Читать онлайн Путешественник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.12 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Путешественник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Путешественник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Путешественник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III
ПРОЩАНИЕ С КВЕБЕКОМ…

С помощью каноэ, которое индейцу удалось украсть в том месте, где лес спускался к самой воде, они смогли переправиться через реку быстрее, чем ожидали, и к одиннадцати часам добраться до. Главного госпиталя… куда сложнее было в него попасть. Благодаря своему расположению на мысу у крутой излучины реки Сен-Шарль это крупнейшее медицинское заведение Канады явилось свидетелем сражения, поскольку окна его выходили как раз на Авраамовы равнины — от них его отделяла лишь река да небольшой деревянный мост… Между тем бой разгорался жестокий и, к несчастью, не в пользу французов: развернутая маркизом де Монкальмом длинная дуга простиралась от реки Святого Лаврентия до реки Сен-Шарль, соединив в одну цепь подразделения Колонии, Королевского русильонского полка, герцогства Гиень, графства Беарн, Лангедока, Сара, затем опять Колонии, отряды ополченцев Квебека и, наконец, индейцев, — но полоска эта была толщиной лишь в три человека и вот-вот должна была дрогнуть под бешеным натиском тяжелого каре, построенного генералом Вольфом. Этот светловолосый хрупкий молодой человек сражался с полковником де Сенезергом, в то время как Монкальм имел дело с шотландскими солдатами генерала Марри. Вереница раненых, которых несли или поддерживали товарищи, заполонила небольшой мост. Вход в госпиталь был почти целиком забит людьми, так что внести туда Матильду на носилках было невозможно. Впервые за все время Конока потерял присутствие духа.
— Ничего не сделать, чтобы войти! — вздохнул он. Но Гийом не собирался сдаваться. Всю дорогу он боялся услышать последний вздох матери, твердя про себя, что, если они доберутся до госпиталя, она будет спасена. И теперь когда они были здесь, он хотел, чтобы ей оказали помощь.
— Обойди кругом и жди меня на огороде возле маленькой двери, ведущей на кухню! Она наверняка заперта, но я сумею ее открыть…
И он устремился, вслед за несчастными, надеявшимися спастись от побоища. Ведь именно так обстояло дело: англичане, которым удалось выстроить пушки в батарею, стреляли, из них с дьявольским умением. К счастью, госпиталь был недосягаем. Добравшись до главного входа и стараясь не слышать мучительного хора жалоб, призывных криков и стонов, Гийом кинулся на землю, проскользнул между ног идущих и сумел пристроиться за носилками, на которых хрипел раненый в грязной окровавленной форме. Стоявшие у входа две монахини пытались направить трагический поток людей, и лица их блестели от слез: они только что заметили родственников среди тех, чье состояние было наиболее тяжелым. Узнав Гийома, младшая окликнула его:
— Что ты делаешь? Сейчас не время болтаться здесь! Уходи!
— Нет! Мне нужна сестра Мари-Жозеф!
— Ей некогда с тобой возиться. Я же тебе сказала, уходи!
Одним движением мальчик вывернулся из-под руки монахини, крепко вцепившейся ему в плечо в надежде вытолкать его наружу.
— Мы с Конокой принесли маму, она может умереть. Умоляю вас, сестра Агнес!..
Смотревшие снизу полные отчаяния глаза растрогали монахиню. Она отвела Гийома в сторону.
— Где она?
— Конока отнес ее в огород…
— Не понимаю. Твоя мать ранена? А где отец? Он так нам нужен!..
— Он мертв. И Адам Тавернье тоже. Мой… Ришар застрелил обоих. Он и в маму стрелял…
— Боже милостивый! Какой ужас!.. Бедный мальчик!.. Слушай меня, сестра Мари-Жозеф в часовне — она готовит место, чтобы уложить всех несчастных. Она позаботится о госпоже Тремэн. А я должна быть здесь!
Гийому не потребовалось объяснять дважды. Стараясь никого не задеть, он пошел по длинному сводчатому коридору, с которым соединялось несколько галерей, и вышел во внутренний двор. Гийом знал, как пройти к часовне, и быстро до нее добрался. Сестра Мари-Жозеф хлопотала там вместе с настоятельницей работавших в госпитале сестер милосердия: они раскладывали на полу оставшиеся матрасы и соломенные тюфяки, которые тут же торопливо сшивали другие монахини и помогавшие им индианки.
Заметив мальчика, сестра Мари-Жозеф встретила его тем же вопросом, что я сестра Агнес: куда подевался отец, в котором сейчас такая нужда? Ответ ошеломил ее, но, не желая ничего расспрашивать о драме, обезглавившей семью, она сделала как раз то, что от нее требовалось.
— Бедная, бедная Матильда! — причитала она. — Пошли за ней скорее! Сестра Святая Анна заменит меня!
Прихватив по пути другую «серую сестру» (Сестер милосердия называли так из-за цвета их одежды. — Прим, перев.), монахиня поспешила с Гийомом в глубь дома, приказала открыть дверь в огород и увидела Коноку, терпеливо ожидавшего возле носилок. Минуту спустя две сестры унесли Матильду, которая по-прежнему била в беспамятстве и бормотала что-то бессвязное.
