Читать онлайн Путешественник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава V в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.12 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Путешественник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Путешественник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Путешественник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава V
УЖИН В ВАЛОНИ

Несмотря на сильный весенний дождь, два дня поливавший над Котантеном, отель Меснильдо сверкал всеми огнями. Их свет отражался в лужах на площади Кальвер, по которым отчаянно шлепали носильщики паланкинов. Этот вид транспорта широко применялся в «малом Версале» Нормандии. Большие улицы были там редкостью, жилища аристократов соседствовали друг с другом, и расстояния были невелики. Поэтому люди перемещались либо пешком, либо на лошадях, или же ездили в переносимых на руках креслах, пока звон колоколов на Пасху не возвестит, наконец, о том, что пора возвращаться в расположенные в окрестностях замки. Там все вновь пересаживались в упряжки, поскольку из-за возросших расстояний их использование становилось необходимым условием светской жизни. Можно сказать, что этот милый и элегантный городок, равных которому не существовало, — так как все в нем, включая монастыри, было исполнено изящества и архитектурной гармонии, а также отличалось привлекательностью и насмешливой изысканностью, — возник из желания даже в сезон ненастья по-прежнему вести наполненную поездками в гости жизнь, ставшую обычным делом в расположенных вокруг многочисленных владениях. Он был местом светских встреч под стать большой образованной и богатой провинции, жителям которой дорога в импозантный Версаль нравилась тем меньше, чем с большей неохотой они туда являлись.
Прошло то время когда Король-Солнце не позволял и малейшему из своих лучей согревать тех из дворян, кто не был готов все забыть, лишь бы жить у его ног. Не осталось пустующих либо отданных на попечение управляющим замков, не существовало и прирученного дворянства. Король Людовик XVI, человек миролюбивый, ученый (он был, пожалуй, лучшим географом во всем королевстве), почти не любил роскоши. Он увлекался изысканной кухней, слесарным ремеслом и особенно охотой — как достойный сын своих предков, он занимался ею с особым рвением. В то же время королева Мария-Антуанетта обожала великолепие и блеск украшений, но почти не заботилась о сеньорах и их дамах — даже тех, что носили знаменитые фамилии, — если они не относились к узкому кругу приближенных: их, не без зависти, разумеется, называли «кружком Трианона» и тщательно отбирали по уму, способности веселиться и изобретательности в деле развлечения королевы… В общем, теперь свет лился из столицы: Париж интеллектуалов, Париж художников, Париж политиков, — над ним носился дух «свободы», принесенный из Америки солдатами Рошамбо и Лафайета, и о котором уже поговаривали как о веянии Фронды…
Ничего подобного не происходило в Валони: конечно же, все были в курсе событий двора и столицы, читали газеты, узнавали последние романсы и выписывали только что вышедшие книги. Но по-прежнему менуэт правил балом в салонах, отличавшихся умеренной, добротной роскошью и служивших естественной средой для общества изящных, привыкших к приятным манерам и безукоризненной вежливости людей, от которых, как от маршальской жены, пахло хорошей пудрой. И в город владельцы поместий переезжали на зимние квартиры, не смущаясь раскисших дорог…
Приемом, который устраивало в тот вечер семейство Меснильдо, должны били завершиться светские развлечения в сезон непогоды, хотя ненастье, судя по всему, и не собиралось отступать. Причиной, вернее, поводом для торжества было возвращение двоюродного брата из Индии, где он имел честь сражаться с англичанами под командованием бальи де Сюфрана, а теперь собирался поселиться на родине, в пустовавшем два года фамильном поместье, которое настоятельно требовало ухода.
Окруженный ореолом экзотики, молодой Феликс, без сомнения, привлек внимание родственников и соседей. Но придаваемое событию особое значение объяснялось в первую очередь всепожирающим любопытством. Дело в том, что господин де Варанвиль вернулся не один: его сопровождал незнакомец, о котором никому ничего не было известно, кроме того, что и он прибыл из далеких стран, — обстоятельство, обладающее притягательной силой не только для женщин и детей, но и для некоторых мужчин.
Редкие люди, видевшие его по прибытии в город (например, слуги гостиницы «Гран Тюрк», где друзья решили остановиться на несколько дней, прежде чем они отправятся в поместье Феликса), в один голос объявили его «таинственным и захватывающим». Видимо, потому, что рассказать больше было нечего; таинственность и обаяние этого человека объяснялись лишь его исключительной внешностью, высочайшим достоинством, а также его манерами, крайняя холодность которых должным образом смягчалась безукоризненной вежливостью. За неимением других версий, говорили даже, что он, — разъезжающий инкогнито принц. Но одно было ясно — это мореплаватель. Его опаленная солнцем и ветрами кожа обладала стойким загаром моряка и не имела ничего общего с кожей восточного человека: ни острый профиль его узкого скуластого лица с выдающимся подбородком, ни темно-русые волосы, которые незнакомец зачесывал назад, прихватывая их на затылке черной лентой, ни глаза удивительного золотистого, переливающегося цвета, какие бывают лишь у дикого зверя, — ничто не выдавало в нем восточную кровь.
Не было ничего азиатского и в его костюме. Он одевался в черные или темные тона и в белоснежное белье, облегавшее его крупное энергичное тело и плечи корсара с проступавшими из-под кожи выпуклыми удлиненными мышцами. Его длинные ноги всадника были обуты в мягкие, как перчатки, сапоги, в чем выражалось презрение незнакомца ко всевозможным изящным туфлям с серебряными и золотыми пряжками или другими затеями, не оставлявшими равнодушными щеголей того времени.
Он и в самом деле имел внушительную наружность, но одна служанка в гостинице, которая в благодарность за небольшую услугу в придачу к серебряной монете получила от него улыбку, была потрясена и ночь не спала, придумывая, как бы еще разок заслужить такую же награду. Но в то же время его имя — ведь он, разумеется, не был безымянным незнакомцем — ни на кого не производило впечатления. Он носил простую, без признаков дворянского звания фамилию, от которой веяло старой доброй Нормандией. Многие тотчас вообразили, что под вей наверняка скрывается другая. Однако не было никакой тайны, никакого скрытого прославления — и на то были причины — в имени Гийома Тремэна…
Под большими зонтами паланкины словно превращались в гигантские цветы из сатина, бархата и кружев, распускавшиеся по мере того, как из них извлекали дам в платьях «панье», в высоких напудренных прическах, бывших тогда в моде в Версале и из-за которых им приходилось путешествовать на коленях. Тем временем Гийом и Феликс сидели в небольшой гостиной, прилегавшей к их комнатам в гостинице «Гран Тюрк», и не в первый раз живо обсуждали пристрастие Тремэна к сапогам.
— Если ты хочешь, чтобы тебя приняли в обществе, ты должен соблюдать обычаи: в салон не являются в сапогах. В конце концов ты же согласился с этим в Париже, а здесь? Тут одеваются точно так же.
— Возможно, но я на это смотрю иначе. Я не уверен, что хочу быть принятым в этом обществе…
— Если ты собираешься здесь жить, у тебя нет выбора…
— Ты считаешь? Посуди сам! Я и так, как ты говоришь, пользуюсь репутацией человека оригинального, я бы сказал, редкого зверя. Почему же тогда не предоставить мне право отличаться от других? Я нахожу, что мягкая замша прекрасно сочетается по цвету с моим костюмом и не менее элегантна, чем ваши драгоценные пряжки, ленты и белые шелковые чулки, обрубающие силуэт. В Порто-Ново я ходил босиком, потому что в сандалиях мне было неудобно. Так и здесь: мне неудобно в башмаках — кожа слишком грубая! Феликс расхохотался:
— Ты смеешься надо мной! У тебя ноги мозолистые, как у нищего в Пондишери. Просто ты не хочешь! А что ты станешь делать, если будут танцы?
— Еще не родился тот, кто увидит меня танцующим. В моей душе ничего нет от баядерки… К тому же ты видел, какая погода? Как ты собираешься добираться до своей красавицы?
— Может, закажем тачку (Род стула, снабженного колесом, отсюда и его название. — Прим, авт.)?
— Чтобы походить на знатных особ? Она для меня слишком мала. Я поеду на лошади…
— Да ведь это в двух шагах!
