Читать онлайн Сделка с дьяволом, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава I в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.27 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Сделка с дьяволом

Читать онлайн

Аннотация

Долг дружбы и романтические мечты юности вновь зовут Гортензию де Лозарг в путь. Вызволив из парижской тюрьмы свою подругу Фелисию Морозини, Гортензия едет вместе с ней в Вену. Отважные женщины мечтают спасти из плена сына Наполеона и привести его к власти во Франции. Их заговор едва не удается, и все же, оставив после себя могилы друзей и врагов, они уезжают ни с чем. Гортензия возвращается домой к своему любимому Жану, ночному князю Лозарга, однако здесь ее ожидает невероятное известие…


Следующая страница

Глава I
Визит в Комбер

Вдовствующая графиня де Сент-Круа положила три кусочка сахара в крошечную кофейную чашечку и медленно помешала содержимое серебряной ложкой. В пламени камина фиолетовым огнем вспыхнул на безымянном пальце левой руки огромный аметист – память о ее дяде епископе.
Шел рождественский пост, и, верная привычке одеваться в цвета, соответствующие, по ее разумению, определенной церковной службе, старая дама являла ныне взору целую симфонию епископских тонов в бархате, что придавало ей величественный вид и очень шло к ее белоснежным волосам. Она улыбнулась Гортензии, устроившейся у ее ног на низенькой скамеечке, и принялась пить свой кофе маленькими глоточками, жмурясь от удовольствия, отчего вокруг глаз лучиками разбежались морщинки.
– М-м-м, – с наслаждением покачала она головой. – Как можно пить кофе где бы то ни было еще, если однажды попробовал его у вас!
– Правильнее сказать, у Дофины, – ответила Гортензия. – Это она научила Клеманс трудному искусству приготовления вкусного кофе. И теперь всякий раз, как в гостиную вносят поднос, мне кажется, что она вот-вот появится следом в своем неизменном чепце с зелеными лентами и, светясь улыбкой, попросит налить ей чашку. Странно, но у меня до сих пор такое ощущение, что я гостья здесь: никак не могу свыкнуться с мыслью, что теперь это мой дом.
– Поэтому-то вы здесь ничего не меняете?..
Мадам де Сент-Круа обвела взглядом уютную гостиную, любуясь изумительными креслами в стиле Марии-Антуанетты и таким же канапе, на обивке которых искусной иглой мадемуазель де Комбер были вышиты охапки роз нежнейших тонов. Такие же розы украшали ленты, которыми были забраны пышные занавеси зеленого полотна. Взгляд графини скользнул дальше, по обитому бархатом зеленому шезлонгу, и остановился наконец на больших старинных пяльцах, в которых так и осталась незаконченная вышивка.
– Мне ничего не хочется здесь менять, – тихо ответила Гортензия. – Я люблю этот дом таким, каков он есть, вплоть до мелочей. Мне кажется, что Дофина жива, я чувствую, что она рядом, и мне отрадно ее присутствие. Впрочем, и мадам Пушинка не позволит ничего менять в своем окружении, – добавила она, протянув руку и погладив великолепную светло-серую кошку, спящую на подушке у камина.
– Как грустно, однако, смотреть на эту незаконченную вышивку. Почему бы вам не взяться за нее, если уж вам хочется, чтобы присутствие Дофины ощущалось и далее? Все владельцы замка Комбер с незапамятных времен обожали вышивание.
– Я попробую, но, боюсь, у меня для этого не хватит таланта. Еще кофе?
– С удовольствием. Вот уже много лет, как я сплю всего по три часа в сутки, и жаль было бы лишать себя удовольствия из-за такой безделицы.
Гортензия наполнила чашки и вновь уселась на свою скамеечку. В гостиной воцарилась тишина. Но это была особая тишина, тишина, свойственная сельскому жилищу, тишина, которая никогда не бывает абсолютной, отчего кажется, что она пронизана еле уловимыми признаками жизни и соткана из уюта, доверия и дружеского тепла. Аромат кофе, смешиваясь с запахом сосновых и буковых поленьев, пылавших в камине, укутывал Гортензию и ее старую приятельницу, усиливая ощущение защищенности и душевного комфорта, которое обычно возникает при общении щедрых душой людей.
За стенами дома царило ледяное дыхание гор Оверни, с которых зима сорвала их зеленые одежды, горные стремнины курились белым паром, превращавшимся в туман. Низко нависшие тучи предвещали скорый снегопад – время долгих вечерних посиделок, когда соседи, занятые различным рукоделием, собираются в тесный кружок и их отдыхающие от тяжких полевых работ руки послушно следуют творческой фантазии, создавая красоту. А еще это время сказок и легенд, которые никогда не надоедает слушать, ибо воображение старых людей из года в год украшает и оттачивает древние сказания…
Гортензия любила эту зимнюю пору, очарование которой открылось ей еще в Лозарге, в старой огромной кухне, у большого очага. Здесь, в Комбере, все было почти так же, только более изящно и уютно. Она многого ждала от этой зимы, которая только-только начиналась, ее согревала надежда, что скоро они заживут вместе с Жаном в сладком уединении разделенной любви. Воображение рисовало ей длинные вечера втроем: она, Жан и сын; ее мальчик изо дня в день будет расти, раскрываясь навстречу жизни, как цветок в лучах весеннего солнца.