— У нее жар, — сказала сестра Мари-Жозеф. — Мы уложим ее в моей келье. Со мной живет одна из укрывшихся здесь сестер ордена Св. Урсулы, но там ей будет лучше, чем в любой из комнат, где нам приходится освобождать как можно больше места для раненых. А ты, Конока, помоги-ка нам переносить тяжелораненых. Гийом тебя проводит. Но прежде скажите на кухне, чтобы вам налили по миске супа…
— Я хотел бы остаться с мамой, — попросил мальчик. — Мне… так страшно!
Слезы, которые он все время мужественно сдерживал, душили его. Сестра Мари-Жозеф ласково провела кончиком пальца по его щеке.
— За тобой придут, как только ей окажут первую помощь. Я всегда знала, что ты молодец. Ты должен вести себя как мужчина… Что касается твоей матери, то надеюсь, что смогу тебя вскоре утешить…
Гийом не пытался возражать. С тех пор как он достаточно вырос, чтобы самостоятельно судить о людях, сестра Мари-Жозеф (а они с матерью довольно часто ее навещали) внушала ему большое доверие я в то же время легкий страх.
Она была дочерью Пьера Легардера из Репантани и относилась к стоявшей у истоков торговли мехами «бобровой аристократии», ради которой королева Анна Австрийская основала в 1645 году «Компани де Абитан». То было довольно ограниченное общество, куда помимо семьи Легардер входили Дешатле, Ле Неф и Жюшро из Ла Ферте-Видам. Богатое, могущественное сословие в высшей степени дорожило честью своего положения. Будущая «серая сестра», воспитывавшаяся в строгости и в страхе перед Богом, естественным образом обратилась к религиозной жизни, которая этой благородной и образованной девушке была очень близка. Матильда немного боготворила ее, и потому любое ее слово было для Гийома законом.
И теперь, когда она встала между Гийомом и его страхом, мальчик мог быть спокоен. Он покорно пошел за Конокой, с благодарностью принял предложенную ему миску бобового супа — все, что оставалось из свежих овощей с огорода, которыми кормили только больных, — а затем скромно присоединился к разыгравшейся вокруг него великой драме.
Несмотря на внушительную величину и на то, что персонал госпиталя утроился за счет сестер милосердия и монахинь ордена Святой Урсулы, укрывшихся здесь после того, как их дома в Верхнем городе подверглись обстрелу, палаты быстро наполнялись. Пока Конока, не жалея сил, переносил раненых, мальчик устроился в углу часовни рядом со старой монахиней, не способной ни на какую тяжелую работу, и помогал ей сматывать бесконечные, нарезанные из старых простыней полоски и разрывать на корпию поношенное хлопчатое белье — женщины стирали его так усердно, что кончики их пальцев кровоточили.
Гийому казалось, что время остановилось. Как и все канадские церкви, часовня была богато украшена: картины на библейские сюжеты, статуи молящихся в исступлении святых (одна из них принадлежала знаменитому Левассеру), богатый, окованный золотом алтарь и, конечно же, яркие настенные росписи, — все это создавало мир, который ребенок всегда был склонен воспринимать как что-то похожее на филиал Рая. Но сейчас опускалась ночь, медленно приглушая лазурь и золото, не освещаемое больше» лампами на китовом масле, и от этого еще более явными становились распростертые на полу истерзанные, окровавленные и грязные тела…
Приходившие известия были одно другого тревожнее. Квебек, благодаря своим укреплениям, пока держался, но на поле боя англичане брали верх, вынуждая франко-канадские войска к отступлению. По странному стечению обстоятельств, главнокомандующие обеих армий были смертельно ранены. Молодой генерал Вольф, и без того слабого здоровья, находился при смерти в наспех устроенном на поле сражения стане. Что касается маркиза де Монкальма, то его в безнадежном состоянии только что отвезли в замок Сен-Луи. Но еще более странным было то, что и тот, и другой получили по три ранения…
Невысокий священник, который, казалось, чудом держался на ногах, отслужил вечерню. На ней не было и половины монахинь: слишком много было других дел! Вскоре сестра Мари-Жозеф пришла сказать Гийому, что его мать отдыхает. Воспользовавшись тем, что она была без сознания, им удалось уладить пулю; рану обработали, перевязали, и, по мнению проводившей операцию настоятельницы сестер милосердия из монастыря Святой Елены, шансов на выздоровление было много. Сын увидится с ней завтра утром. А теперь он с Конокой может устроиться в риге на ночлег.
Гийом уже собирался поискать своего друга, как вдруг индеец вошел в часовню, с трудом поддерживая человека без кровинки в лице, ковылявшего на одной ноге, поскольку на другую были наложены шины. С бесконечной осторожностью индеец уложил раненого на свободный матрас и принялся устраивать его с бережностью, необычной для человека его роста и силы. Гийом машинально следил за ними, но успел заметить, что солдат был в форме Королевского русильонского полка. Им снова овладело беспокойство.
— Остаться рядом с раненым, — сказал Конока; заметив мальчика. — Идти на кухню за супом…
При этих словах человек, лежавший словно мертвый, приоткрыл один глаз и выдохнул:
— Мне бы уж лучше глоточек вина!
— Вино? — вытаращил глаза индеец. — Не легко найти! Может быть, сидр?
— Я так и думал! — вздохнул человек. — Не умеют жить в этой дрянной стране! Может, тогда водки, приятель?