— Тем более! К тому же идет дождь! А ты еще пытался убедить меня пойти пешком..
В глубине души Гийом был согласен с тем, что словесная перепалка по поводу детали туалета была ребячеством, и все же придавал этому значение. В течение нескольких недель, проведенных в столице, он по доброй воле смирялся с часто непостижимыми в его глазах правилами, принятыми в салонах, так как за этим ничего не следовало. Но сегодня, собираясь познакомиться со сливками общества в стране, где он надеялся оставить свой след, он считал, что может выйти под собственным флагом. Тем более что от Феликса он знал, сколь важна роль женщины, которая должна была выйти ему навстречу в обществе, вызывавшем в нем инстинктивное отвращение, хотя к нему и принадлежал Феликс, которого он так любил.
Дружба их длилась около трех лет. Однако, несмотря на непродолжительность, она безусловно отличалась силой и крепостью, что помогало ей противостоять превратностям судьбы, Со дня первой встречи они считали себя братьями. Но их привязывала друг к другу более тесная связь, чем узы родства. Союз был скреплен лучшим цементом: огнем английских пушек, который они бок о бок встретили на палубе королевского корабля, а еще раньше, на суше, пережили несколько стычек со шпагой в руке…
Их сближало многое, но роднили две вещи: страсть к морю и ненависть к англичанам. К тому же появление Феликса в жизни Гийома сыграло почти такую же определяющую роль, какую в свое время сыграл моряк Жан Валет в жизни сироты, когда ему грозила смерть в бухте Ла-Уг.
Оставив Варанвиля наедине с сомнениями, — он задумчиво выбирал рубашку, и это было нелегко, поскольку одно жабо отличалось от другого, но никакое не соответствовало его изысканному вкусу, — Гийом решил дожидаться друга у себя в комнате за стаканчиком испанского вина, надеясь с его помощью справиться с овладевшим им беспокойством.
Отвернувшись от окна, за которым небо не переставало лить слезы, он подставил ноги к веселому огню в камине. С тех пор как он вернулся во Францию, он обнаружил, что стал чувствителен к холоду. Странно для человека, появившегося на свет в Канаде и чьи предки все были родом из Котантена, печально известного своими дождями! Поэтому иногда, как, например, сегодня вечером, он спрашивал себя, удастся ли ему вообще когда-нибудь обрести в этой стране что-то привычное, почувствовать удовольствие от жизни и привязаться к ней. Солнце Индии, островов и южных морей оставило отпечаток не только на его коже. Интересно, сколько времени он сможет противостоять жгучему желанию увидеть его снова?.. И разве не светило оно над могилой человека, который более двадцати лет был ему отцом?
Устроившись в кресле, вытянув перед собой длинные ноги и положив ступни на подставку для дров, Гийом предался любимому занятию: он мысленно возвращался к годам, проведенным рядом с Жаном Валетом, которого он полюбил, быть может, даже сильнее, чем доктора Тремэна; пока Феликс кокетливо хмурил брови перед зеркалом, у него было предостаточно времени.
Первые дни стерлись из памяти: ночь, холод, боль, затем лихорадка и вызванные ею кошмары, — все смешалось воедино. Первые отчетливые воспоминания связаны с образом старика с бородой, как у Бога-Отца, склонившегося над ним в красном полумраке больших занавесок, — он давал ему странные микстуры, менял белье, перевязывал рану: поначалу это причиняло боль, но со временем он уже мог терпеть. Было и другое лицо, человека намного моложе, похожего на одного морского царя, о котором Матильда часто рассказывала ему разные истории, когда он подсаживался к ее прялке, — копна ярких светлых волос и такая же борода, серые, строгие, но внимательные глаза и глубокий голос, которым он долго говорил что-то в тот день, когда к раненому ребенку вернулась память и он стал требовать свою мать и хотел бежать на поиски убийцы. Терпеливо, простыми словами, казавшимися от этого особенно убедительными, Валет объяснял, что пока нельзя возвращаться на место преступления, что, напротив, следует держаться от него подальше, пока природа, терпеливая, но неторопливая, не превратит его в мужчину, способного сразиться со своими врагами. Гийом, конечно, воевал, защищался, тоже пытался убеждать: он хотел вернуться в Сен-Васт. С помощью мадемуазель Леусуа можно было узнать, кто убийца: им мог быть лишь тот, за которого Альбен Периго отбывал каторгу! Почти уверенный в том, что он знает это имя, Гийом чуть было не произнес его, но Жан Валет прикрыл ему рот своей широкой ладонью:
— Я уверен, что ты прав, но не произноси никаких имен. Это может оказаться опасным для приютившего нас человека. К тому же о возвращении не может быть и речи. Мать ты не воскресишь, но поставишь под удар жизнь других людей: твою собственную, разумеется, но еще и мадемуазель Анн-Мари. У вас слишком могущественный враг…
— Да, но нельзя же считать естественной смерть мамы? Надо ведь искать убийцу?
— Его ищут… моля Бога о том, чтобы не найти его. Не беспокойся, ее похоронили по всем правилам…
— Откуда вы знаете?
— Я ходил к мадемуазель Леусуа… но только ночью. Она даже передала тебе записку…
Это была правда. Небольшое письмо, в котором старая дева благословляла его и умоляла не расставаться с Жаном Валетом и доверять ему, Гийом хранил до сих пор. Как и обрывок бумаги, которую моряк обнаружил в еще не остывшей руке Матильды: там в нескольких словах кто-то просил ее прийти на фатальное свидание, если она «желала найти способ выручить несправедливо осужденного человека…». Эти пожелтевшие от времени записки были для Гийома во сто крат ценнее, чем письма, подтверждающие дворянский титул и подписанные рукой самого короля, потому что он, знал, что однажды ему за них заплатят.
Желая устранить тень недоверия, Валет откровенно рассказал собственную историю и изложил свои планы: забросить родные места точно так же, как на дороге в Ла-Уг он отказался от мести ради спасения умиравшего ребенка. Гийом понял все, что тот рассказал ему, и принял его план, ведь новый друг предлагал ему Индию и неизведанные моря, через которые туда лежал путь. Разве можно было устоять перед таким простором?
Когда Гийом выздоровел, зима разразилась все потопляющими дождями. Тогда они покинули Барфлер, дом старика Кино и вновь очутились на большой дороге. На рыдванах, таратайках и дилижансах они пересекли Котантен и Бретань, пока не попали в странный город, сплошь состоявший из строек, арсеналов и складов, занимавших больше места, чем покрытые сланцем или черепицей дома. Город этот, где хлопотали двадцать тысяч человек (цифра внушительная для того времени) трепетал флагами всего мира со встававших на шпринг кораблей и источал непривычные запахи грузов, появлявшихся из их трюмов. Он был вотчиной всемогущественной Индийской компании, благодаря которой Жан Валет проплавал долгих три года. Город назывался Л'Орьян (По-французски L'Orient означает Восток. — Прим, перев.)…
Впрочем, то было не первое его путешествие и, зная, какое будущее может благодаря Компании открыться ему и его подопечному, он, понятно, вернулся сюда. Две недели спустя, они поднялись на борт флейта «Масиак» — довольно крупного корабля, направлявшегося в Пондишери с грузом саржи, льняной ткани, вин, ликеров, зеркал и часов. Валет занял привычное место канонира, а Гийому, поскольку у него было образование, поручили вести журнал судового врача и помогать ему по мере своих сил. 17 апреля 1760 года длинная океанская волна поднялась перед золотым львом, вздыбившимся на носу корабля…
Воспоминания Гийома неожиданно рассеялись как дым: выпрямившись в полный рост, выставляя напоказ подъем ноги, в комнату словно довольный кот вошел Феликс, распространяя вокруг себя веселый, но сложный запах рома и ирисового мыла.
— Как ты меня находишь? — спросил он, занимая выгодную позу, заставившую Гийома улыбнуться и даже присвистнуть.
— Праздник для глаз!.. Так это и есть то самое диво, заказанное в Париже? Да ты, должно быть, разорился!