Но окна замка были слишком плотно закрыты, а гостиная слишком уютна для Волчьего Жана. Шелк и бархат мало подходили этому человеку, который, несмотря на подлинную культуру, обретенную в уединении, по-настоящему любил лишь бескрайний простор, дремучие леса и чистое небо над головой. Три месяца прошло после трагедии, разыгравшейся в Лозарге, и Гортензия уже начинала всерьез беспокоиться о том, что их с Жаном взгляды на совместное будущее, по-видимому, очень сильно различались.
Решительным жестом графиня поставила чашку на столик и, как будто прочитав мысли молодой женщины, самым решительным тоном осведомилась:
– Ну и где он теперь?
Именно этот вопрос занимал сейчас Гортензию больше всего, а потому ей и в голову не пришло сделать вид, что она не поняла, о ком идет речь.
– Мне ничего не известно об этом, – сказала она, грустно качая головой. – Вы же знаете, он не из тех людей, которые охотно делятся с другими своими планами, он… очень скрытный.
– Но тот ли он человек, который способен составить ваше счастье, вот в чем вопрос, – и увидев, что Гортензия нахмурилась, графиня добавила уже более мягким тоном: – Только не подумайте, что я пытаюсь вмешиваться не в свои дела. Любовь – изумительное чувство, но такое хрупкое, что посторонний человек часто ведет себя крайне неловко. Я люблю вас и хотела бы, чтобы вы были счастливы. Однако все больше сомневаюсь, так ли это…
В ответ золотисто-карие глаза Гортензии засияли таким светом, что графиня де Сент-Круа едва удержалась от улыбки. Но свет очень скоро погас. Гортензия опустила глаза и отвернулась. Старая дама положила руку в фиолетовой митенке на руку своей юной подруги.
– Я полагаю, мой возраст позволяет мне самой ответить на свой вопрос, и простите меня, если мои слова обидят вас…
– Я слушаю вас.
– Мне кажется, что, если бы жизнь состояла из одних ночей, вы были бы счастливейшей в мире женщиной. Полноте, не надо краснеть! Мы обе женщины, и если при взгляде на меня в это теперь трудно поверить, тем не менее знайте, что и мне довелось испытать блаженные ночи страсти. Я знаю, что значит любить и терять от этого голову.
Гортензия невольно улыбнулась. Ей совсем нетрудно было поверить, что ее собеседница знала толк в подобных делах: ведь ее любовная история с наместником епископа стала одной из легенд местного эпоса. Всем в округе было известно, что давным-давно, еще до революции, прекрасная Эрмини де Соранж и наместник так пылко любили друг друга, что стали причиной громкого скандала, поскольку влюбленные, играя в Ромео и Джульетту, встречались попросту в комнате девушки, расположенной в двух шагах от той, где почивал ее суровый отец. Их, естественно, обнаружили, и Луи д'Эди пришлось спасаться бегством в одной рубашке, дабы избежать побоев, коими ему угрожал лакей оскорбленного папаши. Эрмини посадили под замок, но ей удалось бежать и воссоединиться со своим возлюбленным в старом полуразрушенном замке у подножия плато Маржериды, где тот некоторое время укрывался.
Их без труда обнаружили, и после проведенной по всем правилам Средневековья осады крепости Эрмини была силой водворена в родительский дом в Сен-Флу, а Луи пришлось отправиться на Мальту, дабы там растрачивать свой юношеский пыл в охоте на варваров. Спустя несколько недель Эрмини насильно выдали замуж за престарелого графа де Сент-Круа, которого она ненавидела до самой его кончины, к ее счастью, не заставившей себя долго ждать.
После сорока лет разлуки любовники встретились вновь, когда наместник, оставшийся таким же бессребреником, вернулся в родные края. Но оба они разительно изменились. Эрмини превратилась в худосочную даму, от былой красоты которой остались лишь огромные черные глаз; он же являл собой тип суетливого толстяка с сизым носом и толстыми в синих прожилках щеками, что обличало в нем любителя хорошо поесть и крепко выпить.
Единственно, что оказалось неподвластным разрушительному действию времени, это их пылкий нрав и бешеный темперамент. Увидев друг друга столь отличными от живших в сердце у каждого воспоминаний, они испытали жестокий удар, превративший их если не во врагов, то в постоянно пикирующихся противников, получающих болезненное удовольствие от злого подтрунивания друг над другом. Раньше они были живой легендой, теперь стали объектом насмешек…
Догадавшись, о чем думает ее юная приятельница, графиня де Сент-Круа расхохоталась.
– Уж этот мне бедный наместник! Как же я его любила! И полюбуйтесь, какую шутку сыграли с ним годы… да и со мной тоже! В самом начале великой любви стоит задуматься о старости. Время разрушает все.
– Знаю, – ответила Гортензия. – Но я не хочу думать о таком будущем. Жан дарит мне такое огромное счастье, о возможности которого я и не подозревала.
– Возможно, это и счастье, но уж точно неполное. Однако ведь от будней никуда не деться, а ваш Жан, хотите вы этого или нет, прирожденный Лозарг.
– Пусть так, ну и что?
– А то, что, хороши они или дурны, все мужчины в их роду обуреваемы страстями и гордыней. Они никогда не допускали и мысли, что хозяином в доме будет кто-то другой, кроме них; и ваш точно такой же. Даром что незаконнорожденный и не имеющий права носить имя отца, хотя все в округе знают, что он сын покойного маркиза.