— Он хочет сказать «огненной воды», — перевел Гийом, гордясь своими познаниями, которые он почерпнул во время прогулок в порту.
Конока бессильно развел руками:
— Не знать где найти!
— Я попробую! — заверил Гийом, решив завоевать симпатию солдата, поскольку у него внезапно возникла одна идея. Ты пойдешь за супом, а я постараюсь что-нибудь сделать…
Схватив кружку с водой, которую монахиня поставила около раненого, он дал ему напиться, чтобы, чего доброго, не опоздать, затем, забрав кружку, осторожно пошел через часовню по направлению к ризнице. Госпиталь он знал как свои пять пальцев, прекрасно знал он и то, в каком шкафу монахини хранили вино для причастия: чтобы доставить удовольствие матери, ему приходилось несколько раз быть служкой. Да и с Франсуа Ньелем они довольно часто пели в часовне коллежа.
Как-то раз он заметил, что аббат из Риговиля, служивший в госпитале священником, желая немного согреться в холодные дни, рядом с бутылями белого вина прятал флакон с яблочной водкой. Однажды он даже попробовал ее. Опыт оказался столь обжигающим, что с тех пор он остерегался его повторять. Но теперь, если немного повезет, он надеялся доставить радость человеку, уцелевшему на поле смерти.
Одно лишь беспокоило его: как открыть дверцу шкафа? Но, видно, сам дьявол был с ним, потому что большой ключ торчал из замочной скважины словно черный цветок. Повернуть его, открыть дверку, извлечь бутылку, в которой оставалось еще больше половины, плеснуть глоток в кружку, поставить все на место и вновь закрыть шкаф, — для этого Гийому потребовался лишь один миг.
Он уже хотел идти, как вдруг обратил внимание на одну деталь: налитый в оловянную кружку спирт распространял такой сильный запах, что вполне мог привлечь внимание. И тогда, вернувшись к шкафу, где он заметил стопку наглаженных омофоров (Предмет белой нижней одежды, которую священник надевает на шею под епитрахиль.), он взял один из них, повесил на руку, будто собирался отнести его священнику, и понес перед собой, предусмотрительно спрятав кружку под бельем. Минуту спустя он уже был рядом со своим подопечным, который встретил его как мессию и жадно сделал большой глоток, после чего вдруг ярко покраснел, и глаза его вылезли на лоб.
— Черт возьми! — выговорил он, откашливаясь. — Где ты взял это, сорванец? Ну и крепка!.. Мертвого поднимет!
— Вам не понравилось? — спросил, расстроившись, мальчик и потянулся за кружкой.
Но солдат крепко держал ее, и Гийом заметил, что как только приступ кашля прошел, цвет лица его стал постепенно приобретать нормальный оттенок.
— Не горюй! Все будет хорошо! Чего только я не пил в своей жизни… Но скажи, с какой стати ты так печешься обо мне?
— Вы один из солдат господина де Бугенвиля, правда?
— Да, имею честь. Ты его знаешь?
— Да. Он был другом моего отца, и я хотел бы знать… он что…
— Мертв? Не волнуйся! Судя по тому, что я видел, он еще живой. Когда сегодня утром на Красном мысу мы узнали о том, что здесь творится, то сразу поспешили на помощь… К несчастью… когда мы явились, было слишком поздно. Англичане стояли стеной, и тогда господин де Бугенвиль приказал нам отходить к Жак-Картье. А сам — как сейчас его вижу — галопом поскакал к холмику и, привстав на стременах, что-то разглядывал вдали. Потом закричал, чтобы все уходили, и ринулся в самую гущу. Хотел подобраться к господину де Монкальму, чтобы получить от него приказания. Туда и поспешил, где заметил его флажок…
— Но его могли убить или ранить? — жалобно проговорил Гийом.
— Нет. Понимаешь, сорванец, я, сержант Ла Вьолет, очень люблю этого человека! Мы вместе были у индейцев. Так вот, все ускакали, а я отправился за ним. А потом упал с лошади и повредил себе ногу. И все же я видел, как он присоединился к штабу главнокомандующего и вместе с ним отошел к городу.
— Вы хотите сказать, что он в Квебеке?
— Наверняка! Не такие уж они плохие ребята, эти краснокафтанники! Увидев, что наши увозят генерала, они не стали мешать. К тому же они возились со своим, ведь и он был при смерти… Проклятый денек, малыш! Можешь мне поверить…
— Я знаю! — прошептал ребенок, посапывая, чтобы не заплакать, потом вдруг резко изменил тон. — Мне нужно встретиться с господином де Бугенвилем… поговорить с ним. Как это сделать?
— Ну, ты от меня слишком много хочешь! Сейчас он заперт в Квебеке, и город еще не сдался. Ты ведь не птица и не мышь, не знаю, как тебе удастся… Если хочешь, поговорим об этом завтра, — добавил он, глядя в расстроенное лицо мальчишки. — А пока, честное слово, так хотелось бы вздремнуть!
Сержант Ла Вьолет откинулся назад и натянул на плечо одеяло, которым был укрыт. Гийом собирался что-то добавить, как вдруг Конока взял его за руку:
— Больше не говорить! День прошел… Идти спать ты тоже! Не устал?
— О, еще как!
