Читать онлайн Путешественник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.12 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Путешественник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Путешественник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Путешественник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV
ВОЛЧЬЯ ЗАВОДЬ

Порывистый ноябрьский ветер грозил каждую минуту опрокинуть повозку. С тяжелого, свинцового неба сеял мелкий ледяной дождь, окутывая окрестности пеленой, ставшей и вовсе непроницаемой, когда поехали лесом. После Валони узкая дорога пошла вниз, за редким подъемом вновь спускалась, будто погружаясь все глубже и глубже…
Сидя на козлах между матерью и торговцем устрицами, Гийом пытался согреться. Несмотря на плотный плащ с капюшоном, шерстяную шапочку, которую он надвинул на самые глаза, и толстые перчатки (бесценные подарки добрейшей мадам Дюбуа), он чувствовал как мало-помалу коченеет и с завистью смотрел на закутанного в овчину кучера. На Матильде была длинная накидка, которую она прихватила из Квебека, под ней — одежда из добротного сукна (тоже память о хозяйке дома в Сен-Мало), так что, судя по всему, она не страдала от холода. Не замечая дождя, хлеставшего ее по щекам, она совершенно выпрямилась, будто старалась разглядеть что-то далеко впереди, за ушами крупной пегой лошади. Глаза ее блестели от радости, которую ей все труднее было скрывать, но сын едва ли мог ее разделить.
Правда, морское путешествие несколько успокоило его рану. Благодаря дувшему почти без перерыва норд-весту и вопреки довольно ощутимому шторму недалеко от Уэсана океан удалось пересечь за три недели. Довольно быстро, и даже чересчур — так показалось юному путешественнику, которого ни качка, ни большие волны не заставили даже побледнеть, в то время как у его попутчиков, особенно у Матильды, лица от всех испытаний становились зелеными. Невзирая на неудобства, запахи и скудную кормежку, он чувствовал себя на корабле как дома, а экипаж и солдаты относились к нему по-дружески. Надеясь в душе на невероятное событие, которое заставило бы «Элизу» повернуть назад в Квебек, он желал, чтобы путешествие продлилось несколько месяцев, как, впрочем, это иногда и случалось. Увы, Гийому пришлось смириться с реальностью: 17 октября флейт судовладельца Дюбуа вошел в бухту Сен-Мало и пришвартовался к пристани Сен-Луи.
От разочарования не осталось и следа: старый город корсаров, окруженный надменными укреплениями с возвышающимися над ними изящными слуховыми окнами под высокими черепичными крышами, откуда кто-то словно подглядывал за всем, что происходит в порту, с первого взгляда поразил воображение Гийома — от него веяло могуществом и богатством. Жерла пушек были во все стороны нацелены из этого удивительного города, во время прилива превращавшегося в остров. Причал, куда возвращавшиеся из Квебека ступили нетвердой ногой, ломился от разных товаром бочонки с вином из Испании и Португалии, глиняные кувшины с растительным маслом, тюки с пряностями и даже груз индиго, который портовые рабочие сносили с большого корабля, только что прибывшего из Санта-Доминго. Стоял прекрасный осенний вечер: лучи заходящего солнца усиливали все краски и запахи, отчего мальчику показалось, что он сошел на берег какой-то волшебной страны.
Как и любой житель Новой Франции, он знал, что первооткрыватель Жак Картье был родом из Сен-Мало и что город этот был в некотором смысле матерью канадских городов. Однако очарование Гийома было на миг прервано горьким замечанием Матильды:
— Посмотри, Гийом, на все это богатство, на это изобилие!.. Неужели эти люди не могли нам немного помочь, избавить нас от голодной смерти, а ведь мы на них так надеялись!
— Мы будем жить далеко отсюда?
— Да. Тем лучше! В наших краях люди в роскоши не купаются, но зато они благороднее…
Однако прием, оказанный Бенжаменом Дюбуа и его супругой, несколько смягчил обиду молодой женщины. Письмо Бугенвиля возымело чудесное действие, так что в красивом гранитном доме, построенном в начале века недалеко от Больших ворот, да и во владении на берегу реки Ранс обоих беженцев принимали как родственников. Измученная путешествием, Матильда смогла отдохнуть и набраться сил. А Гийом, который, несмотря на лишения, умудрился еще подрасти, распускался словно цветок под лучами солнца в шумной и веселой атмосфере Сен-Мало, где большую часть времени он проводил в порту, слушая рассказы моряков, от которых веяло всеми ароматами далеких островов, Индии, Африки. Или же часами наблюдал за тем, как море то расширяло, то делало более узкой тонкую пуповину — Сийон, — эту якорную цепь, державшую город на приколе у земли Бретани. Гийом был зачарован игрой волн, и ему иногда казалось, что он видит, как рвется связь и каменный корабль выходит в открытое море, направляясь к великим южным океанам.
Увлечение его была столь явным, что, когда Матильда заговорила о скором отъезде в Котантен, господин Дюбуа предложил оставить сына ему, чтобы он научил его морскому делу, поскольку был уверен, что сделает из него капитана или даже судовладельца. Она отказалась.
— Раз он не может оставаться канадцем, пусть будет нормандцем, как его предки. Здесь вы все бретонцы…
— Не все! Один мой коллега и друг, Шарль Сюркуф де Мэзонев, родом из окрестностей Картере, в Котантене.
— Быть может, но при мысли расстаться с ним…
— Зачем разлучаться? Вы могли бы остаться здесь! Жена с вами подружилась, дом большой, а меня часто не бывает…
Матильда сжала губы — она так всегда делала, когда настаивала на своем.
— Очень любезно с вашей стороны, но мне нужно вернуться домой. Видите ли, я только об этом и думаю со дня смерти моего дорогого мужа. Кроме Гийома, у меня никого нет. Поймите, я хотела бы, чтобы он оставался со мной как можно дольше!
— Я понимаю, но получится ли? Мальчик — прирожденный моряк. Поверьте, я знаю в этом толк и не думаю, что вам удастся его долго удерживать…
— В Сен-Васт море нас окружает почти так же, как здесь. Гийом им насытится…
Бенжамен Дюбуа опустил флаг, но не сдался окончательно:
— Ладно, увозите его! Но мое предложение остается в силе. Если призвание вашего сына проявится — а я в этом Уверен, — вы мне его пришлете. Тогда посмотрим, как с ним быть.
Матильда несколько поспешила проститься, и теперь надо было ехать. Чтобы поменьше колесить, решено было Добраться морем до Гранвиля, так как стояла хорошая прохладная погода. Доехав оттуда до Кутанса, они пересели на дилижанс, который через Лесэ, ла Э-дю-Пюи и Сен-Совер-ле-Виконт довез их до Валони — этот красивый и богатый город с многочисленными дворянскими резиденциями и изящными монастырями прозвали «малым Версалем». Там, к великому сожалению Матильды, пришлось заночевать в скромной гостинице. Она негодовала от того, что не могла в тот же вечер добраться до дома, и, если бы погода резко не испортилась, была готова преодолеть оставшиеся четыре лье пешком.
Гийому путешествие показалось скучным, да и страна приводила в уныние. Они пересекали мрачные песчаные равнины, сине-зеленые болота, над которыми в тоске плакало небо, деревни с покрытыми соломой крышами, над которыми возвышались то шпиль церкви, то квадратная, либо зубчатая колокольня, — хмурые пустынные места, сменившиеся, наконец, глухими лесами, подступавшими к дороге черной непроницаемой стеной. Море исчезло из виду. Напрасно Матильда повторяла, что оно вновь скоро покажется — Гийом не мог поверить, что оно предстанет перед ним еще более прекрасным, чем он его видел до сих пор. Под бесконечным, пронизывающим душу дождем Гийом уже не верил, что когда-нибудь увидит морскую даль.
Продавец устриц — именно для них предназначалась его повозка — был молчалив, хотя и кидал на путешественников полные любопытства взгляды. В Нормандии люди не очень-то разговорчивы: если задаешь слишком много вопросов, можешь показаться невоспитанным. В начале пути посмотрев на Матильду, он лишь спросил:
— Не дочь ли вы солевара Матье Амеля?
— Да, действительно!
— Та, что уехала к дикарям и вышла замуж?
— За десять лет люди мало меняются, и вы сразу меня узнали, Селестен Кло. К чему же вопросы?
— Чтобы быть уверенным! Что бы вы ни говорили, за десять лет человек меняется. А малыш кто такой?