– В этом вы абсолютно правы. Он не согласен жить в этом доме…
– И вы удивлены? Милая моя Гортензия, женщина с вашими достоинствами должна была бы понять эту гордость, эту щепетильность, это величие души, наконец. Он прекрасно знает, что все, что принадлежит вам, прежде всего принадлежит вашему сыну.
– Он также и его сын, – с вызовом сказала молодая женщина.
– Мне это прекрасно известно, но что вы можете поделать с тем, что все считают его сыном бедного Этьена де Лозарга, столь трагически погибшего? Кроме того, у вашего Жана нет достойного имени, которое он мог бы вам предложить. Это делает ваш брак довольно проблематичным.
– Он носит имя матери, и я вполне бы им довольствовалась.
– Или я плохо разбираюсь в людях, или он не может довольствоваться этим. Пусть он и незаконнорожденный, но фамильная гордость у него в крови, и он никогда не согласится, чтобы вы разделили с ним любое другое имя. Он слишком любит вас, чтобы заставить пойти на такое унижение.
– Я не вижу в этом ничего унизительного.
– Зато он видит. Ему также известно, сколь большое значение придают этому в наших краях. Кстати, где он обитает?
– На ферме. Франсуа Деве отдал ему старую овчарню. Там он и поселился, как только поправился. Он говорит, что не хочет быть мне обузой. Как будто не знает, что в нем вся моя жизнь! – грустно заключила Гортензия.
Графиня пожала плечами.
– Все это слова, дорогое мое дитя. Так все мы говорим, находясь во власти любви. Но пока мы поймем, что слова не так уж много значат, глупостей уже наделано немало. Ваша жизнь – это еще и ваш сын, и положение в обществе. Да и жизнь Жана вовсе не сводится к тому, чтобы сидеть у вашего крыльца, как собака на привязи.
– Ну и в чем же его жизнь, по-вашему?
– Я полагаю, он сам найдет ответ. Вам надо только довериться ему…
Мадам де Сент-Круа взялась за свою трость и, тяжело опершись на нее, поднялась с кресла, с трудом подавив зевоту.
– Я думаю, на сегодня хватит разговоров. Пора идти спать, не правда ли?
– Я провожу вас.
Гортензия зажгла две свечи в небольшом подсвечнике и направилась к лестнице. На первой ступеньке она остановилась и обернулась к своей гостье.
– Ваше посещение доставило мне огромное удовольствие, я думаю, вы в этом не сомневаетесь. Но скажите же мне наконец, что заставило вас решиться в такую ужасную погоду и по нашим отвратительным дорогам приехать сюда?
Мадам де Сент-Круа улыбнулась.
– А вы все еще не поняли? Чтобы отведать вашего чудесного кофе, дитя мое, а также дать вам понять, что на ваш счет уже начинают судачить. Ох уж эти наши маленькие городки и старинные замки, где жизнь так безнадежно скучна! Кажется, язычки никогда там не умолкают…
– Ну и пусть их, меня это ничуть не волнует. Я не хочу и не могу расстаться с Жаном!
– Я знала, что вы мне так ответите. Поэтому будем считать, что я вам ничего не говорила, а мой визит объясняется всего лишь одним-единственным, зато важным обстоятельством: я очень вас люблю, и мне захотелось вас повидать. А теперь проводите меня в мою комнату!
Графиня взяла Гортензию под руку, и они стали медленно подниматься по лестнице. Расставаясь, дамы ограничились поцелуями и пожеланиями доброй ночи на пороге комнаты, которую Клеманс приготовила с особым тщанием, так как любила вдовствующую графиню де Сент-Круа и вместе с тем побаивалась ее. Затем Гортензия спустилась в салон, подбросила полено в камин и, зябко кутаясь в большую кашемировую синюю шаль, уселась в кресло, которое еще недавно занимала старая дама. У ее ног Пушинка томно приоткрыла золотистые глаза, но тут же вновь их закрыла, удостоверившись, что еще не время перебираться в спальню. Из кухни слышалось позвякивание хрусталя и столового серебра: Клеманс заканчивала мытье посуды. Еще немного, и она отправится спать, оставив Гортензию одну.
Ей совсем не хотелось ложиться. Она, не желая признаться себе самой, ждала Жана, хотя почти не надеялась, что он придет. Если он знает о визите мадам де Сент-Круа, то не появится, как обычно и бывало, когда какой-нибудь гость наведывался в Комбер.
Гортензию это всегда больно задевало, сама она яростно противилась любым попыткам скрывать их любовь. Ей было глубоко безразлично, что об этом говорят вокруг, и если бы соседи не нарушали ее одиночества, она была бы им благодарна, ибо уединение только бы сближало ее с Жаном. И ей было непонятно, как он мог думать иначе. Наверное, он больше, чем она, думал об их сыне.
Гортензия со вздохом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Интересно, знал ли Жан, что старая графиня гостит в замке? Он не появлялся уже два дня… Впрочем, это не должно было бы ее тревожить, после его выздоровления такое случалось уже не раз. Любитель одиночества, он исчезал на два-три дня, влекомый страстью к охоте, бродил по горам и долам, от Обрана к Маржериде, добираясь иногда до самого Жеводана. Он шагал широко и неслышно, с переметной сумой через плечо, в широком пастушьем плаще и черной шляпе, что носят местные крестьяне. Его, как всегда, сопровождал Светлячок, огромный прирученный им рыжий волк, которого настолько привыкли видеть рядом с хозяином, что уже никто его не боялся в окрестностях Комбера…
Уходя, Жан никогда не говорил, куда идет. Возможно, и сам толком не знал этого. О своих прогулках он рассказывал, вернувшись и уплетая за обе щеки обильное угощение, приготовленное Клеманс, или же, если не хотел идти в Комбер, то Жанеттой Деве, племянницей Франсуа.