Гийом поднял на него такой печальный взгляд, что у индейца дрогнуло сердце. Он наклонился и взял мальчика на руки, собираясь вынести его из часовни. Тот попытался сопротивляться, правда без особого желания: он был совершенно без сил! Положив голову на плечо друга, Гийом вдруг разрыдался. Конока не пытался его сдерживать. Большой жизненный опыт говорил ему, что слезы, столь презираемые его братьями по коже, могли облегчить или хоть немного приглушить тоску мужчины. А Гийом был всего лишь девятилетним мальчиком…
Зарывшись в солому рядом с индейцем, Гийом не слышал, как около десяти часов вечера кто-то принялся сильно стучать кулаками в большую дверь госпиталя. Монахини всех трех общин (закончив тяжелый труд, они пали ниц перед алтарем, взывая к Божьей милости) разом выпрямились. Две юные сестры, носившие раненым бульон, вбежали в часовню, чем-то сильно напуганные: англичане предупредили, что займут госпиталь, чтобы помешать отступающим войскам укрыться в нем и занять оборону.
— Они говорят, что не причинят нам зла. Но в любом случае выходить из здания больше нельзя! — сообщила одна из них.
— Как же нам быть? — прошептала, крестясь, настоятельница монастыря Святой Елены. Мы не сможем нашими скудными запасами прокормить всех, кто нашел здесь пристанище.
И в самом деле, если еще утром в Главном госпитале было примерно шестьсот человек, то к вечеру там скопилось уже больше полутора тысяч…
— Нам остается лишь молиться, — произнесла сестра Мари-Жозеф. — С Божьей помощью наши смогут нас выручить…
Чтобы надеяться на это, нужно было обладать большим оптимизмом.
Когда наступило серое и уже холодное утро, превратившийся в осажденный лагерь госпиталь был окружен кордоном солдат, которые, за неимением лучшего, растаскивали остававшуюся в огороде капусту и другие овощи. Из окна второго этажа Гийом смотрел на творящийся разгром и судорожно искал способа выбраться отсюда, чтобы попасть в Квебек. Там, на крепостной стене флаги были приспущены: вероятно, главнокомандующий уже умер либо был при смерти… Но попасть туда было необходимо!
Положение было странным. В стане англичан, занимавшем всю ширину Авраамовых равнин, люди занимались привычными утренними делами, как будто находились за крепостными стенами под охраной часовых. При этом не было слышно ни выстрела. Оплакивая погибших, противники соблюдали негласное перемирие.
Гийом решил этим воспользоваться. Единственная возможность добиться справедливости и обрести для своей матери защитника заключалась в лице де Бугенвиля, а коль скоро он находился в Квебеке, надо было попасть в Квебек. Чего бы это ни стоило!
Он не стал делиться своими планами с Матильдой, когда сестра Мари-Жозеф проводила его к матери. Белая как мел молодая женщина перестала бредить. Она с плачем обняла сына, которого поразили ее слезы, — впервые он видел, чтобы мать плакала. К тому же всегда казавшаяся ему такой храброй, женщина выглядела слабой и беззащитной как ребенок.
— Что теперь с нами будет? — всхлипывала она, не выпуская его из объятий. — Отец твой мертв, наш друг Адам — тоже, я чуть не умерла. Если бы только этот изверг смог, он и тебя бы убил. Он нас так ненавидит!
— Я думаю, мама, что здесь вам нечего опасаться. За вами хорошо ухаживают, кругом друзья. Пока мы здесь, вы можете быть спокойны. К тому же Ришар, должно быть, считает вас мертвой…
— Но почему, почему он это сделал?
— Вы же сами сказали: он нас ненавидит. А еще он предатель, ведь это он тогда ночью указал путь в Фулонскую бухту. Он надеется, что англичане отдадут ему все наше добро… — Тогда надо уезжать! — заволновалась Матильда. — Уезжать отсюда как можно быстрее!.. Я хочу вернуться домой.
— Это невозможно: дома На Семи Ветрах больше нет. Я… он сгорел. А наш дом на улице Сен-Луи…
— Я говорю не о том, маленький Гийом! Мой дом не здесь, он — в Нормандии! Только там мы сможем жить в мире! Я хочу вернуться в Сен-Васт!
Гийом решил, что она вновь начинает бредить, так как ни на минуту не мог вообразить, что отправляться в эту далекую, неизвестную страну имело какой-то смысл. Раньше, пока он наблюдал, как Матильда крутит свою прялку, она часто рассказывала ему о родной земле Котантена, о том, как девчонкой бегала в порт, так же как теперь он сам — на пристань Квебека. В красивых выражениях она описывала отчий дом у края соляной копи, воинственное величие двух башен, возведенных еще господином де Вобаном, речушку, журчавшую в долине Сэры и приводившую в движение огромные колеса бумажных мельниц, сияние закатов над островами Сен-Маркуф и особенно великолепие моря, в которое длинная дамба покровительственно протянула свою длинную руку… Для мальчика рассказы эти имели такое же значение, как и акадийские сказки, которые ему иногда рассказывал Адам, или индейские легенды Коноки. Они относились к миру мечты, и даже если он иногда представлял себе, как во время путешествий, в которые собирался отправиться, он однажды причалит в порту Сен-Васт-ла-Уг, то никогда и не помышлял о том, чтобы там поселиться. Его родиной была Новая Франция, и прежде всего Квебек, к нему он был привязан всей душой, ведь именно здесь жила Милашка-Мари. От одной только мысли, что он может так далеко от нее уехать, у него сжималось сердце…
Впрочем, пока мать его была в таком состоянии, некогда было поддаваться настроению. Господин де Бугенвиль, если только ему удастся с ним встретиться, найдет способ все уладить. Сначала нужно схватить убийцу, и тогда ничто не помешает Матильде вернуться в свой настоящий «дом». А потом, когда он, Гийом, как следует потрудится, поплавает по морям и добудет сокровища для Матильды и для Милашки-Мари, он заново отстроит дом На Семи Ветрах. Только тот будет еще больше и красивее!