— Может быть, во сегодня вечером я хочу произвести впечатление. Ты увидишь, что игра стоила свеч. И пожалеешь о своих сапогах…
В украшавшем камин трюмо он с удовлетворением осмотрел свою элегантную фигуру в прекрасно сидевшем на ней сатиновом платье темно-красного цвета, которое шло к его смуглой коже и черным глазам. Темно-каштановые волосы были прикрыты не менее великолепным белым париком, гармонировавшим с алансонским (По имени города Алансон, знаменитого своими кружевами. — Прим, перев.) кружевом, пенившимся у него на груди. Золотое шитье и золотые пуговицы делали еще богаче этот придворный костюм, поверх которого висела голубая лента Святого Людовика.
— Я ни о чем не буду жалеть, — сказал Гийом, осушив стакан и поднимаясь. В потускневшем зеркале возник его образ: облаченная в строгий черный бархат фигура контрастировала с обликом друга. Края его одежды были обшиты сутажем — простой рисунок начинался на высоком воротнике и спускался до самого низа куртки, обегая рукава. Но нежно мерцавший на кружевном жабо крупный изумруд, дополнений еще одним, украшавшим правую руку под белой пеной манжеты, мог сравниться по стоимости с самым богатым особняком в городе.
— Теперь пошли! — заключил он и взял с кресла широкий плащ с тройным воротником…
Минуту спустя мужчины входили в просторную гостиную отеля Меснильдо. Молчание, сопровождавшее их от самого порога, красноречиво свидетельствовало о любопытстве ожидавших людей. При их приближении фигуры замирали, разговоры становились тише, превращаясь в шепот, а они тем временем шли по нежным розам, изображенным на ковре: состоявший из букетов рисунок привел их прямо к обитому перламутровым шелком диванчику, на котором сидели две женщины и смотрели, как они подходят. У Гийома возникло странное ощущение, будто он находится в королевском дворце и идет к трону, но для него это не явилось неожиданностью: небольшой церемониал наверняка подготовили заблаговременно.
Младшая из женщин — ей было, по-видимому, от двадцати пяти до тридцати лет — встала и обняла Феликса.
— Добро пожаловать, милый кузен! После столь долгих приключений вам, должно быть, приятно возвратиться в наш старый город, где все, поверьте, живо интересовались вашими подвигами…
— Весьма скромными, дорогая кузина, коль скоро я имел счастье остаться в живых и теперь вас приветствовать. Заслуга в этом принадлежит прежде всего господину бальи де Сюфрану, под чьим командованием я имел честь служить, — это он покрыл себя лаврами на Коромандельском берегу, в Тринкомали и в Гонделуре…
Экзотические названия прозвенели под мерцающим хрусталем люстр, отразившем их в сторону присутствующих. Отвернувшись от Феликса, прекрасная хозяйка дома — она действительно была красива, бела и стройна и обладала гордыми чертами и холодными глазами, смотревшими из-под водруженной на голове вызывающей напудренной прически, — обратилась к Гийому:
— Вы тоже принимали участие в этих боях, сударь?
— Да, и мне посчастливилось, сударыня, правда, в роли простого волонтера. Господин де Керсозон, командовавший «Брильянтом», на котором служил мой друг Феликс, милостиво согласился взять меня на борт, чтобы я мог принять участие в сражении, и я ему бесконечно признателен. Как, впрочем, и вам за то, что вы соизволили заговорить со мной, не дожидаясь, пока меня вам представят.
— Дружба, связывающая вас с моим двоюродным братом, служит для меня достаточной рекомендацией. Однако я ценю ваше желание соблюдать приличия. Феликс, будьте любезны!
Молодой человек поклонился:
— Для меня это удовольствие, которое лишь я один могу себе позволить, поскольку, мой дорогой Гийом, ты здесь никого не знаешь. Позвольте, кузина, вам представить господина Тремэна, чья шпага весьма кстати выручила меня из одного очень затруднительного положения на улицах Порто-Ново, и который затем оказал мне гостеприимства во дворце своего приемного отца.
Слово это повергло присутствующих в приятный трепет, а в их глазах появилось вопросительное выражение. Жанна дю Меснильдо взяла на себя труд выразить всеобщее недоумение, протягивая при этом руку для поцелуя:
— Во дворце? Ваш… приемный отец, что же — принц?
— Никоим образом, мадам, хотя он и обладал душой принца. Человек, которого мне было так тяжело потерять в прошлом году, был простым негоциантом. Прослужив довольно долго в Индийской компании, он завел собственное дело. А расположение богатого майсурского наместника Хэйдера-Али помогло ему нажить состояние.
— Вы родились там, сударь?
— Нет, сударыня. Я родился в Квебеке…
— В Квебеке? В Новой… Я хотела сказать, в Канаде?
— Вы правильно выразились: я родился в Новой Франции. Я уехал из нее еще ребенком, после того как умер мой отец и англичане прогнали нас…
Гийом подумал было, что допрос несколько затянулся, как вдруг пожилая дама, по-прежнему сидевшая на диване, решила, что о ней порядком забыли. Высоким аристократическим голосом она проговорила:
— Вот интересный человек! Довольно его задерживать, моя милая Жанна, уступите мне его ненадолго!
Через минуту, расположившись рядом с ней среди удобных подушек, Гийом отвечал на вопросы старейшей гостьи и наиболее знатной дамы — Франсуазы-Шарлотты, вдовствующей маркизы д'Аркур, чей великолепный дворец находился рядом с дворцом Меснильдо. Очевидно, она была чрезвычайно важной особой, и путешественник это инстинктивно чувствовал. Причиной тому, конечно же, было не имя, ничего ему не говорившее, а все остальное: ее манера держаться, непринужденность, безупречное изящество черных кружев, в которые были облачены ее руки вплоть до самых пальцев, украшенных восхитительными кольцами, а также неподражаемая придворная манера говорить, бывшая для нее естественной, — эта женщина бывала в Версале и, должно быть, привыкла к королевскому обхождению. Вопросы ее хоть и были скромными, касались больше личности гостя, нежели его происхождения, и быстро вызвали у Гийома ощущение неловкости.
— Вы оказываете мне большую честь, интересуясь моей персоной, сударыня. Больше, чем я того заслуживаю. Вы, вероятно, не слышали, что я не отношусь к знатному роду. Моя фамилия…
— ..одна из добрых старых нормандских фамилий, древних и простых, с которыми наши предки связали названия земель. Вас зовут Тремэн? Чудесно! Так вот, меня раньше звали Майяр, подобно всем этим Губервилям, Бомонам. А нашу хозяйку звали Жалло.. Что ничуть не мешает ей быть внучатой племянницей маршала де Турвиля…
— Жалло… дворянского рода, я думаю?
— Бесспорно! Так может случиться и с вашими потомками. Надо же быть чьим-то предком… и было бы жаль, если у вас совсем не будет детей. Ну, полноте, — добавила она со смехом, легонько постучав кончиком веера по руке собеседника, — что это вы насупились? Я в том возрасте, когда могу, не боясь последствий, сказать мужчине, что он мне нравится, так что мы еще увидимся. А теперь уступите-ка место молодому Варанвилю. Никогда бы не поверила, что эта буйная голова сошьет себе однажды костюм героя…
Гийом встал, поцеловал выступавшие из кружевной митенки белые пальцы и отступил на два шага, вновь очутившись рядом с хозяйкой дома. Она тотчас же завладела его рукой.
— Пройдемтесь вместе по салону! Вам надо познакомиться с моими друзьями. Феликс сказал мне, что вы намереваетесь поселиться в наших краях?
— Возможно… если им удастся меня удержать!
— Вы говорите так, будто речь идет о женщине! — удивилась она.
— До некоторой степени так оно и есть, и я рад, что вы так хорошо уловили мою мысль. Со страной живут так же, как со своей женой: нужно быть уверенным в том, что это нравится настолько, чтобы с годами ничего не изменилось… Уже дважды мне приходилось отказываться от страны, которую любил. Больше я не имею права ошибаться…
Бледные глаза молодой женщины, еще недавно холодные и равнодушные, с теплотой заглянули в волевые глаза собеседника.
— Я уверена, что наша Нормандия сумеет вас покорить. В ней столько очарования! Для этого, быть может, хватит всего одной нормандки?.. Ах да, это мой муж!