— Мой сын, Гийом Тремэн. Его отец умер, дом наш сгорел. И вот мы возвращаемся на родину.
— Увидите, что многое изменилось…
Вместо продолжения он лишь прищелкнул языком, обращаясь к лошади. Но умолк он ненадолго, ведь надо было как-то скоротать время в пути. Поэтому вскоре Селестен Кло вновь заговорил:
— В ваших краях, кажется, воюют?
— Да. Англичане заняли Квебек, и нас выгнали. А поскольку люди из этих мест нам не помогли…
— Англичане? Тьфу!.. Дурные люди!
Длинный плевок, мастерски отправленный точно в центр лужи, выразил ту меру презрения, с которым разносчик устриц относился к британской нации. Подумав немного, он бросил:
— А с какой стати было вам помогать? Будто нам делать нечего! Надо вам сказать, что в прошлом году англичане и здесь побывали…
— Англичане приходили сюда?
— Не совсем. Тем, кто живет в Шербурге, пришлось с ними столкнуться… И это было малоприятно!
— Да как же так? В городе есть пушки, редуты, он хорошо защищен!
— В том-то и дело! Редуты да батареи на каждом шагу. Только вот они не стали атаковать в лоб. Сперва высадились в Урвиле и подошли с суши. Шербург не смог себя защитить. Да еще тот, кто держал город с моря, не нашел ничего лучшего, как отступить, сметая защитников на своем пути… Умник…
— Не умник, а предатель! — возмущенно воскликнул Гийом. — Нас тоже предали. А что… они все еще там?
— Да что ты, малыш! Пробыли с неделю: вошли в город восьмого августа, а ушли семнадцатого. Но что они натворили! Мало того, что им выложили пятьдесят тысяч фунтов; они дома все разграбили, сняли все колокола в аббатстве и с церкви Троицы… кроме одного — кюре удалось его спасти.
— Это ужасно! — прошептала напуганная Матильда.
— Если бы только это! Они сожгли стоявшие в порту корабли. Разбили то, что имеет отношение к навигации, и в довершение взорвали все, что король приказал построить: для оборудования порта: дамбы, большой шлюз, разводной мост, причалы. Все взлетело на воздух!..
— Да они просто бандиты! — воскликнул Гийом. — Когда я вырасту, они у меня попляшут! Клянусь!
— Довольно, Гийом! — оборвала его мать. — О таких вещах нельзя говорить вслух!
— Можно, если о них думают. И я буду верен клятве. Пока буду жив!.. Скажите, месье Кло, зачем же англичане приходили в Шербург, если они там не остались?
— Чтобы остаться, им потребовалась бы оккупационная армия. И потом они просто хотели разрушить построенные королем сооружения, благодаря которым Шербург наконец превратился в настоящий порт для кораблей хоть немного крупнее, чем рыбачьи лодки. Двадцать лет труда! Вот ведь ужас!.. Слушайте, а вы случайно не из Акадии?
— Нет, — ответила Матильда. — Мы из Квебека. Акадия тоже в Канаде, но довольно далеко от нас. Еще несколько лет назад англичане захватили ее и выселили оттуда всех жителей…
Селестен опять сплюнул и похлопал рука об руку, пытаясь их согреть.
— По-моему, эти собаки-краснокафтанники еще не все вернули, потому что в январе они тут выбросили на берег человек с тысячу бедных людей, полумертвых от болезней и нищеты, да еще в Шербурге, где есть было нечего, да еще после случившегося несчастья выдалась особенно суровая зима…
— Акадийцы? Здесь рядом? — обрадовался Гийом. — Вы слышите, мама? Есть друзья, может быть, двоюродные братья дядюшки Адама… Нам нужно будет с ними встретиться…
— Успокойся, Гийом! Нам следует позаботиться о нашем собственном будущем. Позже, конечно, попробуем к ним съездить, — рассеянно добавила Матильда, думая о другом…
— Тем более что вам, пожалуй, не легко будет их разыскать! Добрая половина померла, едва приехав. Другие перебиваются как могут…
— Значит, для них тоже ничего не сделали? — промолвила Матильда с горечью.
— Когда у самого ничего нет, много ли отдашь? — строго поправил Селестен. — Жителей Шербурга не в чем упрекнуть! Они вели себя по-христиански и поделились с беднягами всем, чем могли… Нехорошо так судить! Тем более что по вашему виду не скажешь, что вы в таком же положении, как несчастные акадийцы.
На сей раз Матильда не стала возражать. Она знала, что жена Селестена — страшная болтунья, и не желала больше откровенничать. Гийому тоже больше не хотелось разговаривать, и, прижавшись к матери, он постарался уснуть. Прямая, однообразная дорога представлялась ему бесконечной. И все меньше ему хотелось увидеть то, что их ожидало в конце пути.
Однако от вырвавшегося у матери восклицания он открыл глаза, и ему показалось, что он грезит. Повозка поднялась на последнюю возвышенность, стоявшие плотной стеной деревья неожиданно расступились, и открылся необъятный вид на море: ненадолго очистившееся от серых влажных лохмотьев небо придавало ему перламутровый оттенок. Дорога пошла вниз, будто спешила погрузиться в эту отливающую жемчугом бездну, у края которой вытянулся городок. На фоне моря и неба, слившихся воедино в мерцающем свете, ненадолго выступили мачты кораблей и позолоченные конусы сторожевых башен. Потом все исчезло. Порыв ветра грубо надвинул огромное серое облако, словно хозяйка, перекинувшая через веревку мокрое одеяло. Волшебный пейзаж исчез.
— Ты видел, Гийом? — ликовала Матильда, не скрывавшая больше своей радости. — Ты видел, какая красота?
Утверждать обратное означало бы кривить душой, но мальчик не успел ничего сказать, так как спутник вновь заговорил:
— А где мне вас высадить? У солеварни?
— Конечно. Мы, естественно, пойдем к отцу.
— Его нет в живых, мэтра Матье…
— Я знаю. Квебек отсюда далеко, но мы все же получал довольно регулярные известия. Мой брат, надеюсь, примет нас…
— Его тоже нет! Со дня Святого Михаила!..
Матильда побледнела и посмотрела на соседа с выражением ужаса. Он объявил ей новость так же бесстрастно, как мог бы сообщить, почем были устрицы на последнем базаре.
— Что произошло? — спросила она.
Человек пожал плечами, и голова его словно зарылась в овчину.
— Грибы! Огюст их слишком любил! Набрал их недалеко отсюда со своим сыном. Так вот неудачно вышло…
— Отравился грибами? — вскричала Матильда, давая выход своему горю. — Это невозможно! Огюст разбирался в них так же хорошо, как доктор Тостен.
— Я говорю, что знаю. Конечно, это большое горе, но я всегда думал, что пища эта не лучшая из того, что дал нам Господь. Надо остерегаться, а Огюст, в общем, не придавал этому значения.
— А другим ничего не было?
— Вроде бы Симона немного приболела, но, надо думать, она меньше съела. А малышам хоть бы что!
Матильда закрыла глаза, пытаясь совладать с собой. Она очень любила старшего брата, который всегда был добрым и ласковым, пока не зашла речь о браке с человеком из-за океана. Бог свидетель — она рассчитывала на него тогда, надеясь, что он защитит, помешает отцу отправить ее в Канаду, но, как ни странно, Огюст сделал все наоборот, так что Матильде пришлось противостоять воле обоих мужчин. Ей даже показалось, что и отец, и сын желали ее скорейшего отъезда, и никогда она так и не поняла, почему перед самым отъездом, горячо прижав ее к себе, брат шепнул ей на ухо: «Знаю, что ты разочарована, но когда-нибудь ты поймешь, что мы согласились расстаться с тобой только ради твоего блага…»
Расспрашивать было некогда. Матильде оставалось довольствоваться этим слабым утешением. Ответа она не нашла, а теперь и вовсе не от кого было его ждать. Поразмыслив, Матильда пришла к выводу, что речь шла об очень простой вещи — все объяснялось положением того, за которого ее выдавали замуж, ведь стать женой врача, человека обеспеченного, в глазах родственников сулило счастье. Тем более что доктор не просил приданого, и поэтому наследство мэтра солевара в целости и сохранности переходило Огюсту: в то время он собирался жениться на дочери пекаря из Барфлера, в которую влюбился на ярмарке в Кетеу.