— Отдыхайте, мама, — произнес он ласково. — Война не кончилась. К тому же вы слишком слабы для такого длинного путешествия. Обещаю вам, что буду о вас заботиться…
Произнесенное по-детски, но так серьезно обещание сына вновь вызвало у Матильды слезы, но на сей раз она плакала от гордости.
— Постарайтесь немного поспать, госпожа Тремэн, — сказала сестра Мари-Жозеф. — Гийом еще придет к вам сегодня вечером. Он и добрый Конока помогают нам, не жалея сил.
Пока Гийом был свободен, он решил поделиться своими трудностями с приятелем Ла Вьолетом. Но желая быть уверенным в том, что к нему отнесутся с пониманием, он прежде заглянул в ризницу и отлил из бутыли вина в пустой флакон, который накануне стащил на кухне. Когда он пришел, его новый друг сидел на матрасе, опершись спиной на подушку, и с мрачным видом чрезвычайно внимательно разглядывал раненую ногу. От неожиданного подарка его сине-зеленые глаза заблестели. Хорошенько глотнув, он засунул флакон под униформу, которую чья-то заботливая рука сложила у изголовья.
— Ух! Так-то лучше! — вздохнул он. — Если на сей раз меня пронесет, можешь считать, что только благодаря тебе, малыш! Чем бы я мог тебе отплатить?
Гийом напомнил ему о желании, которое высказал накануне: встретиться с Бугенвилем. Лицо сержанта вытянулось.
— Если я хорошенько понял, госпиталь окружен, город окружен, мы все окружены…
— Я смогу выбраться отсюда… и даже попасть в Квебек. Только вот, господин де Бугенвиль, кажется, находится в замке Сен-Луи, а туда…
— ., а туда никто не помешает тебе проникнуть, — сказал Ла Вьолет, вдруг посерьезнев. — Наш бедный господин де Монкальм, должно быть, уже мертв, весь город молится за его душу и оплакивает его у ворот замка. Их наверняка открыли, чтобы люди могли попрощаться с телом. Тебе останется лишь пойти вслед за другими… Больше мне нечего тебе сказать, сорванец, только вот не уверен, что ты действительно должен туда пойти…
— Так нужно. Для нас с мамой это единственная возможность… только, пожалуйста, ничего не говорите ни Коноке, когда он будет меня искать, ни сестре Мари-Жозеф, ни…
— Никому! Слово Ла Вьолета?
И в подтверждение своей клятвы сержант сплюнул на пол, точно и с достоинством. Гийом поспешил на кухню, пробираясь между лежавшими на тюфяках или прямо на полу людьми: одни забылись во сне, другие стонали, а над ними то там, то здесь склоненные монахини или их добровольные помощники.
Несмотря на улыбки недоуменно пожимавших плечами людей, работавших на кухне, Гийом раздобыл все, что ему было нужно. Затем он бодрым шагом направился к двери, выходящей на огород, осмотрел выставленную англичанами охрану, повернул обратно и вновь пересек госпиталь, чтобы выйти через главный вход. Люди, за которыми он только что наблюдал, были из корпуса американских рейнджеров — они ненавидели канадцев, мечтали завладеть их землями и с самого начала войны тащили, жгли и грабили все, что попадало им под руку. По этому поводу часто вспоминали слова покойного генерала Вольфа, сказанные год тому назад: «Американцы в основном — это самые мерзкие типы и жалкие трусы, которых только можно себе представить. В бою на них положиться нельзя. Они погрязли в своих собственных дебошах и дезертируют целыми батальонами, включая офицеров. Мошенники эти — скорее обуза для армии, чем реальная боевая сила…» Конечно, так было год назад. Но теперь англичанам едва хватало войск, так что пренебрегать подкреплением они не могли.
Выйдя через главный вход, Гийом уткнулся в юбку громадного шотландца, который в раздраженно-учтивой манере беседовал с больничным священником, изъясняясь к тому же довольно неплохо по-французски.
— Если вы считаете нас еретиками, то нам это совершенно безразлично, — возмущался шотландец, — и на вашем месте, милейший, я бы вел себя поучтивее! Да если бы мы и в самом деле были плохими людьми, то разнесли бы это здание в два счета. Так что поспокойнее!
— Я не хочу вас оскорбить, офицер, — стоял на своем господин де Риговиль. — Я лишь хотел заметить, что в настоящий момент в госпитале находятся три женские общины и что если, как вы настаиваете, вы там расположитесь, святые создания будут весьма шокированы…
— Из-за того, что мы — солдаты? А за кем они сейчас ухаживают, как не за солдатами французского короля?.. Эй, ты, сорванец, куда это ты отправился? — добавил он, вдруг заметив Гийома, собиравшегося его обойти.