Добрые четверть часа Гийом раскланивался: одним целовал руки, другим пожимал их согласно английской моде, которая начала утверждаться по эту сторону Ла-Манша. Он услышал разные имена и почти ни одного не удержал в памяти, кроме фамилии красивого дворянина, изящного и жеманного, которого хозяйка дома представила ему так: «Господин де Вобадон, на следующий год станет нашим зятем…». Гийом в шутку удивился:
— Если позволите, сударыня, вы слишком молоды, чтобы иметь дочь на выданье.
— Она тоже, так ей всего тринадцать лет. В настоящее время она в пансионе бенедиктинок в Кутансе. Но на следующий год мы ее отдадим замуж. Великолепная партия… и он обожает нашу Шарлотту!
— Она, вероятно, похожа на мать, — сказал Гийом с непринужденной вежливостью. Поскольку он вернулся из Индии, где девушек часто отдают замуж, лишь только они достигают зрелости, его не поразил нежный возраст невесты, и все же история эта внушала ему смутное отвращение. То ли из-за самодовольного вида «партии», то ли из-за удовлетворенного выражения лица, с которым он сам прохаживался по гостиной, как у себя дома.
Это была действительно великолепная комната. Ее старинная роскошь была характерным признаком давно сложившегося состояния и представлялась глазу художника куда более привлекательной, чем более поздние золотые украшения. Деревянная обшивка стен легкого зеленого тона, украшенная резьбой с мягкой позолотой, служила нежным мерцающим обрамлением для больших портретов наряженных для бала мужчин и женщин, оживавших в свете бесчисленных свечей. Созданию прелестной атмосферы способствовала и мебель с выгнутыми ножками и нежной шелковой обивкой на пухлых сиденьях. В углу стоял большой, расписанный веселыми персонажами клавесин, рядом с ним — позолоченная арфа, украшенная букетом из листьев. Во всем ощущались дыхание роскоши и вкус, которые ни в чем не уступали тому, что путешественник повидал в Париже в домах, куда его недавно водил Феликс. Так что, будь юная Шарлотта лишь наполовину красавицей по сравнению со своей матерью, невеста от этого ничуть не становилась менее привлекательной…
Гости собирались пройти к столу, когда выездной лакей неожиданно объявил:
— Господин граф де Нервиль! Мадемуазель Агнес де Нервиль!..
Гийом услышал произнесенное имя, но не подал виду. К тому же это неожиданное посещение вовсе не удручило его, а, напротив, наполнило какой-то дикой радостью. Воистину судьба к нему была благосклонна, коль скоро в первый же вечер послала ему человека, которому он поклялся отомстить по всем правилам, хотя в тот миг пока довольно плохо представлял себе, как именно: его следовало уничтожить так, чтобы не отвечать ни перед каким правосудием, кроме как перед Богом. Сегодняшний вечер давал ему возможность изучить врага, который не мог и подозревать, какая опасность для него таилась в этом элегантном собрании надушенных гостей.
Оставив на столике свой наполненный до середины фужер с шампанским, Гийом подошел к Феликсу, которому весьма досаждала какая-то молодая особа в зеленом сатиновом платье, своей свежестью и округлостью напоминающая салат-латук: она вцепилась в пуговицу на его сюртуке и, казалось, была готова держать ее до скончания века. Гийом поклонился:
— Прошу прощения, мадам, но я, к несчастью, должен лишить — всего лишь на миг! — господина де Варанвиля милейшей собеседницы. Тысяча извинений, Феликс, но…
— Я скажу, смогу ли тебя простить, когда узнаю, в чем дело! — проговорил Феликс с нарочитой строгостью и, едва они с другом укрылись за арфой, облегченно вздохнул.
— Ради Бога, не оставляй меня больше! Похоже, это создание остановило на мне свой выбор. Еще немного, и она назвала бы мне свое приданое. Никогда еще я не чувствовал себя в такой опасности. Надеюсь, за столом меня посадили не рядом с ней!..
— Надо верить в свою звезду! Скажи: ты знаешь этого Нервиля, который только что вошел?
— К сожалению, да. Мы с ним даже связаны небольшим родством, так как его покойная супруга была мне кузиной. Он тебя интересует?
— Больше, чем ты можешь себе представить. Дело в том, что если тебе и удалось довольно легко меня уговорить обосноваться в этих местах, то в значительной мере благодаря ему…
Озадаченная мина молодого человека вызвала у Гийома улыбку.
— А я-то думал, благодаря нашей дружбе, — проворчал Феликс.
— Не волнуйся, моя дружба к тебе свята. Ты мне брат, о котором я мог лишь мечтать. Но свята и ненависть, которую я питаю к этому человеку.
— Да разве это возможно? Ты его никогда не видел…
— Видел. Единственный раз: в ту ночь, когда он убил мою мать и оставил меня умирать в бухте Ла-Уг.
Де Варанвиль так вытаращил свои черные глаза, что Тремэн поспешил добавить:
— Не думай, я не сошел с ума! Я знаю что говорю. Если раньше я тебе не рассказал эту историю, то лишь потому, что не знал, когда ехал в Котантен, что стало с этим человеком по прошествии двадцати пяти лет. Он мог давно умереть. Теперь я получил ответ на свой вопрос…
Рука молодого человека сдавила локоть друга. Всегда готовое улыбнуться лицо Феликса помрачнело, словно на него опустилась туча.
— Я далек от мысли подвергать сомнению то, что ты говоришь, но нам нельзя обсуждать это здесь. Вечером, когда мы вернемся домой, у нас будет достаточно времени. Но умоляю тебя, остерегайся этого человека: это жалкое существо, безудержный игрок, прогнивший от пороков и долгов. После возвращения я узнал о нем самые невероятные слухи, которыми полнится округа. Я тебе все расскажу. Но сегодня я хотел бы, чтобы ты его избегал…
— Будет так, как решит хозяйка…
И в самом деле, просили к столу, и настал момент проводить к нему дам. Будучи героем бала, Феликс удостоился чести вести маркизу д'Аркур, в то время как Гийому поручили хозяйку дома. Он сел слева от нее, так как справа место было занято Варанвилем, оказавшимся в безопасности между нею и пожилой дамой.
С другой стороны от Гийома очутилась та самая молодая особа в зеленом, которой так понравился его друг. Поначалу он чувствовал себя неловко, но первое впечатление рассеялось, когда он, к большому удивлению, обнаружил, что, несмотря на излишнюю болтливость, она была совершенно очаровательной. У нее были красивые каштановые волосы, круглое лицо с ямочками, прекрасный цвет лица, глаза того же цвета, что и ее платье, и пухленькие ручки, украшенные на запястьях черной бархатной перевязью, которую дополняла такая же лента у основания шеи с привешенным к ней букетиком цветов. Именно на него она и была похожа: букет распустившихся цветов в вазе, казавшейся слишком круглой. Узнав, что ее зовут Роза де Монтандр (Montendre по-французски созвучно сочетанию «mon tendre», что означает «мой нежный». — Прим, перев.), Гийом не удержался и заметил:
— Какое милое имя! И как вам оно идет! Оно будто создано для вас — Благодарю! Вы, по крайней мере, галантны! Не уверена, что ваш приятель меня так же ценит…
— Ну что вы! Он бы вас до сих пор не покинул, если бы я так бесцеремонно у вас его не забрал…
— Ой ли!.. Да он не мог убежать раньше, потому что я крепко его держала! Он уже пытался улизнуть.
— Вы так думаете?
Она рассмеялась, показав зубки молочного цвета, и глаза ее весело заискрились.
— О, уверена! Не знаю, что со мной произошло, но мне показалось, что если я его выпущу, то… никогда уже не смогу быть счастлива на этой земле… Не смотрите на меня так: по правде, я говорю вам странные вещи, не так ли?
— Да, пожалуй. Вы давно знакомы с Феликсом?
— О, нет! Я увидела его впервые.
— Впервые?.. И… он сразу стал вам так… дорог?
— Ну да! — просто отвечала Роза. — Я знаю, что хорошо воспитанная девушка не стала бы объясняться так., напрямую, но в ту самую минуту, когда я осознала свои чувства к господину де Варанвилю, мне показалась, что вы верный друг.
— Я бесконечно польщен столь добрым суждением.