Свадьбу брата сыграли примерно через полгода после того, как Матильда вышла за доктора в Квебеке, и тогда она даже была рада, что не присутствовала на ней. Не то чтобы Симона Амет ей не нравилась — она была с ней едва знакома. Просто между ними не было той симпатии, которая притягивает одну девушку к другой, такой же молодой. Тогда это не имело значения; главное, чтобы Огюст был счастлив, и письмо, которое он прислал, было тому подтверждением.
Лишь теперь, по мере того как поворачивались колеса повозки, Матильда чувствовала, как незаметно угасал ее восторг, вернуться к брату и неожиданно свалиться на голову его жене, почти для нее чужой, — далеко не одно и то же. Правда, существовала давняя традиция гостеприимства, уважаемая по всей Нормандии, и прием ей был обеспечен, но это совсем другое дело.
И еще она думала о брате. Боль утраты сжимала ей сердце. Святой Михаил — это 29 сентября; значит, все произошло совсем недавно, когда они с Гийомом еще плыли на корабле… Что ожидает ее в доме, который раньше был ей родным?
Внезапная молчаливость матери, ее бледность беспокоили Гийома; его мучил вопрос, что они собираются делать в этой стране, где ничего или почти ничего не осталось от их семьи. Он вдруг схватил ее за плечо.
— Вернемся в Сен-Мало, мама. Там у нас есть друзья!
— В Сен-Васт у твоей матери тоже есть друзья, мальчик, — отрезал продавец устриц. — Вполне понятно, что она хочет здесь побывать. Тут, знаешь, все немного родственники. Ей здесь будет привычнее… да и что ей делать среди бретонцев!
Матильда ответила бледной улыбкой. — Он прав, Гийом! Я привезла тебя сюда, чтобы ты смог вновь обрести корни нашей семьи. Вот увидишь, тебе здесь понравится…
Понимая, что делать нечего, мальчик отстал. Запустив руку под куртку, затем под рубашку, он нащупал подаренный Конокой коготь. Гийом привык так делать, когда вдруг чувствовал, что теряет мужество, или просто хотел заплакать. Он еще не знал, что с того момента, когда паруса «Элизы» со скрипом взлетели на мачты, в голове Матильды постоянно крутилось имя Альбена — мужчины, которого она никогда не переставала любить и на встречу с которым так надеялась…
Когда повозка подъехала к порту, опустилась ночь. Из-за плотного, как туман, моросящего дождя нельзя было ничего толком разглядеть. Три-четыре фонаря плясали на ветру, ничего не освещая. Прошли два солдата — голова втянута в плечи, треуголка на носу, — и их силуэты исчезли словно привидения. Огни, правда, светились в редких окнах низких домов, многие из которых были простыми хижинами. За исключением кабачка, где было посветлее, жизнь, казалось, покинула небольшую набережную, рядом с которой едва видневшиеся корабли со скрипом натягивали перлини (некоторые из них привязали к стоявшим тут же пушкам). Сен-Васт был всего лишь небольшим рыбачьим поселком. Море отвоевало у него часть суши, и почти вся земля принадлежала королю, распорядившемуся укрепить Ла Уг и остров Татиу. Всего тут было около двух тысяч душ, которые подчинялись одновременно Королевскому флоту, Фекамскому аббатству и местному кюре.
Проехав через порт, повозка выехала на дорогу, защищенную насыпью из земли и камней, сложенных вдоль залива, где находились соляные рудники. Соль, так же как и устрицы, была основным богатством городка Сен-Васт. Все, что там добывали, делилось пополам между Фекамским аббатством и несколькими частными владельцами. Жители затерянного на краю света порта могли гордиться тем, что употребляли в пищу лишь белую соль (полбуасо (Буасо — старинная мера сыпучих тел, равная 12, 5 литра — Прим, перев.) в год на человека!), которую добывали на двадцати двух рудниках, между поселком и Ридовилем. Оставшуюся соль продавал «приемщик с безменом», удерживавший четверть дохода в пользу короны.
Проехали еще немного, обогнули стену замка и, наконец, достигли края соляных копей, возле которых возвышался дом под красивой сланцевой крышей. Позади него виднелся небольшой сад.
— Вот вы и вернулись! — объявил Селестен. — Теперь я с вами прощаюсь, а то мне тоже хочется поскорее в тепло. Что-то вдруг стало свежо.
И вправду, подул ветер. Он разогнал тучи, но воздух сделался заметно холоднее.
Селестен помог Матильде спуститься, а Гийом уже спрыгнул на землю, с недоверием покосившись на мерцающие в темноте копи. Затем он помог продавцу устриц снять чемоданчик и положить его у двери. Жестом матроны Матильда протянула ему монету, на что человек ответил было отрицательным жестом, но все же положил деньги в карман. После чего решил еще немного постараться для своих пассажиров и постучал в дверь…
— Эй, Симона Амель! К вам приехали.
Не дожидаясь ответа, он вскарабкался на свою тележку, развернул лошадь и растворился в сырой ночи. Некоторое время не было ничего слышно, кроме шума моря, хотя после того, как дядюшка Кло позвал хозяйку, в доме раздался какой-то звук, но потом все стихло. Внутри горел свет, значит, кто-то был дома.
Подождав немного, Матильда постучала сама.
— Откройте, пожалуйста! Это я, Матильда, сестра Огюста…
На сей раз послышался угрюмый голос:
— Кто это?
— Матильда Тремэн, урожденная Амель… Я ваша золовка, Симона, и вернулась из Новой Франции…
На сей раз послышался возглас, однако в нем не было ничего радостного. И опять тишина, от которой терпение путешественницы лопнуло.
— Ну откройте же, наконец! Почему вы не открываете?
Звякнула щеколда. Красный отблеск света изнутри упал на прибывших. Перед ними стояла женщина небольшого роста со светлыми волосами, насколько можно было разглядеть из-под широкого чепца. Возле нее стояли дети, мальчик и девочка, похожие на близнецов: одинакового роста, с одинаковыми золотистыми волосами и глазами цвета голубого фарфора. Они крепко держались за руки.
Женщина могла бы показаться весьма красивой, если бы выражение ее лица было мягче, но в таких же голубых, как у детей, глазах, устремленных на путешественников, странным образом отсутствовало тепло.
— Кто, вы сказали, такая?
— Сестра Огюста. Матильда Тремэн. Это мой сын Гийом.
Через приоткрытую дверь Симона Амель спросила:
— А зачем вы сюда приехали? Новая Франция далеко…
— Но не настолько, чтобы вы не знали о том, что там произошло! Страной завладели англичане, а я, к несчастью, потеряла мужа. И вот я вернулась к брату в надежде, что он нам поможет…
— Смотрите: мы все в трауре! Он покинул нас два месяца назад…
— Я знаю. Селестен Кло, который привез нас из Валони, сказал нам. Мне очень тяжело из-за всего, что произошло, но разве поэтому нас нужно держать на пороге дома, принадлежавшего моему отцу?
— Теперь он мой и моих детей. Что касается вас, то никак не пойму, с какой стати вы вернулись. Разве вы мало причинили зла?
— Я? Зла?.. Но кому?
— Не прикидывайтесь! Вы прекрасно знаете, почему отец отдал вас замуж за того приятеля и отправил к дикарям. Хотя это и не принесло ему удачи, несчастному!
— Да о чем же вы говорите? — воскликнула ошеломленная Матильда, начинавшая терять терпение. — Мы будто говорим на разных языках.
— Может, и так, но я не желаю вас видеть у себя в доме. Я потеряла моего Огюста. Не по вашей вине, согласна, но если люди узнают, что вы находитесь у меня, нам, пожалуй, не легко будет остаться в живых, ни мне, ни моим детям! Так что убирайтесь отсюда!
Матильда понимала все меньше и меньше. По всей видимости, гнев женщины происходил от глубокого, чуть ли не животного страха, который неизвестно отчего передавался путешественнице и делал ее беззащитной. Если она была в деревне столь нежеланным гостем, то почему же Селестен Кло ничего ей не сказал?
— Вы хотите, чтобы мы ушли? — наконец выговорила она с трудом. — Но куда же мы пойдем в такую погоду?
— Это меня не касается. Есть гостиница, прошу вас, уходите!
— У нас, — вставил Гийом, — никогда не отказываются впустить путешественников!..