— Недалеко, сударь, — ответил мальчик, не подавая виду. — Как вы сами можете видеть, я иду на рыбалку…
— На рыбалку? — вымолвил тот, опешив от самоуверенности юного пленника. — И… зачем?
— И так ясно, сударь: чтобы наловить рыбы. У нас все меньше еды, а раненых много. Свежая рыба не помешает…
— И где же ты собираешься ловить?
— Вон там! — Мальчик показал на противоположный берег ручья, недалеко от того места, где он впадал в реку Сен-Шарль. — Нужно пройти к подножию дворца господина интенданта. Там много рыбы из-за отбросов, которые попадают в воду…
— Ах вот как? — заинтересовался часовой. — Тогда вот что: я тебя туда пропущу, а ты поделишься со мной уловом. Все равно, — добавил он, заржав, — тебе придется пройти мимо, если ты хочешь вернуться.
— Не говорите глупостей! — запротестовал священник. — Ребенок рискует жизнью. Вы же знаете, что несмотря на перемирие по поводу гибели двух военачальников и с той, и с другой стороны постреливают…Как по волшебству, шотландец, которому было приятно досадить врагу, тотчас занял сторону Гийома.
— Иди на рыбалку, мальчик! Я тебя благословляю. Но не забудь про наш уговор! Эй, вы там! — заорал он, обращаясь к охранявшим мостик солдатам. — Пропустите этого карапуза! Он идет ловить рыбу…
— Вот везет! — ответил мрачный голос. — Надеюсь, нам тоже скоро разрешат туда отправиться…
Оставив споривших, Гийом уже бежал в указанном направлении. Его худые послушные ноги быстро преодолели четверть лье (Лье — старая французская мера длины, приблизительно равная 4 км. — Прим, перев.), отделявших его от тщательно выбранной цели: крепостные стены Квебека не закрывали дворец господина Биго, и перед ним открывался простор реки. Дверь интендантства была расположена напротив боковой стены дворца, чуть выше. Мальчик знал, что наткнется на охрану, но уже знал, что скажет. Прежде чем подойти, он избавился от удилища, лески и ведра, затем с силой зажмурился и вспомнил все, что произошло накануне в доме На Семи Ветрах. И с мокрым от слез лицом бросился к стоявшим на часах людям из городского ополчения.
— Прошу вас, месье, пропустите меня! Мне во что бы то ни стало нужно к господину де Бугенвилю или к господину де Бурламаку, или к кому-нибудь из ваших начальников…
— Больше им делать нечего, как слушать мальчишку. Что тебе от них надо?
— Случилось большое несчастье, и моей матери требуется помощь…
— Есть дела и поважнее, чем заниматься с женщиной, — проворчал ополченец, преграждая Гийому путь ружьем.
Но один из его товарищей узнал мальчика.
— Постой-ка! Это же маленький Тремэн, младший сын доктора. Что случилось, малыш?
— Мой отец мертв, господин Тавернье тоже, а мать в госпитале — она тяжело ранена. Умоляю вас, пропустите меня к господину де Бугенвилю. Это наш друг… Я не знаю, что теперь делать…
— Тремэн мертв? Боже мой… Это ужасно. Мне очень жаль, малыш, но не понимаю, чем полковник сможет тебе помочь: все мы можем завтра погибнуть, когда начнется приступ… Лучше тебе вернуться в госпиталь…
— Нет. Мне нужно с ним поговорить. Он, должно быть, в замке Сен-Луи… Пропустите меня!
— Ладно, у нас нет причин тебя задерживать, но учти: на площади полно народу…
И в самом деле, плотная угрюмая толпа теснилась у входа в замок губернатора (В наши дни замок Ле Шато-Фронтенак, огромный отель, принадлежащий канадской железной дороге, стоит на прежнем месте. — Прим, авт.): мужчины плакали от отчаяния, женщины молились на коленях… С уцелевших церквей послышался погребальный звон. По улицам, где прошел Гийом, из дома в дом, от площади к площади распространялась весть — маркиз де Монкальм умер, а с ним и надежда этих людей; некоторые, из них, будто лишившись разума, бежали кто куда по улицам, заваленным обломками. Печаль была всеобщая… но постепенно росла паника, как будто смерть, в которую упорно не желали верить, пробила в укреплении роковую брешь.
Так, в сущности, оно и было. Отступление армии к Жак-Картье поколебало уверенность, которой, словно стеной, окружили себя жители Квебека. Смерть героя разрушила ее. Если бы наперекор судьбе он остался в живых, то никакая сила не привела бы их в отчаяние. Конечно, все знали, что есть другой полководец, что шевалье де Леви — человек больших достоинств, который будет сражаться до последнего вздоха. Но это было не то же самое.
Гийом без труда проник в замок Сен-Луи: часовые плакали, склонив головы на ружья, и никому до него не было Дела. Дворец губернаторов Квебека вряд ли заслуживал свое название и вовсе не походил на Версаль; несмотря на то, что он был центром событий (иногда весьма заметных) в светской жизни канадского общества, это был скорее большой замок, заключенный вместе с садом в кольцо толстых стен, вокруг которых располагалось несколько военных зданий. Господин де Водрей вел там, пока не началась осада, весьма приятную жизнь, проводя часть зимы в Монреале, который был лучше укрыт от ледяных ветров. Возвращался он лишь весной, по случаю одного события: первая почта из Франции с открытием навигации.