Иногда он уходил на весь день, не говоря ни слова, зато в следующую ночь он любил Гортензию более страстно и пылко, чем обычно. В такие моменты молодой женщине незачем было его расспрашивать, она знала, что он ходил в Лозарг и вернулся оттуда с тяжелым грузом злобы и печали.
Именно туда он отправился, как только подлечил рану, не позволив Гортензии сопровождать его, только согласился взять лошадь, чтобы не слишком переутомляться. Вернулся бледный как смерть, со слезами в глазах.
– Лозарг превратился в груду развалин, – сказал он ей тогда, и голос его дрогнул. – Над кучей камней и обломков балок, уцелевших при пожаре, остались стоять лишь сторожевые башни. Замок мертв, Гортензия, он никогда больше не возродится…
Для них обоих это не было новостью, они уже знали, что древняя средневековая крепость разграблена и разрушена. Уже на следующий после взрыва день Гортензия, едва придя в себя после страшной новости, послала Франсуа Деве выяснить, насколько серьезный урон нанесен замку, и позаботиться о похоронах всех жертв: во-первых, самого маркиза де Лозарга, дяди Гортензии, а также Эжена Гарлана, безумного библиотекаря, который хоть и оказался виновником катастрофы, но спас жизнь Гортензии и Жану, не позволив маркизу совершить задуманное им убийство.
Франсуа вернулся с душераздирающим рассказом о том, что увидел. Он поведал, что вместо двух трупов обнаружил четыре, но отнюдь не тех людей, кого он рассчитывал отыскать. Это были тела Эжена Гарлана, фермера Шапиу, его сына и работника, пытавшегося взломать дверь замка в момент, когда прогремел взрыв. Тела маркиза он не нашел: огромные блоки вулканического камня, из которых был сложен Лозарг, сомкнулись над ним, подобно божьей деснице.
– Если вы хотите отыскать его, чтобы похоронить по христианскому обычаю, придется разобрать развалины, – заключил Франсуа. – Можно бы обратиться за помощью к жителям деревни, но, даже если все возьмутся за работу, это займет уйму времени, и одному богу известно, найдем ли мы его…
Тогда Гортензия приказала прекратить поиски. Гордому маркизу наверняка приятнее было покоиться под руинами замка, на который он навлек проклятие, чем под плитами маленькой находившейся по соседству и чудесным образом уцелевшей церквушки Святого Христофора, где вечным сном спят его жертвы: убитая им жена и его сын Этьен, молодой супруг Гортензии, которого он довел до отчаяния и который в конце концов повесился.
После взрыва прошло уже три месяца, а Гортензия все не могла решиться взглянуть на то, что осталось от замка, в котором она столько страдала и где дважды чуть не погибла. И дело было не только в том, что она не могла простить старому фамильному замку своих мучений. Там, среди этих развалин, осталась частичка ее сердца, ибо она полюбила старую крепость, видевшую детство ее матери и соединившую ее с Жаном.
– Может быть, позже я вернусь туда, – говорила она своему другу. – А пока слишком рано.
Жан не настаивал и не просил больше Гортензию сопровождать его, но после первой поездки стал часто туда наведываться, а молодая женщина не осмеливалась помешать ему в этом. Она знала, с какой огромной притягательной силой действовал замок на человека, который должен был носить его имя и которого все в округе звали просто Волчьим Жаном или Волчьим Пастырем…
Подобное притяжение действовало еще кое на кого в Комбере. Это была Годивелла, старая кормилица маркиза, беззаветно любившая его, несмотря на все его злодеяния. В день, когда случилось несчастье, оказалось крайне трудно увезти старуху из замка, где прошла вся ее жизнь. И смогли они это сделать, лишь поручив ее заботам маленького Этьена, которого она любила как родного. Любовь подпитывалась еще и чувством преданности, которое верная служанка испытывала к наследнику рода Лозаргов. Впрочем, этого чувства старой женщине хватило ненадолго.
Возможно, все сложилось бы иначе, занимайся она одна ребенком в Комбере, но там были еще и Жанетта, кормилица Этьена, и Клеманс, преданная служанка покойной Дофины де Комбер… Слишком много народу. А главное, слишком много женщин для деспотичной старухи, привыкшей безраздельно царить и у себя на кухне, где она стяжала славу, гремевшую по всей округе, и над мужским населением дома, признававшим ее власть, правда, не в равной степени.
Годивелла вытерпела два месяца. А потом… Потом наутро дня поминовения усопших, пока Гортензия собирала последние цветы и охапки золотых и алых листьев, чтобы возложить их на могилу мадемуазель де Комбер, она увидела направляющуюся к ней Годивеллу, одетую по-дорожному: в черном платье, шали и широком плаще с капюшоном, надетом поверх крахмального чепца из белого льна.