— У тебя, сорванец, как я погляжу, хорошо язык подвешен! — сказала Симона. — Даже слишком хорошо для твоего возраста. Как бы там ни было, я делаю то, что мне нравится, и не хочу, чтобы вы здесь оставались!
Прежде чем те, кого она прогоняла, успели произнести хоть слово, госпожа Амель уже закрыла дверь. Щелкнул замок, потом повернули ключ, и до них долетел детский голос:
— Это злые люди, мама?
На что мать уверенно отвечала:
— Да, люди, которых лучше не принимать, и я надеюсь, что они уйдут. Но все равно я запрещаю вам рассказывать кому бы то ни было о том, что они приходили! Вы меня поняли?
Бешенство овладело Гийомом. Со всей силы он набросился на дверь и стал колотить по ней кулаками.
— Это вы — злые люди! — крикнул он. — И когда-нибудь об этом пожалеете!
Потом он повернулся к матери — ноги ее подкосились, и она упала на старую каменную тумбу, прислоненную к стене.
— Пойдемте, мама! Здесь нельзя оставаться — слишком холодно!
— Куда же мы пойдем?
— В гостиницу, конечно. Дождь перестал, но дует ветер.
— У нас мало денег, ты знаешь?
— На одну ночь наверняка хватит, а завтра посмотрим. Он был прав, и Матильда это знала. Однако она была не в силах покинуть дом, воспоминание о котором поддерживало ее после смерти мужа. Приехать из такой дали, чтобы тебя выбросили на улицу словно нищенку! Хуже всего было то, что она ничего не могла понять, ведь, сколько она себя помнила, Матильда никогда никому не причинила ни малейшего зла. И вот какая-то Симона обошлась с ней, как с чумной или прокаженной!
Она больше не двигалась, тогда Гийом наклонился и взял ее под руку, пытаясь приподнять. Безуспешно: силы и мужество, казалось, и вовсе покинули ее. Но надо было уходить! На кого она была похожа, сидя прямо на земле перед дверью, которую ей не захотели открыть? Мальчик был в гневе, он злился на скверную женщину, ведь она, увы, приходилась ему еще и теткой, хотел он этого или нет. Ее дом был столь же неприступен, как и высокие башни, очертания которых он заметил еще из порта. Оставив Матильду в изнеможении, он ухватился за одну из ручек сундучка, собираясь потянуть за нее, но он оказался слишком тяжел для девятилетнего ребенка.
— Ну и оставайтесь здесь, на этом камне! — строго заявил он. — Я ухожу. Я не хочу, чтобы нас здесь увидели. Мне было бы стыдно! Завтра мы вернемся в Сен-Мало!
Скрип дерева по застывшей земле отвлек Матильду. Вздохнув, она с трудом поднялась и взялась за ношу. Почувствовав, что она ухватилась за другую ручку, Гийом улыбнулся:
— Мы обязательно найдем, где укрыться! Вам нужно поесть горячего супа… а потом отдохнуть!
Новые интонации сына рассеяли мрак тоски и разочарования, в котором Матильда двигалась словно в дурном сне. Он рассуждал как человек, решивший взять все в свои руки, и от этого ей стало легче: неожиданно она почувствовала себя под защитой покровительственной силы, хотя и ругала себя за минутную слабость.
Они прошли вдоль соляных копей, добрались до деревни и, наконец, достигли улицы Гран-Рю, служившей продолжением дороги из Валони и пересекавшей городок из конца в конец до самого моря. Они уже собирались повернуть за угол, как вдруг Матильда, едва волочившая от усталости ноги, споткнулась о камень и упала на колени, застонав от боли.
Ее неловкое падение напугало Гийома больше, чем недавние слезы: он вдруг осознал, до чего тяжело было страдание матери, и каким неподъемным казался ей маленький чемоданчик, который измученная женщина несла словно крест. Будучи не в силах поставить ее на ноги, мальчик поискал глазами вокруг. Он собирался уже позвать кого-нибудь на помощь, как вдруг из темноты площади показалась женщина в длинной черной накидке и направилась к ним. Гийом вежливо снял шапку:
— О, мадам, помогите мне, пожалуйста! Боюсь, как бы моя мать не заболела…
Матильда по-прежнему стояла на коленях, как будто собиралась тут остаться навсегда. Незнакомка, чье лицо скрывалось под большим капюшоном, посмотрела сначала на худого мальчика с диким и умоляющим взглядом, затем на обессиленную женщину в неясном свете фонаря у соседней таверны.
— Куда это вы идете с вещами?
— В гостиницу. Мать надеялась остановиться у своего брата, там, возле копей, но он недавно умер, а его жена вышвырнула нас вон. Мы издалека…
У женщины вырвался возглас удивления, она наклонилась и откинула прикрывавший ее лицо капюшон.
— Матильда! — выговорила она в крайнем изумлении. — Боже мой, это Матильда! Да что же ты здесь делаешь?.. А ты, мальчик, должно быть, Гийом?
— Да. Вы нас знаете?
— Разве мать никогда не говорила тебе о своей кузине Анн-Мари Леусуа?
— Да, конечно, — согласился Гийом, припоминая.
Анн-Мари действительно была в числе людей, о которых Матильда иногда вспоминала с некоторой тоской. Он знал, что они писали друг другу примерно раз в год, и теперь, заметив добрую улыбку на лице двоюродной сестры, понял, чем объяснялась привязанность Матильды.
— Ее надо увести отсюда, — сказала она. — Похоже, она даже не слышит, что ей говорят. Подожди немного!
Матильда и в самом деле по-прежнему не двигалась. Из ее широко раскрытых глаз медленно текли слезы, и она не слышала ни звука. Анн-Мари поднялась, без колебания зашла в таверну и через минуту вышла в сопровождении двух крепких рыбаков:
— Надо отнести ее ко мне! Надеюсь, она ничего себе не сломала…
— Вам можно доверять, Анн-Мари! — согласился один из мужчин. — Она как нельзя кстати попала к вам в руки. Так это та самая дочь Матье Амеля, что уехала к дикарям?..
Постоянная презрительная ссылка на страну, которую он горячо любил, наконец вывела Гийома из себя.
— Мы не дикари! — возразил он. — А Квебек — город, настоящий, большой… куда более красивый, чем эта затерянная дыра! Сразу видно, что вы ничего о нем не знаете!
Тот, к которому мальчик столь яростно обратился, не обиделся, а, наоборот, засмеялся:
— Уж ты-то, конечно, большой знаток, внучок Матье! У того тоже был противный характер. Ладно, не обижайся, мальчуган!
С этими словами он взвалил Матильду к себе на спину, словно это был мешок с мукой, а его приятель захватил вещи.
— У нее, во всяком случае, все цело! — заметил он, поскольку Матильда никак не стала возражать против такого способа переноски.
Через пять минут добрались до дома. Мадемуазель Леусуа (она была старой девой) жила на улице Помье рядом с кузницей братьев Креспен, в крепком одноэтажном доме, построенном из сланца и им же покрытом, отчего в хорошую погоду он сверкал на солнце многочисленными вкраплениями слюды. У нее тоже был сад: его окружала живая изгородь из терна и тамарина и защищал ров.
Небольшая процессия прошла в просторную комнату с красным мощеным полом. Сильный огонь полыхал в камине под котелком, а возле него, словно часовые, стояли лопатка, щипцы и мехи. Всю заднюю часть комнаты занимала большая кровать под балдахином из ситца, на котором были изображены различные фигуры. Два высоких шкафа, украшенные резьбой в форме букетов роз, с медными замочными скважинами, большой сундук, ларь, длинный стол с плетеными стульями, — все было до блеска начищено и составляло убранство комнаты, дополняемое настенными часами с медным маятником, блестевшим в полутьме словно маленькое солнце.
Когда Анн-Мари с помощью головешки зажгла масло в лампе, Гийом увидел на стене пеструю коллекцию весело расписанных тарелок и заметил два ружья, висящих крест-накрест на колпаке над камином, украшенном медными подсвечниками. Около двери был такой же медный сосуд для воды, а под ним две-три пары сабо.
Матильду уложили на кровать: она дрожала всем телом, а сын крепко держал ее за руку. Анн-Мари, отблагодарив добровольных носильщиков стаканчиком яблочной водки, выдворила их в потемки, после чего предложила то же самое лечение Матильде. Оно пошло ей на пользу: Матильда тотчас вышла из транса, в который была погружена, и, узнав свою двоюродную сестру, упала к ней на руки в безудержных рыданиях. Почувствовав облегчение, Гийом оставил женщин и придвинулся к огню, подставив ему спину и ноги. Вес чемодана все еще жег ему ладони, и это было единственное место во всем теле, где он ощущал тепло. Он весь продрог. И проголодался: поднимавшаяся из котелка струйка пара щекотала ему ноздри, заставив чихнуть несколько раз подряд, и хозяйка тотчас всполошилась.