Очутившись в просторном здании, Гийом пошел наугад, туда, где было больше всего народу. Так он добрался до широкой двери, которую охраняли два гардемарина, но когда он попытался войти, они преградили ему путь своими протазанами. Гийом хотел было обратиться к ним, как вдруг, словно в сказке, перед ним возник тот, кого он искал. С обезображенным болью и гневом лицом он волочил за собой человека в одежде рабочего с какими-то инструментами, а тот, не переставая, оправдывался:
— Поймите же, господин офицер, я не настоящий столяр. И если я что-то мастерил у сестер Святой Урсулы, то это еще не значит, что я смогу сделать гроб. Я никогда их не делал!
— Не боги горшки обжигают. И нам нужно прилично похоронить господина маркиза де Монкальма…
— Для этого есть краснодеревцы, специалисты, а я…
Бугенвиль угрожающе придвинул свой крупный нос к бороденке человека:
— Никто из оставшихся не хочет его делать! Все они жалуются, что им не по душе сколачивать доски для человека, которого они любили и уважали… что это принесет несчастье всему цеху!
— А мне, что же, это не принесет несчастья? Я тоже относился к нему с почтением и…
В этот момент довольно плотный и богато одетый человек вышел из комнаты. Гийом узнал в нем губернатора. Тот слышал разговор и посмотрел на несчастного тяжелым взглядом.
— Либо ты сделаешь, что тебе говорят, либо я брошу тебя в самую страшную тюрьму, какая у нас есть. Входи! Тебе принесут все, что потребуется. В твоих интересах подчиниться мне, Мишель Боном!
Положив на плечо несчастного руку еще более тяжелую, чем его взгляд, господин де Водрей увлек его в комнату. Бугенвиль хотел пойти за ними, но Гийом вцепился в его руку и чуть не упал — таким резким было движение офицера. Тогда он закричал:
— Мне нужно с вами поговорить! Хоть взгляните на меня!
Уронив на него усталый взгляд, офицер несколько оживился.
— Маленький Гийом! — вздохнул он. — Что ты здесь делаешь?
— Я хотел вас увидеть, потому что вы мне нужны…
— Чтобы стать моряком? — горько сказал тот.
— Нет. Потому что мне нужна помощь. Мой брат убил отца и Адама Тавернье, смертельно ранил мать, но мы с Конокой смогли доставить ее в Главный госпиталь. Дома На Семи Ветрах больше не существует, а в наш дом на улице Сен-Луи мы не можем вернуться, если хотим хоть ненадолго остаться в живых. Ришар обязательно доведет свое дело до конца…
— Боже мой!..
Офицер быстро взял мальчика за руку и отвел в сторону, к окну, где не так сновали люди. Там он наклонился к нему:
— Чего ты хочешь от меня?
— Посадите Ришара в тюрьму, чтобы он не смог больше причинить нам зла! Я хочу, чтобы его повесили! Во-первых, он предатель…
Торопясь, Гийом рассказал о том, что произошло в Фулонской бухте, и обо всем, что последовало за этим. Бугенвиль слушал, и его лицо выражало еще большее страдание, чем раньше. Замолчав, мальчик поднял на своего друга серьезные глаза, в которых не осталось ничего детского, кроме надежды. — Вы сделаете это, правда? Его посадят в тюрьму, повесят?..
Полковник медленно покачал головой, и свет угас в глазах Гийома.
— Нет?.. Но почему?.. Он — убийца!
— Я понял… Могу лишь тебе обещать, что я проткну его шпагой, если только он мне попадется, либо прикажу своим солдатам расстрелять этого жалкого предателя. Но я не могу арестовать его, а тем более судить и казнить…
— Почему?
— Посмотри, в каком мы положении! Мы в осаде, возможно, нас скоро уничтожат, так как мы теряем силы. Он же находится у англичан, и они, разумеется, по-королевски отплатят за вероломство, ведь они получат Новую Францию, о которой так давно мечтали…
— Что же нам теперь делать?
— Ждать и молиться Богу! В нынешнем положении право возмездия следует передать ему — впрочем, оно всегда ему принадлежало.
— Я не хочу! Не хочу!.. Это слишком несправедливо!
— Я тоже так считаю, Гийом, но нужно верить. Клянусь, я сделаю невозможное, чтобы разыскать Ришара. Если потребуется, даже у англичан, когда бои прекратятся.
— Как вы это сделаете?
— Видишь ли, я знаком с Джорджем Таунзендом — он замещает покойного генерала Вольфа. Несколько лет назад мы встречались в Лондоне. Это честный человек, неспособный принять убийцу, даже если он чем-то ему обязан. Возвращайся в госпиталь, Гийом, это лучшее, что ты можешь сделать, и хорошенько присматривай за своей матерью! Теперь ты единственный мужчина в семье. Твой долг — быть рядом с ней. Как ты пробрался сюда?
Объяснения Гийома вызвали бледную улыбку на лице друга.
— Неплохая идея!.. Этот путь может пригодиться!.. А сейчас я прикажу проводить тебя до дверей интендантства, и если хочешь моего совета, побыстрее принимайся за рыбалку. Ты нашел хороший способ выйти: надо сохранить его. А главное — не вызвать подозрений! Ты мне веришь?