Круглое лицо старой женщины, покрытое сеткой морщин, делавшей его похожим на печеное яблоко, было бледно. Как и все домашние, за исключением ребенка, она, видимо, мало спала, так как, по старинному обычаю, всю ночь накануне Дня Всех Святых колокола церкви и часовни беспрестанно звонили по душам умерших. Но походка ее была твердой, о том, что она приняла какое-то важное для нее решение, свидетельствовал и крепко сжатый рот. По своему обычаю, она не стала ходить вокруг да около.
– Мадам Гортензия, – заявила она, – с вашего позволения, я ухожу.
В изумлении молодая женщина выронила ножницы и быстро наклонилась за ними, что дало ей секунду на размышление.
– Куда же вы направляетесь, Годивелла?
– Вернусь в Лозарг. Не сердитесь на меня, мадам. Мне было очень хорошо у вас… только ведь здесь я не дома… Я чувствую себя не в своей тарелке. Право, я думаю, что мне нет здесь места…
– Вам нет здесь места? Рядом со мной, а главное, рядом с Этьеном? Мне казалось, что вы не желали ничего более, чем жить подле него?
– Мне и самой так казалось, но, по правде сказать, я и не нужна ему вовсе. Им всегда занималась Жанетта, лучше, чем кто-либо. Да это и понятно, ведь она его кормилица…
– А вам не пришло в голову, что мне будет тяжело расстаться с вами? Я стольким вам обязана, Годивелла! Что стало бы со мной после трагической смерти моих родителей, когда я приехала в Лозарг? Вы дороги мне, и я уверена, что Этьен вас любит.
– Я буду иногда навещать вас. Мы ведь не насовсем расстаемся. Лозарг не так уж далеко отсюда. Потом, видите ли, мадам Гортензия, мне кажется, что я нужна там. Я уже несколько дней об этом думаю, а сегодня, в день поминовения усопших, еще больше, чем всегда.
Годивелла перевела взор на синеющие дали, по морщинистой щеке скатилась слеза.
– Он там один-одинешенек под развалинами замка. Знаю, он причинил много зла, но он был мне почти как сын. И как подумаю, что он там лежит и никто не прочтет над ним молитвы, не положит ни цветочка, не преклонит колен над его прахом, мне становится так тяжело на сердце.
– Боже сохрани, да я и не думаю мешать вам сходить туда помолиться, милая Годивелла. Вот держите, – она протянула ножницы и вложила их в руку старой женщины. – Срежьте здесь все цветы, какие вам нравятся, и отнесите ему. Я попрошу Франсуа отвезти вас туда…
– Не беспокойтесь, мадам. Мой племянник Пьерроне только что приехал за мной на бричке покойного Шапиу. Но несколько цветочков я возьму, спасибо вам большое. Только… я не вернусь, по крайней мере пока.
– Ну будьте же разумны, Годивелла! Сейчас уже почти зима. Вы же не можете жить в развалинах! В вашем возрасте это будет равносильно самоубийству.
– Беда невелика. Но у меня пока крепкое здоровье, да и нет причин для беспокойства, ведь я буду жить на ферме. Говорят, она не слишком пострадала от взрыва, чего мне еще? Если это не так, я смогу поселиться в деревне у моей сестры Сиголены, которая только рада будет. В любом случае я буду рядом с ним. Ведь у этого окаянного нет убежища, нежели эти руины. В округе говорят, что Лозарг теперь как заколдованный, будто там видели огоньки, тени какие-то, – добавила Годивелла, поспешно перекрестившись.
– Это не новость. В Лозарге всегда было нечисто, и вам это прекрасно известно, – оборвала ее Гортензия с внезапным гневом.
– Вы что, забыли, что я и сама видела там… Не говорите об этом, мадам Гортензия, – простонала Годивелла, опять осенив себя крестом. – Ваша бедная тетка сегодня почивает в мире, и уж если есть там заблудшая душа, боюсь, это сам господин Фульк…
– Ну и что теперь? Если маркиз проклят богом, он ведь всегда сам этого добивался!
– Может, оно и так, но милосердие божье безгранично, разве нет?
– Но в него надо верить и всегда просить о нем господа, а маркиз постоянно избегал этого. Ах, Годивелла, – добавила молодая женщина внезапно упавшим голосом, – неужели и вправду вам так необходимо покинуть нас с Этьеном?
– Вы же знаете, что я вовсе не нужна вам. А вот если я окончательно брошу его, мне будет казаться, что я предала смысл моей жизни. Я хочу умереть подле него как старый верный пес, который не может пережить хозяина и умирает на его могиле. Поймите меня, хотя вы молоды и вам это будет не просто.
Гортензия поняла одно: Годивеллу уже ничто не удержит, и она отпустила старую няньку. Та удалилась с охапкой белых цветов и порыжевших листьев. Лицо ее светилось, как если бы она шла в бой за свою веру.
– Не беспокойтесь, мадам Гортензия, я позабочусь о ней, – ободряюще крикнул ей Пьерроне. – Я уже совсем взрослый!
У него начали пробиваться усы, и он верил, что вырос. И если Гортензия нашла в себе силы улыбнуться в столь трудную минуту, то только благодаря этому мальчику. Стоя посреди дороги, она смотрела вслед бричке, пока та не исчезла за поворотом. Повернувшись, она пошла домой, унося с собой неприятное ощущение, что призрак маркиза смеется у нее за спиной. Это была первая победа, которую ему удалось одержать после смерти, и Гортензия мысленно взмолилась, чтобы она была последней.