— Уж не простудился ли ты, мальчик? Сними-ка все эти мокрые тряпки: от тебя дым идет, как из трубы…
В один миг она освободила его от промокшей одежды, развесила ее сушиться на двух стульях, укутала его длинное худое тело в шерстяную шаль, завязав концы, сунула его посиневшие ноги в устланные соломой сабо, усадила его за стол и начала накрывать, не переставая разглядывать своего гостя:
— В кого это у тебя такая красная грива? Прямо как морковка!
— В отца. Вам помочь?
Она тепло улыбнулась, и тотчас засияло ее лицо, лишенное красоты, но отнюдь не характера. Анн-Мари было лет сорок, у нее был крупный нос с горбинкой, как у Людовика XIV, под ним — изогнутый рот с белыми ровными зубами. Она была высокой и крепкой и обладала особым естественным величием, которому ее улыбка или движение нервных рук вдруг придавали неожиданную фацию.
— Нет, — сказала она, — но очень приятно, что ты предложил свою помощь. Сейчас будем ужинать. Сначала я подам твоей матери…
Но Матильда уже вполне пришла в себя, поднялась с кровати и вместе с ними присела к столу.
— Всю дорогу, — прошептала она с извиняющейся улыбкой, — я мечтала об этих минутах: сесть у жаркого огня, среди своих, с миской супа в руках…
— Итак, объясни мне, почему, когда Селестен рассказал тебе о том, что случилось с бедным Огюстом, ты не пришла прямо ко мне? — спросила мадемуазель Леусуа, нарезая хлеб толстыми ломтями.
— В последнем письме, еще в прошлом году, ты сообщила, что собираешься пожить некоторое время в Шербурге и ухаживать там за своим престарелым дядей Себастьеном, чтобы не отправлять его в приют. Когда мы сегодня проезжали мимо, огня в твоем доме не было. Я решила, что ты еще не вернулась.
— Я возвратилась полгода назад, радуясь, что смогла скрасить последние минуты бедного дядюшки. И еще мне было приятно вернуться потому, что ведь здесь я всегда кому-нибудь нужна. А сегодня вечером помогала Мари Валет, она родила мальчика, правда, его отцу едва ли будет приятно об этом узнать: больше двух лет он находится в плавании на корабле Индийской компании…
— Известно, кто отец?
— Один солдат из Ла Уг. Но нам не следовало говорить об этом при мальчике…
По правде, из всего разговора Гийома заинтересовал лишь один момент: кузина лечила людей, как раньше его отец.
— Вы доктор? — спросил он с ноткой уважения в голосе, заставившей Анн-Мари улыбнуться.
— Не совсем, но от моего отца, который был аптекарем — царство ему небесное! — сказала она, быстро перекрестясь, — я многому научилась. Потом, у знатных дам в Валони, где, как надеялся бедный батюшка, я должна была стать настоящей барышней, я научилась другому. Так что ко мне часто заходят за целебным отваром или за советом, а когда доктор Тостен слишком занят, на помощь зовут меня. По-моему, со временем я стала довольно хорошей акушеркой.
— Она умеет почти столько же, сколько умел твой отец, Гийом, разве что ее никогда не просили ампутировать ногу или сделать трепанацию черепа… А почему ты так и не вышла замуж? Ведь я знаю, тебе делали предложения!
— Может, кто-нибудь и позарился бы на мои несколько экю! Достаточно взглянуть в зеркало, чтобы увидеть, что я дурна… нет, не спорь! Мне это известно, и, если хочешь, скажу откровенно: теперь я даже довольна — по крайней мере, живу спокойно.
Немного помолчали, затем Матильда, поколебавшись, затронула, наконец, мучившую ее тему:
— Нам надо все же поговорить о Симоне. Отказавшись впустить нас в наш дом, она кричала, что я причинила немало зла и что она не желает нас видеть…
— Она так сказала?
— Да, и я до сих пор пытаюсь понять, в чем моя вина.
— Ни в чем, можешь спать спокойно… а не следует ли нам отправить мальчика в кровать?
— Нет, — сказал Гийом. — Я не хочу спать, а если вы уложите меня, то я все равно буду подслушивать под дверью.
Вызывающий тон Гийома позабавил мадемуазель Леусуа.
— Ну что ж, по крайней мере, ты откровенен. Тогда оставайся! Ты не услышишь ничего, что заставило бы краснеть твою мать.
Затем она вновь повернулась к молодой женщине:
— Ты помнишь тот день, когда тело маленькой Луизы Симон было обнаружено недалеко от ворот дамбы в зарослях тамарина в Волчьей Заводи?
Лицо Матильды смертельно побледнело. Разве могла она забыть тот весенний вечер, когда руки Альбена в последний раз обнимали ее?
Любовь их с самого начала наталкивалась на серьезные препятствия. Матильда о них все знала, потому что ее друг был от природы человеком слишком открытым, чтобы от нее таиться. Он знал, как нелегко ему будет добиться от своего отца разрешения жениться на дочери солевара, поскольку тот вынашивал более радужные планы.
Никола Периго не принадлежал ни к аристократии, ни к судейскому званию: он был всего лишь управляющим графа де Нервиля, замок которого возвышался на Морсалинских высотах, но обитатели поместья (с тех пор прошло больше ста лет) воздали должное верной службе этого семейства, уступив ему дом и немного земли из собственных владений. К тому же, поскольку мать Альбена вскормила грудью юного виконта Рауля, существовали и новые узы, объединявшие Никола с родом Нервиль (и он ими весьма гордился). Вот почему он надеялся укрепить свое положение, женив Альбена на единственной дочери Мишеля Лезажа, бальи из Морсалина, с которым был в дружбе.
Если бы молодой человек не влюбился в Матильду, он бы не отверг этот план, ведь та, что ему предназначалась, обладала особым девичьим нежным очарованием. Но с тех пор, как в канун Вознесения на процессию в церкви Кетеу собрались жители окрестных сел, он ни о ком не мог думать, кроме Матильды Амель, о ее голубых глазах и о прекрасном свете, которым они озарились при его приближении. Они полюбили друг друга с первого взгляда и даже не пытались помешать своему чувству, так как счастье, которое они ощутили в один и тот же миг, казалось естественным, уготованным и навеки начертанным рукою Бога. Но это не означало, что их семьи воспримут случившееся таким же образом, и поэтому, сердцем чувствуя, что, объявив во всеуслышание о своей любви, они вызовут громы и молнии, молодые люди с обоюдного согласия решили молчать. Однако они слишком любили друг друга, чтобы лишать себя встреч, и виделись украдкой, на закате дня, всегда в разных местах, чтобы не привлекать внимания.
Свидание было коротким: лишь несколько минут побыть вместе, прижавшись друг к другу, произнести нежные слова, попытаться заглянуть в будущее, которое при каждая встрече все более от них ускользало… Им требовалось немало благоразумия, чтобы не дать воли своим объятиям. Альбен обожал Матильду и ни за что на свете не хотел, чтобы на нее обрушился гнев отца, который мог быть страшен.
Однако бесконечно оставаться в таком положении было невозможно. Дважды юноша предлагая бежать, уехать вместе, куда они еще и сами не знали, и, скорее всего, так бы им и пришлось поступить, если бы семья Амель не получила письмо от Гийома Тремэна.
В тот вечер Матильда первая явилась на свидание, назначенное в том месте, где им больше всего нравилось встречаться: в укутанной кустарником бухточке у входа на длинную дамбу, соединявшую Сен-Васт с фортом Ла-Уг. На узкой полоске берега, исчезавшей во время прилива, влюбленным казалось, что они одни на белом свете, укрыты ветвями, а море — их единственный свидетель.
Девушка пробиралась через спасительные заросли, как вдруг услышала стон, или вернее хрип, от которого она застыла на месте, и у нее перехватило дыхание. Она подумала, что Альбен в опасности, и раздвинула густые ветви. От картины, представшей ее глазам в синем сумеречном свете, у нее чуть было не вырвался крик мужчина, склонившись над лежащей у его ног женщиной, душил ее.