— Правда? Однако тут нет большой лести. Вы ужасно обольстительный мужчина… да, да! Гораздо больше, чем ваш друг, и было бы совершенно логично, если бы я влюбилась именно в вас. Но вышло так, что это он…
— То, что называют внезапным чувством?
— Бесспорно, и я ничего не могу поделать. В нем есть что-то умильное, детское. Даже сегодня, когда он в центре праздника, он чуточку похож на мальчика, нарядившегося в шляпу и нацепившего шпагу своего отца, чтобы казаться большим! Решительно, я его обожаю, можете ему об этом сказать.
Гийом чуть не поперхнулся слоеным пирогом.
— Вы хотите, чтобы я…
— Конечно! — промолвила мадемуазель де Монтандр с обезоруживающей улыбкой. — Так будет гораздо приличнее, чем если я сделаю это сама. Ах, да!.. Можете также добавить, что я готова выйти за него замуж, как только он осознает, что мы созданы друг для друга.
И, оставив Гийома перед его тарелкой — великолепный севрский фарфор, наполненный восхитительными вещами, — невообразимая Роза принялась за свою, а затем повернулась к соседу с другой стороны, который с радостью с ней заговорил…
Слегка обескураженный решительностью этой удивительной молодой особы, Гийом благословил миг предоставленной ему передышки. За столом, украшенным розами, золоченым серебром и хрусталем с золотой гравировкой, завязался общий разговор. Он вращался вокруг обширных работ, которые были начаты два года назад по приказу короля Людовика XVI, с тем чтобы превратить Шербург в крупный военный порт, способный обеспечить Франции полный контроль над движением судов по Ла-Маншу и защитить, наконец, Нижнюю Нормандию от набегов англичан. Среди гостей был господин де Сесар, главный инженер дорожного ведомства финансового округа Руана. Ему принадлежала идея сооружения огромной дамбы из наполненных камнями кессонов, которую строили между островом Пеле и фортом Керкевиль. Понятно, что внимание сидевших за столом было довольно долго приковано к инженеру. И лишь Гийома интересовал исключительно человек, весьма кстати появившийся в его поле зрения, как будто для того, чтобы подсказать ему, как себя вести.
Господин де Нервиль, судя по всему, ужасно скучал. Время от времени он изящным движением прикрывал зевающий рот своей красивой рукой. Или же небрежно направлял на кого-нибудь лорнет, висевший на черной ленте поверх шитого золотом костюма из вишневой тафты. Гийом тоже не раз становился объектом изучения, которое длилось лишь несколько секунд, но повторялось все чаще; по-видимому, это объяснялось притягательной силой его взгляда, становившегося все более настойчивым.
Человек заметно нервничал, будучи не в силах угадать, чего от него хочет незнакомец. Гийом тем временем старался определить возраст де Нервиля. По всей вероятности, около пятидесяти пяти, хотя он выглядел моложе, несмотря на темные мешки под глазами неопределенного цвета. Профиль его мог бы быть восхитительным: чуть ли не греческий нос переходил в лоб, казавшийся еще более широким из-за прически по последней версальской моде — припудренные в серый тон волосы, — но мягкий подбородок лишал его лицо претензии на истинное благородство. Что касается рта, то он был таким тонким, прямолинейным и сомкнутым, что походил на шрам от сабли. Костюм был очень богат, и многочисленные, украшенные бриллиантами кольца сверкали на пальцах графа.
И тогда Гийом заметил разительный контраст между ним и пришедшей вместе с ним девушкой, бывшей наверняка его дочерью… Но он желал в этом удостовериться. Целых пять минут он машинально отвечал на расспросы госпожи дю Меснильдо о его жизни в Индии, и особенно о «дворце» его приемного отца, пока он вдруг не нашел легкий способ повернуть разговор в другое русло.
— Краски там более насыщенные и теплые, чем в любой другой стране. Даже самые бедные женщины одеваются в яркие цвета, часто в простую хлопчатобумажную ткань, но прекрасно дополняют пейзаж, живые цветы или диковинных птиц…
— Не хотите ли вы сказать что здешние женщины вам кажутся бледными?
— Упаси Бог, сударыня! Все сидящие за этим столом, чудесно и очень мило наряжены. Кроме одной, пожалуй, и это жаль, ведь она так молода. Она, вероятно, бедная родственница или будущая монашенка?
Он посмотрел через стол, туда, где между канонессой с лентой и придворным аббатом в черном шелке сидела интересовавшая его особа. Госпожа дю Меснильдо проследила его взгляд и вздохнула:
— Бедная Агнес! Скажем так, она и первое, и может стать вторым. Только вот, чтобы поступить в хороший монастырь, нужно приданое. А я не представляю, где она его возьмет. Посмотрите-ка на ее серое шелковое платье! Я его на ней видела раз двадцать, а раньше его носила ее бедная мать.
— Как же это? Разве она пришла не с тем блестяще одетым вельможей, у которого такие крупные бриллианты?..
— Я бы не поклялась, что они все настоящие, но Рауль де Нервиль дорожит своим видом. Он очень хотел бы жениться во второй раз, чтобы поправить замок — он здесь недалеко и в ужасном состоянии. Дело в том, что, если бы он не был из столь крупного поместья, его и вовсе перестали бы приглашать, поскольку это довольно дурной субъект: он часто бывал при дворе, но и посещал столичные игорные заведения, где оставил большую часть прекрасного состояния.
— Не лучше ли было подумать о том, как пристроить свою дочь? Она довольно мила.
— Да, она очаровательна, хотя от нее едва добьешься двух слов. Отец таскает ее с собой повсюду, где надеется встретить женщину, на которой с удовольствием бы женился: между прочим, его дочь вместе с ней воспитывалась в Кутансе, где, кстати, находится и моя дочь, но, несмотря на объединяющую их дружбу, у Розы определенно нет ни малейшего желания выходить замуж за Нервиля. Даром что он хорошо выглядит!..
— Роза?
— Ваша соседка, мадемуазель де Монтандр. Он интересуется ею, потому что она очень богата…
Несмотря на то, что она заметно понизила голос, женщина, о которой они говорили, довольно ловко управлявшаяся с фаршированным голубем, засмеялась:
— Очень мило, моя дорогая Жанна! Вас послушать, так мною можно заинтересоваться лишь благодаря бабушкиному наследству?
— Вы не дали мне договорить.
— Вам нелегко было бы это сделать! Во всяком случае, я считаю, что мои прелести — истинные или нет — заслуживают другого ценителя, а не соблазнителя, за спиной которого шушукаются, да еще который заставил свою жену умереть с тоски… а теперь, пожалуй, надеется отправить туда же и свою дочь.
— Зачем же вы тогда у них бываете? Понятно, что у господина де Нервиля зародилась некоторая надежда. Тем более что в вашем роду женщины охотно выходят за мужчин много старше их самих.
Вежливое лицо девушки выразило полное изумление.
— Ради всех святых, уж не хотите ли вы сравнить вашего Нервиля с супругом моей кузины Флоры? Он не только обольстителен, умен и совершенно очарователен — она к тому же от него без ума! — но помимо всего прочего, он великий человек, герой да еще ученый…
— Но он не происходит от герцога Нормандского, как Нервиль!
— Хорошенькое дело! Да ведь и я тоже! Беру вас в свидетели, сударь! Вы хоть и приехали из Индии, но наверняка слышали о знаменитом мореплавателе господине де Бугенвиле?
Гийом был ошеломлен, но быстро справился со своими чувствами и улыбнулся.
— Да. И даже имел честь его знать… давно, когда еще был ребенком. Он, должно быть, уже не молод!
— Он из тех, кто не стареет! — произнесла Роза тоном, не допускающим возражений. — И, чтобы покончить с господином де Нервилем, поймите же раз и навсегда, что я с ним любезничаю исключительно ради Агнес. Постарайтесь избавить его от иллюзий: я никогда не выйду за него замуж, будь он последний мужчина на всей земле. К тому же, — добавила она с забавной отвагой, — сердце мое больше никому не достанется, и мой выбор сделан!
— Вот новость! Кто же это?
— Я не намерена его называть. И не заставляйте сгорать от любопытства мою бедную тетушку де Шантелу, которая засыпает со скуки вон там, рядом с господином архиепископом, ведь ей об этом известно не более чем вам.