Она с грустью обнаружила, что, несмотря на свои преступления, а быть может, и благодаря им, старый разбойник сохранил свое влияние, которое несомненно окружит вскоре его имя неким фантастическим ореолом, над которым будут не властны даже его жертвы. Отъезд Годивеллы оставил ощущение холода и пустоты, которые Гортензия старалась поскорее забыть и заполнить любовью к Жану. Но, как нарочно, отлучки Жана стали все более частыми и продолжительными, и все чаще появлялся у него этот отсутствующий взгляд, свидетельствующий о том, что его мысли далеко отсюда.
Но любовь их ничуть не остыла. Гортензия знала, что Жан по-прежнему любит ее, и ни на мгновение не сомневалась в этом, ибо их ночи не утратили пылкой страсти первого объятия. Их тела, как голоса прекрасно настроенных инструментов, неустанно сливались в чудесной симфонии, старой, как мир, и вечно новой. Но неотвратимо наступал день и вырывал Жана из объятий молодой женщины, чтобы швырнуть в водоворот суровой жизни, где ей не было места, жизни, которую он ни на что бы не променял. Гортензии очень редко выпадали счастливые минуты, когда после обеда вдвоем Жан закуривал трубку, откинувшись на шелковые подушки кресла и положив ноги на каминный приступок.
– Я не хочу жить за твой счет, тем более что даже своего имени не могу тебе предложить взамен, – говорил он ей.
И он шел помогать своему другу Франсуа Деве в его работе на ферме, отрабатывая таким образом свой хлеб. Так продолжалось изо дня в день, пока тяга к странствиям не заставляла его сняться с места и отправиться в очередной раз в компании верного Светлячка в сторону синевших вдали горных вершин… или в Лозарг.
Это звучное имя вырвало Гортензию из дремы, в которую она незаметно погрузилась. Зябко поеживаясь, она встала с кресла. Огонь в камине давно погас, она поспешно забросала багровые головни пеплом, чтобы утром прислуга легко могла опять разжечь пламя. Потом, взяв на руки Пушинку, которая от удовольствия замурлыкала, свернувшись клубочком, она задула свечи в гостиной, взяла с сундука в прихожей подсвечник, поднялась в свою спальню и поскорей улеглась в постель, нагретую грелкой, предусмотрительно оставленной Клеманс. Гортензия не удержалась от грустного вздоха: когда Клеманс клала в постель грелку, она была почти уверена, что Жан этой ночью не появится, и предчувствие это никогда ее не обманывало.
Гортензии больше не хотелось ни о чем думать, она мечтала поскорее заснуть, ведь во сне она вновь могла встретиться с Жаном. Едва положив голову на подушку, она погрузилась в глубокий сон. Пушинка, прижавшись к ее боку, замурлыкала еще громче. Вот уж кому повезло, что Жана нет, ведь в его отсутствие она могла блаженствовать в хозяйской постели, а не убираться на свою большую синюю подушку.
Вдовствующая графиня де Сент-Круа собиралась возвращаться в Сен-Флу наутро. На завтрак она явилась в шляпе – странном сооружении из бархата, перьев и фиолетового цвета виноградин – и заняла место за столом против Гортензии. Завтрак был подан достаточно плотный, чтобы смягчить усталость долгого пути в добрые пять лье по дороге, покрытой месивом из снега и грязи. Конечно же, подан был и знаменитый кофе, приготовленный Клеманс, вместе с горной ветчиной, свежим сливочным маслом, вареньем из чернослива и восхитительным «Каде-Матье»,
type="note" l:href="#n_1">[1]
еще теплым, испеченным Клеманс рано утром по личному рецепту Годивеллы, от которого исходил аромат ванили и свежего крема.
Старая дама отведала всего, что было на столе, и не стала возражать, когда Гортензия велела Клеманс завернуть остаток пирога и пару баночек варенья и мармелада из айвы, чтобы гостья подольше сохранила приятные воспоминания о Комбере.
– Милое дитя! Ваш дом – настоящий дворец Феи Тартинки, его и так будет трудно забыть.
– Тогда отчего вы не бываете здесь чаще? Почему бы вам не погостить у нас? Ваш визит был столь кратким, не понимаю, что вас так торопит с возвращением.
– Архиерей рассчитывает на мою помощь в подготовке к Рождеству. Он считает, что никто лучше меня не сумеет украсить ясли и позаботиться об изяществе одеяний их обитателей. Если доверить это дело сельскому старосте, Пресвятая Дева будет похожа на крестьянку с дальнего плоскогорья, а святой Иосиф – на бандита с большой дороги.
– А разве Пресвятая Дева не была чуточку крестьянкой? – улыбнувшись, спросила Гортензия.
– Возможно, только я не желаю этого знать. Во всяком случае, это просто недопустимо в церкви. Так что пора мне убираться восвояси. К тому же с моей стороны просто бессердечно задерживаться у вас. Боюсь, как бы мое присутствие не помешало… другим визитам. Было бы невежливо так отплатить вам за ваше чудесное гостеприимство. У любви свои права, и у меня не хватит духу нарушать их.
– Понимаю. Знаю также, что в этих обстоятельствах вы на моей стороне. Я очень ценю это, потому что, поверьте, иногда я и сама не знаю, как себя вести.