Голова жертвы со спадающей прядью светлых волос моталась из стороны в сторону под бешеными толчками убийцы, сжимавшего ей горло. Женщина уже не пыталась оторвать от себя руки, лишавшие ее жизни, и безвольно обмякла словно тряпочная кукла… Убедившись в том, что она мертва, убийца оттащил тело к воде и бросил его там.
Внезапно осознав, что она наедине с опасным незнакомцем — в наступившей темноте было невозможно рассмотреть его лицо, и она заметила лишь сапоги и одежду, похожую на костюм рыбака, — Матильда решила уйти, но поскользнулась на песке, упала навзничь на выступавший из земли корень и от удара потеряла сознание.
Когда она открыла глаза, Альбен держал ее на руках и прикладывал мокрый платок к ее вискам. Ощущение счастья тотчас покинуло ее, как только она вспомнила разыгравшуюся у нее на глазах драму. Обезумев, Матильда выпрямилась, указала пальцем на почерневшую воду и хотела что-то сказать… Но Альбен быстро зажал ей ладонью рот.
— Молчи!.. Ради Бога, ты ничего не видела…
— Но…
— Если ты меня любишь, не спрашивай ни о чем! Скажи только: ты можешь идти?
— Да… кажется…
— Тогда скорее возвращайся домой! Я пойду следом, чтобы быть уверенным, что с тобой ничего не случилось. Потом я приду поговорить с твоим отцом.
Глаза Матильды наполнились ужасом.
— Ты с ума сошел?
— Нет, но на этот раз я должен с ним поговорить!.. И нам некогда спорить.
Он поднял ее, отряхнул платье от песка и помог взобраться на поросший кустарником склон. Когда они вышли на дорогу, он прижал ее к себе в долгом поцелуе.
— Теперь ступай! И не задерживайся по дороге!
Наблюдая за тем, как Матильда пошла, Альбен подождал немного под прикрытием тамаринов, затем отправился следом, не теряя ее из виду. Это было нетрудно, пока она шла рядом с дамбой. Возле канатной мастерской Альбен повстречал знакомого солдата, и они тепло поздоровались. Тот выходил из портовой гостиницы и не мог видеть Матильды, спешившей по направлению к дому. Она вошла в него раньше, чем вернулись отец с сыном. Они всегда работали до наступления ночи, даже когда был прилив и на копях нечего было делать, так как решили смастерить лодку и отдавались этому занятию всей душой… Теперь Матильда могла видеться со своим возлюбленным два или три раза в неделю. В остальные дни она по вечерам ходила в церковь, чтобы люди привыкли видеть ее на улице в столь поздний час. Должно быть, Альбен поджидая возвращения мужчин, так как он постучал в дверь вскоре после того, как они пришли. Матильду с братом попросили удалиться: юноша желал переговорить с солеваром с глазу на глаз. Час спустя он покинул дом на соляных разработках… и Матильда больше его никогда не видела. На следующий день отец объявил, что выдает ее замуж за врача в Новой Франции, и тотчас отправил ее к тетке в Гранвиль, где она должна была дожидаться отплытия в Квебек. Ни слезы, ни мольбы девушки не поколебали решения Матье Амеля, который для пущей безопасности послал Огюста сопровождать Матильду, наказав ему не возвращаться в Ла-Уг, пока тот не дождется отплытия корабля…
Молодой женщине потребовалось всего несколько мгновений, чтобы мысленно пережить эту драматическую историю: ровно столько, сколько длилось молчание, пока Анн-Мари внимательно смотрела на нее в ожидании ответа. Наконец Матильда заговорила.
— Я ничего не забыла, — прошептала она, — но это не объясняет поведения невестки.
— Тебе так и не стало известно имя убийцы?
— Каким образом? Ведь я не узнала человека: было уже темно, а одет он был, насколько я могла разглядеть, как любой обеспеченный человек. Или как офицер в гражданском платье.
— Отец твой знал. Ему Альбен сказал. Думаю, что именно поэтому он и умер.
— А ты знаешь?
— Да. Я лечила Матье, и перед смертью он назвал мне его, желая облегчить совесть, но заставил поклясться, что я не буду тебе писать об этом, чтобы не нарушать твою новую жизнь…
— Да как же преступление, совершенное незнакомым человеком, могло меня побеспокоить? А его не нашли, этого злодея?
Мадемуазель Леусуа встала, подбросила хворосту в угасающий огонь. Гийома поразили выражение ее лица и исполненный жалости взгляд, который она обратила на Матильду, возвращаясь к столу.
— Человека арестовали…
— Кто он?
На этот раз акушерка отвела глаза, догадываясь, какой страшный удар должна нанести.
— Альбен Периго…
Матильда онемела. Она открыла рот, но, как ни старалась, не смогла издать ни звука и даже покраснела…
— Мама! — воскликнул Гийом, бросившись к ней и обхватив ее руками.
Она машинально прижала его к себе, положив ему руку на голову. Вдруг послышался жалобный стон, и слезы брызнули у нее из глаз, заливая лицо. Наконец она смогла говорить, вначале тихо, потом с силой, которую придавал голосу растущий гнев:
— Но он ничего не сделал!.. Он невиновен!.. А вы знали это и ничего не сказали?
— Успокойся, прошу тебя! Я ничего не знала. Даже о том, что ты встречалась с этим несчастным! Что касается твоего отца, то он молчал, чтобы не подвергать опасности своих близких. Убийца принадлежал к семье, которая была слишком могущественна по сравнению с ним. И потом, после всех пересудов о Сэрском монахе (Согласно древней легенде, все совершенные в округе преступления приписывали монаху-призраку. — Прим, авт.) в какой-то момент и я, признаться, поверила тому, что говорили.
— А что говорили?
— Что все было против Альбена. Какой-то военный видел, как он в тот вечер шел от бухты. Потом поползли слухи, распространяемые неутомимыми языками: его видели с Луизой Симон.
— Это было невозможно, потому что он встречался со мной.
— Матильда! Если у тебя есть золото, то свидетели всегда найдутся! Тем более что у жертвы была не лучшая репутация…
— А Альбен? Он ничего не сказал? Не защищался?
— Конечно, защищался, но никто не мог ему помочь. Один против всех…
Молодая женщина закрыла лицо руками. Она больше не плакала, но рыдания душили ее:
— Его осудили… и, разумеется, казнили?
— Да, осудили, но не повесили. Граф де Нервиль, человек влиятельный, предпочел пожалеть своего управляющего. Альбена отправили на галеры. На двадцать лет!
Галеры! Матильда никогда не видала эти вытянутые, как сабли, корабли, которые превосходили в скорости любой парусник, но знала, что мужчины там испытывали адские муки и на скамье гребцов долго не выживали.
— И сколько он уже там? — выдавила она наконец.
— Как раз десять лет.
— Значит, он погиб! Я слышала рассказы старых моряков. Пять лет — и то слишком много! Мужчины умирают от тяжелого труда либо погибают от рук пиратов берберов, когда те нападают на корабли…
Анн-Мари схватила Матильду за руки, оторвала их от ее лица и заглянула в него.
— Неужели ты думаешь, что я не пыталась узнать, что с, ним стало, после того как твой отец мне все рассказал? Жителей этих мест отправляют не на Средиземное море, а в Брест, что на краю Бретани. В Бресте есть каторжная тюрьма, и осужденные работают в порту. Нет никаких галер. Эти корабли слишком легки для громадных волн, которые там бывают. Кстати, по-моему, в 1748 году наш король их упразднил. Правда, оставил несколько на юге Франции, чтобы гоняться за неверными. Так с чего бедному парню умирать? Он крепкий…
Матильда словно вернулась к жизни. Она даже слабо улыбнулась, заметив:
— Да ты, оказывается, все знаешь! Кто тебе это рассказал?
— Начальник форта Ла-Уг. Я как-то помогла ему избавиться от подагры, вот мы и поговорили… По-моему, малышу пора готовить постель. Мы уложим его здесь. В соседней спальне слишком холодно: я там храню яблоки…
Анн-Мари принесла походную кровать (подарок начальника форта), с помощью которой она могла теперь иногда лечить у себя бедных больных. Затем она разложила ее с другой стороны камина, предварительно достав простыни и одеяла из шкафа, откуда донесся аромат ириса. Матильда пошла ей помочь, а Гийом тем временем подсел к очагу. Разворачивая простыню, она сказала, понизив голос:
— Ты только что произнесла одно имя, и теперь я, кажется, знаю, кто убийца…
— Нехорошо давать волю своему воображению.