Остаток ужина Тремэн проговорил в основном с мадемуазель де Монтандр. Она его все больше занимала, к тому же он не одобрил игривую снисходительность, с которой хозяйка дома рассказывала о «дурном субъекте» де Нервиле. В его глазах принадлежность к знаменитому роду являлась глупой и досадной привилегией. Особенно когда речь шла о том, чтобы молодое, полное жизненной энергии существо выдать замуж чуть ли не за старика, отягощенного преступлениями. Вообразить едва распустившуюся Розу в объятиях этой старой модной куклы он был не в силах… и госпожа дю Меснильдо заметно упала в его глазах. И в самом деле, мать, способная невозмутимо рассуждать о браке своей тринадцатилетней дочери с человеком как минимум вдвое старше ее, не могла рассчитывать на его дружбу и даже на уважение.
Одно утешало Гийома: он заметил, как все больше нервничал Нервиль, наблюдая за их продолжительной беседой с Розой. Он теперь почти не отрывал от них свой черепаховый лорнет. Если хорошенько прислушаться, подумал Гийом, можно было бы услышать, как он скрипит зубами.
И вот, когда гости вновь перешли в салон, где лакеи уже почти расставили столики для игр, Нервиль с развязным поклоном покинул даму — кстати, довольно красивую, — в обществе которой ему посчастливилось сидеть во время ужина, и направился к знакомому зеленому платью. Казалось, оно того гляди взлетит в воздух — до такой степени сверкавшие под ним ножки обожали танцевать.
— Наконец-то, моя крошка, я вновь с вами! До чего злую шутку сыграла со мной эта ведьма Жанна, отказав мне в чести подать вам руку и быть вашим соседом за столом! А ведь она знает, как мне этого хотелось!..
Мадемуазель де Монтандр лукаво улыбнулась:
— А не слишком ли дешево вы оценили деликатность хозяйки дома? Я так ей благодарна за то, что она посадила меня возле друга моего кузена Бугенвиля. Нам есть о чем рассказать друг другу.
Лорнет вызывающе прошелся по длинной фигуре Гийома, которому пришлось собрать все свое хладнокровие, чтобы на виду у всех не ударить по нему кулаком. Нервиль засмеялся:
— Такого же безвестного рода, я думаю? Да еще, по всей вероятности, большого друга дикарей? Вы, как мне сказали, прибыли из Индии? Это видно!
— В чем же, Бог мой? Уж не забыл ли я случайно снять тюрбан?..
— По вашим манерам! Надо приехать от антиподов, чтобы не знать, что на прием к даме не являются в сапогах.
— Очень сожалею, но учтите следующее: я приехал из страны, где европейцы всегда ходят в сапогах… из-за змей. Столь мудрая предосторожность может и здесь оказаться полезной!..
Граф не успел возразить. Роза завладела рукой Гийома и сухо заявила:
— Я надеюсь, вы слышали, что мне приятно общество господина Тремэна, и вы, кажется, достаточно со мной знакомы, граф, чтобы знать, что я не терплю, когда с моими друзьями обходятся невежливо. Извольте в наше отсутствие сколько угодно придираться к незначительной детали туалета, а теперь я тотчас поведу представить «моего друга» моей тетушке де Шантелу.
Охваченный вихрем облаков зеленой тафты, Гийом вмиг очутился в десяти шагах от своего врага и уже направлялся к дивану госпожи д'Аркур, где пожилая маркиза беседовала с одной из своих очевидных современниц, как вдруг Роза свернула в сторону.
— Тетя может подождать! — решила она. — Есть дело поважнее! Давайте выручим бедняжку Агнес из рук святоши!
На сей раз Гийом попытался сопротивляться.
— Простите, но мне этого не очень хочется! Отец мне слишком неприятен, чтобы я захотел познакомиться с его дочерью….
Он постарался высвободить руку, но Роза решительно была из тех, кто так просто свою добычу не выпустит. Она подняла на него строгий взгляд.
— Неужели вам недостает великодушия? Меня бы это весьма разочаровало…
— Не понимаю, при чем тут великодушие?
— Между тем это совершенно очевидно. Бедная девушка — моя подруга, которую я очень люблю, — обречена постоянно находиться в обществе стариков, священников или монахинь. Всем известно, что у нее нет приданого, потому что она всегда ходит в старом тряпье…
— Так подарите ей что-нибудь поновее, если вы с ней дружите!
— Милый мой, стоило ли вас дожидаться, чтобы до этого додуматься? Только вот Агнес горда. Но это не означает что ей было бы приятно время от времени побыть в обществе людей ее возраста. Присоединяйтесь же, господин Герой!
Последние слова были адресованы Феликсу де Варанвилю, направлявшемуся к ним с милосердным намерением отплатить Гийому за услугу, которую тот ему оказал, избавив его от назойливой Розы. Энергичным движением она свободной рукой взяла изумленного молодого человека под локоть.
— Ну вот! — заявила она удовлетворенно. — Сейчас мы вместе немного постараемся для очаровательной барышни, вполне заслужившей такую награду.
Трудно было устоять перед ее воодушевлением. Но Гийом решил попробовать в последний раз:
— Я сомневаюсь в вашей правоте. Кажется, мы рискуем прервать весьма серьезный разговор…
— Вот и хорошо! Для несчастной он должен быть пыткой и…
Внезапно она остановилась, высвободила руки и подняла на своих кавалеров взгляд, вдруг ставший озабоченным.
— Пожалуй, действительно лучше отложить, — прошептала она… — Вы видели? У нее глаза полны слез…
И в самом деле, даже Гийом, которому дочь де Нервиля была не слишком симпатична, испытал чувство, похожее на жалость: когда они были уже недалеко, Агнес подняла свои большие светлые глаза цвета серых облаков и на некоторое время задержала на нем свой взгляд, словно ожидая помощи.
Роза стояла между молодыми людьми и девушкой, положив ей на плечи свои горячие руки.
— Оставим их! — сказал Тремэн, слегка пожав плечами. — Это нас не касается!..
— Ты считаешь? По-моему, накопилось много вещей, которые ты мне должен объяснить…
— Я только этого и хочу. Может, поедем? С меня хватит…
— Неужели? Если хочешь, чтобы путь сюда был тебе навеки заказан, достаточно теперь же уехать. Разве ты не видишь, что все собираются играть?
— Вижу, разумеется! Здесь что же, игорный дом?
— Если бы я не звал, что ты прибыл из Индии, то решил бы, что ты свалился сюда из Патагонии. Дворец аристократа — все-таки не притон. Просто здесь следуют традициям королевского двора! Тебе ведь известно, что их в городе стараются соблюдать как можно строже..
Незаметным жестом Тремэн указал на соседний столик, где четыре человека собирались играть в вист. Двое из них достали из карманов кошельки.
— В чем же отличие, коль скоро играют на деньги? Впрочем, все равно я недолюбливаю игру. Слишком хорошо знаю, к чему это может привести…
— Совершенно согласен. Однако если ты хочешь улучшить приятное впечатление, которое произвел сегодня вечером, очень рекомендую галантно проиграть несколько луидоров, но не показывай вида, что это имеет для тебя значение. Обещаю, что вслед за этим я отвезу тебя в гостиницу, и мы обо всем поговорим!
— Как пожелаешь!
Гийом машинально отвернулся и взглянул на двух девушек. Мадемуазель де Монтандр усадила свою подругу в глубокое кресло, а сама устроилась на стульчике у камина, по-прежнему не выпуская ее рук из своих. Наконец он мог подробно разглядеть дочь Рауля де Нервиля, предполагая найти в ней сходство с отцом. Но она почти не была на него похожа. Не обладая особой красотой, она была весьма интересна: чудесный лоб, казавшийся для женщины слишком высоким; густые черные волосы, собранные без всякого кокетства; рот с более полными, чем у отца, приятными губами, правда, несколько неловкий, но все же довольно милый. Замечательны были серые глаза, но они, не зная покоя, как у встревоженного зверя, беспрестанно двигались под закругленной бахромой ресниц. Она была довольно высока, тонка, почти худа, с девичьей грудью, скрытой под декольте монашеского платья, освеженного кружевом, которое уступало в белизне ее бледной нежной коже. Во всем ее облике было что-то изголодавшееся… Но несмотря на удрученную позу, в девушке совершенно не чувствовалось вялости. Скорее напротив, в ней угадывалась глубоко затаившаяся энергия. Рядом с цветущей в своем блистательном наряде пухлой подругой Агнес де Нервиль выглядела так, словно принадлежала к другому миру.