– Мой возраст дает мне право давать вам любые советы, дорогая моя Гортензия, но я лучше воздержусь. Я только задам вам один, последний вопрос… если позволите.
– Прошу вас.
– Любовь предполагает определенный риск, вам это известно. Что вы будете делать в случае беременности?
Гортензия поняла, насколько важен этот вопрос, ведь именно ради него и проделала старая графиня это путешествие из Сен-Флу. Вопрос и вправду был серьезным, даже если до сих пор она никогда об этом не спрашивала. Вместо нее об этом думал Жан, и его поведение – результат его раздумий.
Она тихо ответила:
– Я думаю, что я буду очень счастлива. Плохо, когда ребенок растет один…
– Подумайте о последствиях, о толках, которые поднимутся: графиня де Лозарг ждет внебрачного ребенка, это неслыханно! Ваш сын Этьен уже носит титул маркиза де Лозарга, вы не можете нанести ему подобного оскорбления.
– Он пока еще слишком мал, чтобы почувствовать это оскорбление, но, если вы думаете о будущем, я полагаю, что так или иначе подобное событие поможет мне разрешить вопросы, над которыми я бьюсь, так как это заставит Жана жениться на мне.
– Но брак с ним в глазах света станет не меньшим скандалом!
– Свет меня не интересует, дорогая графиня. Единственное, что имеет в моих глазах смысл, – это жить в мире с богом и собственной совестью. Я знаю, что наш дорогой каноник охотно благословит мой брак с Жаном. И почему бы не держать его в тайне, чтобы я могла сохранить свое имя?
– Возможно. С условием, конечно, что это будет не такой уж страшный секрет и слух о браке просочится где-нибудь… На этом позвольте с вами проститься, милое дитя, и еще раз поблагодарить вас за то, что побаловали старую чревоугодницу, и главное, что выслушали ее. Я, право, очень вас люблю. Когда мне было столько же лет, сколько вам, я была почти такой же…
Она уехала. Гортензия смотрела вслед ее карете, как недавно провожала взглядом повозку Годивеллы, но настроение у нее на этот раз было совсем другое. Графиня возродила ее вкус к борьбе. Этот визит напомнил о сомнениях, терзавших ее с момента выздоровления Жана. Гибель маркиза де Лозарга вовсе не означала, что для нее наступило полное счастье. Оставалось еще столько препятствий, преодолеть которые будет гораздо труднее, чем ей казалось раньше. Но теперь она была готова к борьбе.
Она в задумчивости вернулась в дом, прошла на кухню, где Жанетта успешно скармливала «господину маркизу» сладкую кашу. Этьену было уже полтора года, и к великой радости своих обожателей, отсутствием аппетита он не страдал. Он глотал все как прожорливый птенец и рос как на дрожжах, обнаруживая признаки характера, достойного своих доблестных предков. Малейшее противоречие вызывало у него яростный рев, однако страдания, которые не миновали его при прорезывании зубов, переносил с удивительной стойкостью. Только слезы, тихо струящиеся по смуглым щечкам, показывали, как ему больно, и от этой так мужественно переносимой боли у Гортензии, Жанетты и Клеманс все внутри переворачивалось и не хватало духа наказывать его потом за капризы. Он уже начинал робко ходить, зато на четвереньках передвигался так быстро, что за ним нужен был глаз да глаз.
Увидев мать, Этьен принялся щебетать, как воробышек по весне, потом, вырвав из рук Жанетты ложку, забарабанил по тарелке с кашей с такой энергией, что вызвал негодующие крики кормилицы:
– Боже мой, мадам Гортензия! Теперь придется его полностью переодевать. Смотрите, что вытворяет!
Каша густым слоем покрыла чепчик и распашонки малыша, как, впрочем, стол и одежду Жанетты.
– Вот бесенок! – проворчала Клеманс, стирая тряпкой размазанную кашу. – Небольшая порка ему была бы в самый раз.
– Гы-гы! – закивал Этьен, а потом расцвел улыбкой, показав три белоснежных зубика. – Ма-ма-ма-ма…
Гортензия рассмеялась и поцеловала сына в вымазанную кашей мордашку.
– Ах ты, маленький, хорошенький негодник!
– Если прощать ему все капризы, мадам Гортензия, он потом всем покажет!
– Пусть немного подрастет, Клеманс, отложим порку на потом.
– Да ведь это самый что ни на есть настоящий Лозарг, такому нужна крепкая мужская рука.
– Время мужчин никуда от него не уйдет, – спокойно возразила Жанетта. – А пока он только наш. Да к тому же неужели у вас рука поднимется отшлепать его, Клеманс?
– Не мое это дело! – парировала та, возвращаясь к своим кастрюлям. – Да и про шлепки это я так, к слову. Я и сама обожаю эту кроху.
– А вы думаете, я не знаю, как вы его любите? Скажите, Жанетта, Франсуа утром был на ферме?
– Думаю, да. Он собирался чинить крышу коровника, вчерашняя буря натворила бед. Хотите, я схожу за ним?
– Нет, спасибо, Жанетта. Я сама пойду. Мне надо немного пройтись.