— Да ладно! Проявив такое великодушие, господин граф де Нервиль, должно быть, имел на то причины: наверняка виновен его сын, виконт Рауль, который к тому же не пользуется доброй репутацией. А расплачивается за молочного брата Альбен…
— Ради Бога, замолчи! Даже по прошествии стольких лет есть имена, которые опасно произносить…
Женщины думали, что их не слышат. Но они не учитывали, что слух у Гийома был почти как у индейцев, да и разговор увлек его настолько, что он был весь внимание. Из беседы он узнал даже, почему мать не была счастлива с его отцом. Иначе и быть не могло, раз она любила Альбена, к которому Гийом невольно испытывал сильное сострадание. О галерах же он раньше ничего не слышал, но теперь понимал, что это, должно быть, что-то ужасное…
Устроившись в кровати, он никак не мог уснуть, несмотря на то, что постель была уютной и мягкой. Он думал о матери и о Милашке-Мари, проводя параллель между тем, что произошло с ним самим, и всем, что случилось с его матерью: у них обоих отняли любовь, и это причиняло такую боль! Даже теперь, после увлекательного путешествия по морю, после того как он открыл для себя Сен-Мало, он не мог думать о малышке без слез. Он будет так несчастлив, если не сможет когда-нибудь ее вновь увидеть!..
На следующий день мадемуазель Леусуа удалось убедить кузину остаться дома, чтобы та смогла отдохнуть, но еще и потому, что ей самой необходимо было послушать, а чем судачат городские сплетницы. Например, нужно было узнать, заставит ли страх молчать Симону Амель (можно было не спрашивать, от кого она обо всем знала, ведь ее дурачина-муженек от восхищения не закрывал рта со дня свадьбы!) или, наоборот, заставит ее кудахтать как бешеную курицу? Да если бы она была одна! Селестен Кло, продавец устриц, конечно, не преминет сообщить все жене. Ну а уж если его «Клота» возьмется за дело, то вся округа узнает о возвращении Матильды.
— Хочешь пойти со мной? — предложила она Гийому. — Я иду за рыбой… Увидишь, как красив наш Сен-Васт!..
Полюбивший Сен-Мало квебекский эмигрант был настроен скептически, несмотря на посетившее его вчера яркое видение, когда повозка достигла высот Кетеу. Но мысль размять ноги пришлась ему по душе. Он быстро справился со своей миской супа, натянул блузу, нахлобучил шапку и заявил, что готов идти.
Его приятно удивила хорошая погода. Вместо мокрой грязи вчерашнего дня он увидел красивое бледно-голубое, промытое небо, по которому плыли мелкие облака, похожие на перья ангела. Сидя дома, трудно было догадаться, как хорошо на улице, поскольку окна были маленькими — четыре стеклышка вокруг толстого переплета за складчатыми ситцевыми занавесками. И еще его поразил сад. Хотя до Рождества оставался всего месяц, на герани еще сохранились цветы замечательного ярко-красного оттенка; не сбросили листья и большие яблони и груши. Кроме них, Гийом заметил кусты с толстыми глянцевыми мясистыми листьями, которые, по словам Анн-Мари, покрываются ранней весной цветами без запаха, напоминающими розу, только плоскую, и называют их камелией.
— Ее много растет у нас в садах, — объяснила акушерка. — На ней зарабатывают те, у кого нет другого добра: цветы продают красавицам и в богатые особняки Валони…
— Вы тоже продаете?
— Нет. Оставляю себе. Люблю срезать веточку и поставить на стол в красивый фаянсовый горшок…
— А от снега они не померзнут?
— У нас его почти никогда не бывает. Здесь, на краю земли, стоят мягкие зимы, потому что в море есть таинственные течения, приносящие тепло. Самый большой враг — это ветер, буря: шторм тут бывает страшен, темными ночами корабли нередко разбиваются на отмелях, потому что вокруг нашей большой и величественной бухты волны очень опасны…. В ночь под Рождество я расскажу тебе несколько историй. Например, о «Белом корабле», на котором плыл юный английский принц…
— И что с ним случилось? — спросил Гийом, в глазах которого вдруг загорелась надежда. — Он разбился?..
— Да. Все утонули и…
— Тем лучше! Чем больше несчастий выпадет на долю зверей-англичан, тем лучше…
Внезапный порыв ненависти мальчика озадачил старую деву. Людей, живших по другую сторону залива, здесь недолюбливали, но ни разу ей не приходилось сталкиваться со столь резким выражением чувств. Когда она решила продолжить разговор, Гийом уже думал о другом: его очаровал порт, к которому они приближались. Вместо заброшенной, мрачной декорации, каким он был вчера, мальчик увидел бойкое место, где кипела жизнь и было даже весело от крылатых чепцов женщин, их ярких юбок и косынок, видневшихся из-под красных или синих передников. Среди них мелькали длинные блузы и полосатые хлопковые шапки мужчин, белая с красными отворотами униформа солдат форта, горделиво ступавших в своих белых гетрах и треуголках, лихо надвинутых на один глаз. Сам порт показался мальчику небольшим, так как его глаза привыкли к просторному устью Святого Лаврентия, но в нем теснились многочисленные корабли. Кроме двух линкоров, стоявших на рейде, это все были рыболовные суда. Некоторые из них, довольно крупные, стояли в ремонте — они совсем недавно вернулись с Новой Земли с опасного промысла трески. Их матросов было легко узнать по линялым фуфайкам, потрескавшейся от соли коже, по тому превосходству, с которым они держались, а также по длинным трубкам, которые они доставали, заходя в кабачок. Они олицетворяли особый мир, и к нему относились с уважением.
У небольшой лестницы, скользкой от водорослей, только что пристал шлюп. Его желтый грот еще хлопал на ветру, выделяясь на серебристо-голубом горизонте, где виднелась розово-серая масса укреплений и заостренных башен, некогда возведенных господином де Вобаном. Нацелив крупные бронзовые пушки в открытое море, они напоминали о том, что здесь властвует король.
Улов был превосходным. Трюм заполняла плотная и текучая перламутровая масса, к которой, желая помочь, устремились мужчины в синей шерстяной одежде. Женщины уже выбирали, показывая пальцем на рыбу. На ужин сегодня вечером во многих домах будет сельдь.
Как и предполагала мадемуазель Леусуа, самые отъявленные в городке сплетницы набросились на нее, словно, чайки на рыбью требуху. Особенно интриговал их Гийом, его взлохмаченные рыжие волосы, прихваченные на затылке черной лентой, золотистые глаза и значительный вид, заставлявший мальчика держаться прямо и делавший его взрослее. Он прибыл из страны еще более далекой, чем Новая Земля, таинственной и немного пугающей, о которой ходило столько легенд. Поскольку слово «дикари» произносилось слишком часто, Гийом в конце концов нырнул в гущу пухлых сплетниц и скрылся, предоставив Анн-Мари самой выбираться из толпы.
Слегка запыхавшись, она нагнала его на углу площади, где он поджидал ее, немного смущенный тем, что бросил одну в беде, но она только посмеивалась.
— Пусть твоя мать не выходит еще несколько дней. Я сказала им, что она больна. Так она сможет хоть какое-то время отдохнуть спокойно. Иначе бы они штурмом взяли мой дом.
— Вам не кажется, что нам лучше уехать? Здесь она никогда не будет счастлива, зато в Сен-Мало у нас есть хорошие друзья, и они ни о чем не расспрашивают…
— А я разве не друг? Впрочем, ты, возможно, и прав… Мы об этом поговорим позже: пусть она совсем оправится!
Когда они вошли, Матильда протирала прекрасную белую фаянсовую посуду с зеленой и красной росписью, красовавшуюся в шкафу. Она держала в руках бледный керамический кувшинчик с легким подтеком зеленой эмали у самого горлышка, будто кто-то неосторожно подлил чудесного ликера, который готовили послушницы Фекамского монастыря Святого Бенуа (По-французски «Бенедиктин» — имя монашек ордена Святого Бенуа. — Прим, перев.) и который в Сен-Васт можно было найти в каждом мало-мальски обеспеченном доме…
— У моего отца было два точно таких же, — сказала она задумчиво. — Один их них мог быть моим…
— Как и другие вещи тоже! Нужно сходить к нашему нотариусу мэтру Лебарону и узнать, не принадлежит ли тебе что-нибудь. Может быть, Симона из-за того так и трясется, что хочет все оставить себе. Через некоторое время мы к нему зайдем…
Несмотря на опасения мадемуазель Леусуа, Матильда с легкостью согласилась посидеть дома. Она проводила долгие часы, сидя у огня в одном из небольших плетеных кресел, и вязала Гийому чулки. Но лишь ее пальцы проворно шевелились на длинных самшитовых спицах; мысли ее были далеко и постоянно возвращались к человеку, платившему ужасную цену за их невинную любовь.