— Настоящая дикая кошка! — заключил Тремэн, которого влекло к женщинам стройным, но не таким агрессивным.
Феликс вывел его из задумчивости.
— О чем ты мечтаешь? Наша хозяйка уже дважды делала нам знаки. Клянусь, ты, кажется, увлекся этой юной приставучкой в зеленом платье? И что ты в ней нашел?
— Ну… некоторое очарование. В ней много свежести, веселья, и она приветлива. Не говоря уже о том, что она вовсе не дурна. Она мне напоминает букет цветов, перевязанный лентой…
— Тьфу ты! Что за увлечение? Да ты влюблен?
— Я? Вовсе нет. Зато на твоем месте я потрудился бы заинтересоваться ею поближе.
— Ты шутишь, что ли? Такой болтушкой?.. Черт меня побери, если я когда-нибудь…
— Полно, полно! Не клянись, сын мой! И последуй моему совету. Это в твоих интересах.
— Да почему же, наконец?
— Потому что она только что мне призналась, что ты — ее избранник и что она решила, что замуж выйдет только за тебя!.. А теперь пошли! Побросаем немного золота на ветер!
Было похоже, что в Валони твердо усвоили версальские привычки, так как помимо несколько компаний, игравших в вист, за самым просторным столом собирались любители более острых ощущений и играли в фараон, где основное значение имеет азарт. Все знали, что король Людовик XVI терпеть не мог эту игру и запретил ее во дворце, но что королева увлекалась ею в своем замке Трианон, прекрасно зная, что нарушает его волю. Все, кто желал следовать моде, не колеблясь выбирали между королевскими особами, между мудростью и безумием. Правда, ставки в доме Меснильдо были весьма скромны. Одно из возможных оправданий…
К своему удивлению, Тремэн увидел, как господин де Нервиль усаживается на место «банкира», в то время как другие согласились на роль «понтеров». Среди них был глубокий старик, похожий на оживший портрет в древнем парике, одетый в роскошное платье из переливающегося, с золотистым глянцем шелка, с морщинистыми руками, наполовину упрятанными в кольца и малинские (Малин — город в Бельгии, славится своими кружевами. — Прим, перев.) кружева его манжет. Он устраивался с блаженной улыбкой, обнажавшей редкие испорченные зубы, никак не желавшие расстаться со своим хозяином. С длинного, покрасневшего от слишком частых возлияний носа регулярно свешивалась прозрачная капля, которую он поспешно смахивал кружевным платком, благоухающим мускусом и вербеной.
Стоя в нескольких шагах от стола, за который он только что с учтивым жестом отказался присесть, Гийом зачарованно глядел на старика и решил тихонько спросить о нем у Феликса.
— Это что за древность?
— Если не ошибаюсь, барон д'Уазкур. И впрямь древность, как ты говоришь, ведь ему больше восьмидесяти, но весьма богат…
— И оттого Нервиль так рассыпается в любезностях? Молодые люди, судя по всему, прекрасно понимали друг друга, смеялись и шутили, не забывая при этом почаще чокаться бокалами с шампанским. Партия началась, и удача сразу же улыбнулась графу. Карты слушались его пальцев с какой-то особой грацией, и фортуна явно отворачивалась от барона, но его веселое настроение ничуть не портилось. Банкир придвинул к себе несколько луидоров, после чего взглянул на двух друзей.
— Ну что, господа индусы, попытаете счастья? Или вы вернулись из Голконды с пустыми карманами?
Вместо ответа Гийом бросил на стол несколько монет, проиграл их и глазом не моргнув, бросил еще и на сей раз выиграл, но не потрудился забрать деньги.
— Так что же, — проговорил Нервиль, придвигая к нему, золото, — о чем вы задумались? Это ваше…
— Такой мизер?.. Я думаю, бедняки госпожи дю Меснильдо будут счастливы получить мелочь…
— Мелочь?..
С нескрываемым изумлением Нервиль заглянул в узкое, словно вырезанное из старого дерева лицо и, наконец, улыбнулся.
— С вами приятно играть, господин индус! Если пожелаете сыграть партию в более… узком кругу, дайте мне знать…
Тем временем его нетерпеливые пальцы уже тянулись к сверкающей горстке монет, но на нее быстро легла крупная, энергичная рука Гийома…
— Я сказал, для бедных, граф! Вы едва ли к ним отнесетесь…
Он проворно собрал монеты и с глубоким поклоном вручил их приближавшейся хозяйке дома. Она ответила ему благодарной улыбкой.
— Вы очень рискуете, господин Тремэн. Некоторые из наших милосердных душ могут поддаться искушению и постучат к вам в дверь!
— Если они явятся с вашего позволения, сударыня, они могут быть уверены в том, что я их не разочарую. А теперь могу я просить вашего разрешения удалиться?
— Как, уже? — проговорила она с недовольной кокетливой гримасой. — Вам наскучило наше общество?
Наклоняясь над протянутой рукой в бриллиантах, он прошептал:
— Надеюсь, вы так не считаете? Если бы, кроме вас, тут никого не было, я так задержался бы, что вам, пришлось бы меня прогонять…
В ответ на смелый взгляд, с которым он произнес последние слова, Жанна неторопливо улыбнулась:
— Быть может, мне и придет в голову фантазия отважиться на подобное приключение! Вы всегда будете весьма желанным гостем. Мой кузен Феликс вами слишком дорожит, чтобы мы не стали большими друзьями. Вы собираетесь поселиться в Валони?
— Если не в городе, то наверняка в провинции. Я — человек моря и хотел бы приобрести имение, откуда смог бы им любоваться…
— Как бы там ни было; мы еще увидимся, только не уходите, не попрощавшись с маркизой д'Аркур! Иначе вы рискуете ее разочаровать. Было бы обидно…
Часом позже, усевшись друг против друга в маленькой гостиной, задернув занавески и закрыв ставни, Гийом и Феликс закутались в удобные халаты из толстого шелка и, подставив ноги к горячему камину, попивали крепкий грог, отогреваясь после ливня, под который они угодили, выйдя их отеля Меснильдо, и который промочил их до нитки, пока они не добрались до гостиницы «Гран Тюрк». Гийом посвящал своего друга в неизвестные ему эпизоды своей жизни. Феликс слушал молча, довольствуясь короткими замечаниями по поводу некоторых моментов. Например, когда речь зашла о предательстве Ришара и вынужденном отъезде из Квебека:
— Как же случилось, что ты за столько лет ни разу там не побывал? Ведь у тебя были и средства, и возможность снарядить любой корабль?
— Я часто об этом думал, но, когда я попросил у Компании разрешение на плавание в Китайском море, отец Валет поставил одно условие: пока он жив, я никогда не попытаюсь вернуться в Канаду. Он говорил, что там я могу лишь потерять свою душу и что право мести мне не принадлежит. К тому же я уверен, что Конока об этом позаботился… Он был человеком, на которого можно положиться…
— Ты любил эту страну?
— Бесконечно, и всегда, наверное, буду сожалеть о ней. Только вот никогда больше она не станет моей Канадой. Там англичане, и они никогда не смогут уважать обычай завоеванной страны, да еще эти проклятые американцы — они все сделали для того, чтобы нас выставить, а сами добивались поддержки короля Франции, чтобы освободиться от своих британских друзей! Какая гнусность!..
Несмотря на дружбу с Феликсом, Гийом не стал рассказывать о нежном призраке Милашки-Мари. Она была потайным уголком его души, незаконченной поэмой детства, первым даром сердца, которым невозможно поделиться. Именно из-за нее таким жестоким показалось ему обещание, которого от него потребовал приемный отец. Однако с течением времени он стал относится к этому с некоторым фатализмом. Где бы она ни находилась, Милашка-Мари стала женщиной, наверняка чьей-то женой. Возможно, матерью, наверняка забывшей спутника раннего детства и даже не помышлявшей о том, что ее образ запечатлелся в душе тридцатипятилетнего мужчины, который из-за него никак не мог решиться взять в жены другую женщину.
