – лихорадочно спрашивала Камерата, взбираясь на облучок.
– Он не придет, Леона. И думаю, он никогда не увидит Францию. Он болен. Очень болен. Все кончено!
И несгибаемая, непокорная Фелисия бросилась в карету, забилась в угол и зарыдала, как маленькая девочка, брошенная зимой на морозе. Ей казалось, что больше незачем жить…


На другой день после обеда тяжелая карета отъехала от дворца Пальм, увозя Гортензию и Фелисию, и медленно покатила по Шенкенштрассе. Величественная фигура Тимура возвышалась на облучке, а внутри кареты путешественницы молчали, погруженные каждая в свои думы, и даже не оглянулись назад.
Молчание Фелисии было молчанием человека, потерпевшего катастрофу. Она уезжала из Австрии, не сумев вырвать отсюда ее драгоценного заложника, но очевидно, что никто теперь не сумел бы этого сделать. Кроме смерти, которая была рядом с ним. Но амазонка все равно чувствовала себя униженной и побежденной. Может быть, это продлится недолго, ведь она была из тех женщин, которые не склонны долго поддаваться горю. Скоро, может быть, очень скоро она снова ввяжется в какую-нибудь битву, благо их не надо было искать. Были итальянские государства, жаждущие свободы и готовые к борьбе против иностранного оккупанта… Была большая мечта объединения всего полуострова под одним знаменем. Действительно, впереди было много дел, особенно для того, кто хочет отдать за это жизнь. Фелисия намекнула об этом Мармону, который при расставании прошептал дрогнувшим голосом:
– Итак, все кончено! Я больше не увижу вас, потому что путь во Францию мне навсегда заказан…
– Я не француженка, и мне там нечего делать. Я только провожу Гортензию, потом продам свой особняк на улице Бабилон, который мне больше не нужен, и уеду в Рим. Приезжайте туда ко мне, если вам больше нечего делать. Но торопитесь. Может быть, я там долго не задержусь…
– Куда вы собираетесь? В какую битву вы хотите снова ввязаться? Видно, вы никогда не устанете сражаться, неугомонная вы женщина!
– Такая уж я есть, друг мой! Вам надо с этим смириться. Бог не дал мне любви, но дал стремление к борьбе. Может, хоть один раз он позволит мне одержать победу?
И в то время, как перед мысленным взором Фелисии проносились батальные сцены, Гортензия мечтала лишь о покое. Ей было горько сознавать, что их планы не осуществились, но еще тяжелее переживала она обреченность наследника, такого молодого, красивого и столь несчастливого, которого она любила как брата. Ей оставалось лишь молиться за него, и она никогда не перестанет этого делать. Ее горе несколько смягчалось лишь тем, что она возвращается домой. Ей казалось, что ее радость возвращения эгоистична, ей было даже немного стыдно перед Фелисией, которая застыла в своем горе. Она время от времени поглядывала на бледный профиль подруги на фоне серой обивки кареты и страдала, что ничем не может ей помочь.
Она тоже не знала, что ее ждало в Комбере, но у нее была любовь, и это было самое верное оружие, которым она могла воспользоваться. Во всяком случае, ее ждал сын… и то спокойствие души, за которое она больше не должна была опасаться, поскольку этот несчастный Батлер уже не будет ей досаждать. Несколько дней тому назад доктор Хофман приезжал к ним во дворец Пальм и сообщил, что ее преследователь умер. Молодой врач не смог спасти ее бешеного любовника, который скончался, не приходя в сознание.
Молодая женщина почувствовала даже некоторые угрызения совести, услышав об этом, но ее успокоило то, что тот отошел в мир иной без особых страданий и без памяти. Это было лучше, чем то безумие, которое превращало его в дикого зверя… Его похоронят в Бретани, куда его доставит его верный слуга после заупокойной службы во французской церкви. Может быть, неподалеку от зарослей гортензий в его имении в Дурдифе, там, где он впервые заговорил о своей любви к ней? Но эта страница ее жизни была уже перевернута, и теперь Гортензия могла думать о нем с некоей долей сочувствия. За него тоже следовало молиться…
Трудно было также расстаться с новыми подругами, которые оставались в Австрии. Увидятся ли они когда-нибудь? Леона Камерата снова уехала в свой дом с виноградником возле Кобенцля.
– Я останусь там до тех пор, пока жив Франсуа. Я хочу быть ближе к нему до самого конца…
С ней, конечно, останется Мария Липона. Вся ее жизнь была в Вене, но она пообещала – и это был единственный светлый момент в день их прощания – обязательно приехать во Францию и вместе с Гортензией побывать в Оверни. Потом отправиться в Рим, чтобы найти там Фелисию…
Пальмира же изменила свои планы. Поскольку речь уже не шла о восстановлении Французской империи, она решила остаться в Вене и время от времени носить цветы на одинокую могилу на краю леса возле Ваграма…
– Я прекрасно понимаю, что он никогда бы на мне не женился, но так я буду считать себя его безутешной вдовой. Да мне и нечего делать теперь во Франции короля-гражданина. Есть слова, которые не сочетаются друг с другом…