Она пошла в вестибюль, облачилась в широкий плащ с капюшоном, обулась в деревянные башмаки и отправилась на ферму, расположенную на противоположном склоне холма, в некотором отдалении от дома. Она полной грудью вдыхала свежий ветер с гор. Туман, с утра закрывавший все вокруг, начинал понемногу рассеиваться, пропуская бледные робкие лучи солнца. В их свете засверкал иней, покрывший траву, ставшую от этого серебристо-зеленой. По склонам гор, спускавшихся к реке, огромные заросли папоротника уже побурели, но стоящие стеной кусты остролиста расцветились ярко-красными ягодами, из которых получаются такие красивые венки и букеты к Рождеству. По другую сторону Комбера, ближе к поселку с часовней, где покоилась Дофина и вся ее родня, начиналась каштановая роща. Каштаны росли по склонам оврагов и в глубоких ущельях, щедро снабжая жителей своими плодами… Высоко в небе парил ястреб, высматривая ставшую редкой добычу… Гортензия полюбовалась плавными кругами, которые он описывал, и зашагала по дороге, окаймленной зарослями бузины, ведущей прямо на ферму, где хозяйничал Франсуа Деве.
Гортензия относилась к Франсуа дружески и даже с долей нежности. Ее мать Виктория де Лозарг любила его в юности, пока ей не пришлось уехать в Париж, чтобы начать там, вопреки воле родных, светскую жизнь жены преуспевающего банкира. Гортензия знала, что Франсуа остался верен этой своей юношеской любви. Для него как будто и не было никогда свадьбы его любимой с отцом Гортензии, Анри Гранье де Берни, и он спокойно ждал, когда смерть вновь соединит его с той, что на всю жизнь осталась светочем его очей. Частичку этой любви он перенес на Гортензию, ведь она была дочерью Виктории и так походила на нее. За это Гортензия и любила Франсуа, да еще за помощь, что он оказал ей в ее непростых отношениях с маркизом де Лозаргом. Она любила его также и за то, что он да еще Светлячок, огромный рыжий волк, были единственными друзьями Жана…
Дом, прилепившийся к уступу скалы, соединял под одной двускатной крышей жилье, хлев с сеновалом и амбар. Только коровник занимал отдельное небольшое строение, на крыше которого Гортензия и увидела Франсуа, занятого ремонтом кровли.
Заслышав ее шаги, он оставил работу, соскользнул вниз по приставной лестнице, и когда молодая женщина входила в калитку, он уже стоял посреди двора. Сняв с головы большую шляпу, он поклонился ей, как всегда, почтительно и вместе с тем дружески и с улыбкой ждал, что она скажет.
– Франсуа, – начала графиня, – вы не знаете, где сейчас Жан?
– Если уж вы этого не знаете, мадам Гортензия, то мне-то и подавно неизвестно. Он никогда не говорит, куда идет.
– Мне тоже. Вот уже скоро три дня, как его нет. Как же мне не волноваться?
– Я не думаю, что у вас есть повод. Вы же знаете, как он любит долгие прогулки в горах. К тому же у вас вчера были гости…
– Вы хотите сказать, что он уходит всякий раз, когда кто-нибудь приходит к нам? Но на этот раз он никак не мог знать, что меня навестила мадам де Сент-Круа.
– В нашем краю все всё знают. Думаю, что Жану тоже все известно.
– Тогда ему должно было быть известно также, что она уехала сегодня утром. Ему пора бы уже вернуться…
– А я и вернулся…
С этими словами из зарослей сосняка появился Жан. Он шагал, как всегда, неслышно, своей охотничьей бесшумной походкой, и молодая женщина не заметила его приближения. Горячая волна радости прилила к сердцу, как и всякий раз, когда любимый возвращался к ней. Она не могла налюбоваться его высокой, стройной фигурой, заставлявшей ее всегда поднимать голову, хотя и сама она была довольно высокой, блеском его глаз цвета синего льда, его очаровательной белозубой улыбкой, еще более яркой на фоне короткой черной бородки, его глубоким голосом, таким волнующим, особенно когда он говорил ей о любви.
– Прошу прощения, что заставил вас волноваться, – мягко сказал Жан. – Но я знал, что вы не одна. Значит, вы меня и не ждали.
– Я всегда жду вас, Жан. Где вы были?
– В Лозарге.
– Опять?
– Опять и всегда! Пойдемте, нам надо поговорить. Прогуляемся до речки, воспользуемся тем, что выглянуло солнышко…




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава xГлава xi

Часть III

Глава xiiГлава xiii

Ваши комментарии
к роману Сделка с дьяволом - Бенцони Жюльетта



Долго гадала почему сделка с дьяволом, а как прочьла все поняла.Третья и последняя книга продолжении Князя ночи. Супер должна сказать. А дьволом является некии Батлер заставившии пойти на подлую сделку прекрасую Готезию.Тем Гортезия вынужденна изменяет любимому Жану Князю Ночи.
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаЖюли
1.02.2011, 7.58





Прочитала много романов Бенцони.Серии романов "Катрин" и "Марианна" одно из самых захватывающих.Вообще ее романы отличный способ изучать историю.Читалс романы Клейпас и Макнот,но у них только ЛР а у Бенцони стиль намнооооого сильнее и исторически достоверные(что очь важно,если не хотите во время чтения раздрожаться от нелепых.ляпов)Читайте Катрин и Марианну не пожалеете.
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаFamme Fatale
1.04.2014, 4.20





Последний абзац этого романа стал хорошим завершением всех трех книг из этой серии..
Сделка с дьяволом - Бенцони ЖюльеттаМилена
18.04.2014, 23.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100