Одному Богу известно, каких только обворожительных девушек он не встречал! В некоторых он влюблялся, по крайней мере, ему так казалось. Но ненадолго, и это приводило в отчаяние Жана Валета: ему так хотелось наполнить свой маленький дворец детскими криками и топотом.
И ему Гийом никогда не рассказывал о своем тайном идоле, поскольку считал, что тот его не поймет. Но Валет подозревал о его существовании. Однажды, за несколько недель до смерти приемного отца он услышал, как тот проговорил:
— Все люди меняются, Гийом, но мы имеем счастье дольше сохранять молодость, чем женщины.
— Почему вы так говорите, отец?
— Потому что я часто спрашивал себя, не скрывается ли за твоим желанием вернуться в Канаду какое-то лицо. И я содрогаюсь при мысли, что ты захочешь его увидеть, когда меня не станет. Тебя наверняка ждет тяжкое разочарование, но нет ничего хуже обезображенной мечты. Лучше пусть твоя останется такой, какая есть…
Гийом возобновил свой рассказ, приступая к наиболее трудной его части. Феликс мало что знал об отъезде из Сен-Васт, кроме гибели Матильды и того, что Жан Валет усыновил мальчика. Ему были совершенно неизвестны обстоятельства. Гийому впервые приходилось рассказывать о себе, и он испытывал интересное чувство: драма, пережитая его матерью, Альбеном Периго и им самим, приобрела странные оттенки романа, так что он даже начинал сомневаться в том, что ему поверят…
Вскоре он успокоился; Варанвиль не ставил его слова под сомнение. Напротив, по мере повествования лицо его все мрачнело, и когда Тремэн окончил и встал, чтобы набить свою длинную глиняную трубку из голландского фаянса, он помолчал, потягивая из стакана. Наконец, спросил:
— Что ты собираешься сделать? Убить его?
— Ты видишь другое решение? А что бы ты сделал на моем месте?
— То же самое, — согласился молодой человек. — Если бы, конечно, был уверен…
— Уверенность у меня есть. Все, что я слышал, да и последовательность фактов…
— Не являются ни малейшим доказательством его вины. Можешь ты поклясться, не боясь ошибиться, что человеком, нападавшим на тебя и убийцей твоей матери, был Рауль де Нервиль?
— Естественно! Кому другому понадобилось бы убрать маму, единственную свидетельницу убийства Симон?
— Гийом! — воскликнул Феликс с ноткой упрека, — я уверен, что ты прав, и если я защищаю безнадежное дело, то лишь ради того, чтобы избавить тебя от крупных неприятностей. Было темно, ты видел лишь фигуру человека и не мог различить его черты…
— Я не единственный человек, уверенный в том, что Альбен Периго расплатился за преступление, которого не совершал. Да одна только забота графа о своем управляющем о многом говорит…
— Ты нездешний. И не можешь знать, до какой степени узы между владельцами замков и людьми, которые им служат, могут быть прочными, а подчас и дружескими, или уж, во всяком случае, строиться на некотором уважении.
— Моя мать знала, кто убийца, и потому была убита! Я тоже был бы мертв, если бы не отец Валет…
— Все, что ты говоришь, верно. Все, или почти все, свидетели исчезли. А те немногие, что остались, никогда не согласятся дать показания из страха преследований. Даже оставшиеся у тебя родственники! Нервиль почти что разорен, однако он по-прежнему крупный вельможа, и наверняка у него остались преданные ему люди…
— Когда я его пристрелю, кто останется ему верен?
— Его дочь, почему бы и нет? Она его наследница, и ты ей будешь не нужен. В крайнем случае ты, возможно, ее избавишь… но ведь нам ничего не известно об их отношениях…
— Я могу вызвать его на дуэль? Со шпагой или пистолетом в руках я наверняка его убью.
— Он будет в этом так же уверен и не согласится. Да его никто и не станет упрекать: ты простолюдин, а его предки сражались вместе с Танкредом, с Боэмоном…
Тремэн вскочил, побежал в свою комнату и принес записку, которую Жан Валет нашел в еще теплой руке Матильды.
— Тогда скажи, кто написал эти несколько слов? Уж по крайней мере кто-нибудь, кто умеет пользоваться пером, а большинство крестьян неграмотны. Лишь убийца мог написать это.
— Бесспорно, но тут нет подписи, и у тебя нет никакой бумаги с почерком графа.
В бешенстве Тремэн сунул записку в карман и бросился в кресло с такой силой, что дерево застонало.
— Прекрасно! Что же ты мне посоветуешь?
— Терпеть! У тебя есть время, и было бы глупо наброситься на Нервиля и уничтожить его тем или иным способом.
— Ждать? — проговорил Гийом с горечью. — Ты находишь, что двадцати пяти лет недостаточно?
— Это много, согласен, но будь честен по отношению к самому себе. Ты вернулся сюда для того, чтобы вновь утвердить свое имя, свой род и тем самым воздать должное памяти твоей матери. Я ошибаюсь?
— Нет. Это действительно так!
— В то же время ты не был уверен в том, что застанешь Рауля де Нервиля живым. Почему же тебе не вернуться к первому плану и не предоставить времени и обстоятельствам завершить дело? Господин де Сюфран любил повторять китайскую поговорку, которую Бог знает от кого услышал: «Если будешь долго сидеть на берегу реки, то однажды увидишь, как по ней проплывет тело твоего врага».
— Мне нравится эта поговорка. Беда в том, что я вряд ли отношусь к тем, кто умеет ждать, сидя на берегу реки. Мой принцип: никто о тебе не позаботится лучше, чем ты сам….
Феликс пожал плечами, принес из кладовой графин с ромом и налил глоток своему другу.
— Вопрос в том, как ты собираешься распорядиться своим будущим. Если тебя устраивает виселица или каторга, тогда можешь без страха казнить несчастного. Но если ты рассчитываешь на то, чтобы твое имя однажды стало одним из лучших имен на земле Нормандии, которая, поверь, стоит того, чтобы ей посвятить несколько лет ради лучшей жизни и ради того, чтобы потомки Тремэна, твои дети, стали ей опорой, то прислушайся к моему совету! Ты вернулся с целым состоянием: тебе принадлежит мир! Нужно иногда уметь заглядывать не только в свое прошлое. И я тебе в этом помогу.
Насмешливая искорка оживила глаза Тремэна, который тихонько похлопал в ладоши.
— Какой талант! И чего ты не выбрал парламент, вместо того чтобы поступать на службу в королевский флот? Давно бы уже разбогател… Да, кстати, а ты?
— Что, я?
— Как ты распорядишься своим будущим, если говорить твоими же словами?
Феликс зевнул, посмаковал из своего стакана, словно кот из миски со сметаной, и широко улыбнулся.
— Стану обрабатывать землю, скорее всего! Варанвиль дожидается меня со дня смерти отца и требует, чтобы им как следует занялись. А еще я хотел бы обзавестись семьей. Увы, мне что-то не попадается достойных девушек, которых мое очарование заставило бы раскладывать белье, заниматься готовкой, перекрашивать стены в старых гостиных и шить себе платья. Или помогать мне в деревенских занятиях…
Гийом рассмеялся, встал и положил руки на плечи друга.
— Совет за совет, и уж если мы заговорили о земледелии, отчего бы тебе не заняться разведением латука? Я тут видел одно милое растение, к тому же богатое, живучее и благородное, которое с радостью пустило бы корни в твой грунт…
— С тобой никогда невозможно говорить серьезно! — проворчал Феликс. — Лучше пойдем спать! Завтра повезу тебя к себе. Ты увидишь, что прежде, чем подарить моему дому хозяйку, надо сперва сделать его похожим на замок…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ix

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава xГлава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Путешественник - Бенцони Жюльетта



Главный герой подлец, Агнес конечно тоже хороша, семь месяцев не подпускать к себе мужа. Но Гийом показал истинное лицо мужчин...
Путешественник - Бенцони ЖюльеттаМилена
26.08.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100