Гийом тем временем обследовал Сен-Васт и его окрестности, каждый раз находя что-то интересное, особенно сегодня утром, когда, отправившись за хлебом, неожиданно увидел большой голубой фрегат с серо-золотистым отливом, который бросил якорь на рейде и удивительным образом украсил его. Люди часто заговаривали с ним, спрашивали о здоровье матери; всем он отвечал очень вежливо, но кратко, давая понять своей сдержанностью, что не желает продолжать разговор. В доме Гийом ходил за водой, приносил дрова, помогал матери разматывать клубки с шерстью, убирал постель либо отправлялся поработать в саду, но его немного беспокоило то, что он ни разу не слышал разговора о будущем: неужели мать собиралась провести в кресле всю свою жизнь? Может быть, ему самому проявить инициативу и предложить обсудить этот вопрос?
В первых числах декабря погода переменилась: сильная буря пронеслась над городком, который выстоял, пожертвовав лишь одной соломенной крышей, потому что все остальные были сложены из тяжелых сланцевых пластин. Гийом не устоял перед желанием вновь взглянуть на громадные волны, столь поразившие его воображение, когда он плыл на корабле. Уцепившись за лафет пушки, до которого ему пришлось добираться чуть ли не ползком, он провел добрых полчаса под хлеставшими его брызгами, наблюдая за тем, как вспенившееся зеленоватое море в бешенстве кидалось на дамбу. Как и его мать, он любил ветер. Быть может, даже сильнее, потому что с особым удовольствием любовался разбушевавшейся стихией… Он даже не моргнул, когда по возвращении ему пришлось иметь дело с обезумевшей от тоски матерью…
— Обещай мне, что никогда больше не будешь так делать… никогда не заставишь меня испытать подобный страх!..
Гийом обещал скрепя сердце… и скрестив два пальца за спиной. Раз он собирался стать моряком, Матильде волей-неволей придется привыкнуть…
Ураган утих в канун Святого Николая, а на следующий день, к вечеру, Матильда вдруг решила пойти в церковь помолиться за спасение душ. Зная, что мать была не слишком набожна, Гийом удивился и хотел ее проводить. Она отказалась:
— Лучше останься здесь. Наша кузина пошла к цирюльнику — его жена должна родить. Возможно, она вернется поздно, и нужно, чтобы кто-нибудь был дома. К тому же идет дождь, — добавила она, беря большой зонт, всегда стоявший у входа рядом с сабо, — а ты немного простудился, когда ходил любоваться на волны…
У Гийома и правда был насморк, и он, не переставая, чихал. Но у него ничего не болело, к тому же ему был не по душе этот визит на исходе дня, который слишком напоминал ему все, что он услышал в первый вечер. Ведь именно церковь служила Матильде предлогом, когда она встречалась со своим другом Альбеном.
Не став спорить, он подождал, пока она уйдет, но, когда она вышла за ворота и исчезла в серых сумерках, в которых растворялся веселый зеленый купол сада, он решил пойти за ней, спешно оделся и выскользнул из дома, стараясь держаться середины улицы.
Гийом сразу же понял, что Матильда направляется не к церкви: вместо того чтобы свернуть влево, она продолжала идти вперед. И тогда у него неприятно защемило сердце: чем дальше шла Матильда, тем очевиднее было, что она направляется к дамбе. Вскоре она ее достигла и пошла по ней. В сгущавшейся тьме свет фонаря на остроконечной башне напоминал чей-то указующий перст. Гийом ускорил шаг, увидев, что мать уже бегом спешила к месту прежних свиданий. Но зачем ей понадобилось вернуться туда именно сегодня вечером? Может быть, ее толкала непреодолимая потребность освежить старые воспоминания? О свидании не могло быть и речи, раз несчастный Альбен все еще работал под плетью надсмотрщика…
Неожиданно сложив зонт, Матильда исчезла в глуши ветвей. Тогда Гийом решил снять башмаки, чтобы не шуметь, и побежал. Потом он бросился на колени под кустарник и стал пробираться примерно в том месте, где в него углубилась Матильда. В тот же миг придушенный крик заставил его сердце сжаться, и, перестав прятаться, он бросился вперед.
— Мама! Мама!.. Я здесь!
И тогда он увидел то, что Матильда видела десять лет назад: черный силуэт мужчины, который душил стоящую перед ним на коленях женщину — только теперь это была его мать… Он не успел приблизиться; отпустив жертву, убийца выхватил из-за пояса нож и нанес удар. Матильда рухнула в тот самый момент, когда Гийом с ревом набросился на незнакомца…
Но все продолжалось недолго. Кинжал вновь взлетел вверх, ударил еще, и Гийом, вскрикнув от боли, упал на тело матери, а убийца скрылся из виду…
Внезапно наступила полная тишина, затем послышались шуршание набежавшей волны и крик морской птицы. Из глубины жгучей боли Гийом издал стон, потом застонал еще…
Вдруг показался человек — на крупной лошади он ехал по дамбе по направлению к форту. Едва различимый жалобный стон заставил его остановиться. Он слез с лошади, отцепил от седла фонарь и, в свою очередь, пересек узкую полоску тамаринов. От увиденной картины у него вырвалось возмущенное ругательство. Он поставил фонарь, наклонился, увидел, что женщина мертва, но что мальчик еще дышит…
Тогда он отыскал рану и, как человек, привыкший за свои долгие путешествия ко всяким неожиданностям, смотал тампон из косынки умершей и с силой прижал его, чтобы остановить кровь. После этого он с минуту поколебался посмотрев в сторону Ла-Уг с выражением ненависти, и лишь первые звезды могли быть тому свидетелями. Наконец он принял решение, взял Гийома на руки и, не обращая больше внимания на Матильду, вернулся на дорогу, положил свою ношу на коня, поднялся в седло и медленно повернул назад…
Человека звали Жан Валет. Проплавав три года на корабле Индийской компании, он несколько часов тому назад вернулся домой и обнаружил жену с новорожденным. Она была так напугана, что ему без труда удалось выяснить имя соблазнителя, и теперь он ехал в форт, чтобы излить на обольстителя свой гнев. Только что сделанное открытие заставило его резко изменить свои намерения: к чему ему не верная жена и тем более чужой ребенок, когда он так давно мечтал о сыне…
В лежавшем перед ним без сознания мальчике Жан Валет увидел знак неба, ведь он был человек верующий и боялся Бога. Теперь любовник Марии мог спать спокойно, да и она сама тоже. Она уже наказана тем, что ни гроша не получит от кругленькой суммы, которую ему удалось заработать. Ну а он, если Богу будет угодно, чтобы мальчик остался жив, сделает его своим сыном…
Жан Валет опять заколебался, выбирая направление. Сначала он думал отвезти мальчика к доктору Тостену, но гнев снова овладел им: как и многие жители Сен-Васт, доктор наверняка знал о причине его позора, так что он не хотел краснеть ни перед кем в этой деревне, которую теперь решил покинуть навсегда.
Барфлер был недалеко. Там жил служивший на флоте старый хирург, которого он давно знал. Если он еще жив, то сумеет вылечить спасенного.
Получше укутав мальчика, тихонько стонавшего в его большом плаще, Жан Валет выехал на только что выбранную им дорогу и пустил лошадь рысью. Скоро он проехал мимо последнего дома в Сен-Васт и исчез во тьме…
ПРОШЛИ ГОДЫ…




ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЗАБРОШЕННАЯ МОГИЛА
1785



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ix

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава xГлава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Путешественник - Бенцони Жюльетта



Главный герой подлец, Агнес конечно тоже хороша, семь месяцев не подпускать к себе мужа. Но Гийом показал истинное лицо мужчин...
Путешественник - Бенцони ЖюльеттаМилена
26.08.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100