Теперь карета выехала из Вены, но вместо того чтобы повернуть на Линц, она направилась в сторону Братиславы и, значит, Ваграма. Фелисия и Гортензия не могли покинуть Австрию, не сказав последнее прости их дорогому другу.
Солнце приближалось к горизонту, когда они выехали на равнину Ваграм и приблизились к небольшому леску, возле которого покоился тот, кого Гортензия считала последним странствующим рыцарем, человеком, чья жизнь полностью принадлежала Наполеону! Император был в его сердце, и лишь катастрофа позволила женщине занять там свое место. И Гортензия думала, что Дюшан смог полюбить ее лишь потому, что в сердце его стало пусто, а самоотверженность осталась без дела…
Теперь он был мертв. Так глупо. Из ревности к человеку, который этого совсем не заслуживал, из-за женщины, которая никогда ему ничего не обещала, кроме большой дружбы. Но Гортензия теперь стала меньше упрекать себя за то, что довела его до этой одинокой могилы… Дюшан умер, пожалуй, из-за того, что рухнули его мечты. Да и как смог бы он затем пережить то, что человек, на которого он возлагал столько надежд, которого так хотел сделать вторым Наполеоном, окажется бедным чахоточным мальчиком, Орленком, находящимся в вечной неволе, которому смерть не позволила развернуть свои крылья? Может быть, его успокоило бы то, что он лежит неподалеку от него и на поле Славы…
В полном молчании две женщины опустились на колени возле маленького холмика, на котором на другой день после убийства Мармон поставил маленький деревянный крест, похожий на те, которыми было усеяно старое поле битвы, чтобы даже невольно не оскорбить память того, кто лежал в одинокой могиле.
Гортензия благоговейно положила на могилу букет роз, который она захватила с собой, а Фелисия голыми руками посадила маленький кустик лавра там, где должно было покоиться сердце Дюшана. Потом они стали молиться…
Гортензия закрыла глаза, чтобы вновь вызвать в своей памяти гордый облик потерянного друга. Когда она вновь их открыла, то увидела, что Фелисия уже встала с колен и отошла немного в сторону. Отвернувшись, она смотрела на заходящее солнце, огромное и багровое, которое должно было сейчас заливать террасы и парк Шенбрунна.
Затянутая в черную амазонку, которую она так любила, Фелисия стояла прямая и напряженная в лучах заходящего солнца и напоминала силуэт старинной плакальщицы, которая неподвижно и обреченно наблюдала за гибелью Империи…
Гортензия подошла к ней.
– Вам не хочется уезжать, Фелисия, – сказала она тихо. – Почему бы вам не остаться… до конца, как Леона Камерата? Вы бы меньше страдали, а я спокойно могу уехать одна.
Римлянка повернула к ней свое прекрасное лицо, по которому текла одинокая слеза…
– Нет. Это ничего не даст. Я не могу, я не хочу быть бессильной созерцательницей… Я просто смотрела на это солнце… Говорят, в Ватерлоо над поверженными на поле брани солдатами Великой Армии тоже садилось кроваво-красное солнце. Это было траурное солнце, но тогда оставалась надежда… А сегодня больше нет надежды, и это солнце заявляет о том, что Французская империя исчезнет навек…
– Завтра солнце снова взойдет, Фелисия. Почему же не возродится когда-нибудь и Империя? По крайней мере остается наследник…
Фелисия презрительно пожала плечами…
– Ни один Бонапарт на это не способен. А если вы имеете в виду сына королевы Гортензии, мне кажется, от него нельзя чего-то ожидать. Это только авантюрист. К тому же в нем нет ни капли крови Наполеона. Нет, Гортензия, битва проиграна. Теперь следует уехать и постараться забыть обо всем. Впереди у нас еще длинная дорога…
Взявшись за руки, они направились к карете, где их ждал Тимур. На могиле Дюшана последние лучи солнца освещали пурпурные розы и золотили маленький кустик лавра…




Часть III
Последний властелин



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава xГлава xi

Часть III

Глава xiiГлава xiii

Ваши комментарии
к роману Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта



Долго гадала почему сделка с дьяволом, а как прочьла все поняла.Третья и последняя книга продолжении Князя ночи. Супер должна сказать. А дьволом является некии Батлер заставившии пойти на подлую сделку прекрасую Готезию.Тем Гортезия вынужденна изменяет любимому Жану Князю Ночи.
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаЖюли
1.02.2011, 7.58





Прочитала много романов Бенцони.Серии романов "Катрин" и "Марианна" одно из самых захватывающих.Вообще ее романы отличный способ изучать историю.Читалс романы Клейпас и Макнот,но у них только ЛР а у Бенцони стиль намнооооого сильнее и исторически достоверные(что очь важно,если не хотите во время чтения раздрожаться от нелепых.ляпов)Читайте Катрин и Марианну не пожалеете.
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаFamme Fatale
1.04.2014, 4.20





Последний абзац этого романа стал хорошим завершением всех трех книг из этой серии..
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаМилена
18.04.2014, 23.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100