— Да, — ответил Гийом без малейшего колебания.
— Тогда пожмем друг другу руки, как старые друзья!
Замирая от восхищения, Гийом протянул офицеру грязную ладошку, и тот горячо пожал ее. Заметив гордость, от которой так вытянулось его худенькое детское личико, Бугенвиля охватило желание обнять этого серьезного, храброго мальчишку и поцеловать его в смуглую щеку. Но что-то подсказывало ему, что Гийом не оценит этого жеста, ведь в его глазах мог померкнуть образ человека, решившего вести себя с ним на равных…
— До скорой встречи, господин де Бугенвиль, — сказал он серьезно. — Да хранит вас Бог! У нас нет никого, кроме вас…
Спустя полчаса, подобрав по пути снасти, Гийом уже сидел в укромном месте на камне, удил рыбу и плакал, дав волю своим слезам… О гибели его страны красноречиво свидетельствовали флаги английских кораблей, стоявших у понтонного моста, связывавшего город с лагерем французской армии в Бопоре. Англичане с радостью предавались грабежу: они захватили пушки, которые не успели увезти отступавшие, и прибирали к рукам все, что было в палаточном городке… Местность, которую до сих пор щадила война, теперь была похожа на южный берег Святого Лаврентия: почерневшие селения, разоренные фермы и такая истерзанная земля, что, казалось, она никогда вновь не станет плодородной.
Погруженный в горькие раздумья, Гийом совершенно забыл, чем занимался, но в тот день некоторые рыбешки явно были охвачены странным желанием покончить с собой и вытворяли что-то немыслимое, лишь бы угодить на крючок. Благодаря этому обстоятельству мальчик в конце концов развеялся и, добыв лучший улов в своей жизни, вернулся к госпиталю с переполненным ведерком. Шотландец горячо его поблагодарил и, восхищенный его способностями, оставил ему три четверти улова. Слава Гийома в глазах работавших на кухне сестер, правда, заметно померкла, когда перед мальчиком вырос двухметровый Конока; он побледнел от тоски и никак не мог смириться с тем, что Гийом убежал тайком. Пришлось долго объясняться, пока индеец, наконец, не заявил:
— Маленький Гийом прав главная мысль, но добиться справедливость для него очень трудно. Обещать ничего больше не делать без Конока!
— Ты хочешь мне помочь?
— Совсем естественно, разве нет? Господь Бог говорит: месть — плохо, но Великий маниту говорит: есть долг воина!
— Ты выбираешь Великого маниту? — спросил Гийом, с трудом понимая, каким образом индеец умудряется сочетать разные верования.
— Да. Великий маниту довольный, потом Конока просить прощение у Господь Бог!..
Вечером того же дня, во время отпевания генерала де Монкальма, которое кое-как устроили в церкви монастыря Святой Урсулы (тело покойного с трудом уложили в ящик, отдаленно напоминавший гроб), возобновился артиллерийский обстрел. Одна из бомб упала в саду, где собирались похоронить генерала. Торопясь приготовиться к бою, солдаты опустили де Монкальма на дно воронки, три добровольных могильщика засыпали ее, в то время как все уже разбегались по укреплениям.
На следующий день господин де Водрей собрался уезжать в Монреаль, объяснив свое решение тем, что для защитников Квебека осталось мало продовольствия. Его пожилой заместитель господин де Рамсе, бодрый, но нерешительный офицер, остался командовать гарнизоном, готовым сражаться до конца. Бугенвиль поехал с губернатором, чтобы вместе со своими солдатами встретить шевалье де Леви, который должен был прибыть из Монреаля, поскольку его предупредили о разгроме. Но, к несчастью, уцелевшие горожане пришли к Рамсе и заявили, что с них довольно лишений, они и так пожертвовали своими жилищами и частью имущества и не хотят, чтобы их жен и детей перерезали во время последнего штурма, который мог оказаться страшным. Горожане добились своего, и 18 сентября Квебек сдался англичанам. Шевалье де Леви вместе с де Бугенвилем и его людьми форсированным маршем подходил к городу с войском в три тысячи человек и необходимым продовольствием, но когда ему оставалось преодолеть не более двадцати километров, до него долетело известие: город сдан. Одновременно он получил от де Водрея приказ отступать…
Массовой резни, которой все боялись, не произошло. Обрадованные тем, что им все так легко досталось, англичане вели себя сдержанно, к тому же они хотели примириться с оставшимися жителями и обосноваться надолго.
Не пострадали от расправы и те, кто находился в Главном госпитале, но для них начался новый круг ада. Попав в руки победителей, навязавших им своих раненых и больных, сестры милосердия были вынуждены по-прежнему обходиться своими скудными запасами, но их, как и личные вещи беженцев, безжалостно растаскивали. Вдобавок ко всему им пришлось найти кровати и еду для охранявших их солдат, но больше всего они страдали от того, что им мешали молиться: англичане расположились в часовне, вышвырнув оттуда больных и раненых, и начинали вслух шутить и смеяться, лишь только начиналась служба…
К счастью, Матильда чувствовала себя лучше. Жар спал, и рана быстро затягивалась. Она жила в келье сестры Мари-Жозеф с тремя другими монахинями. Гийом и Конока по-прежнему спали в риге, но им уже не было так просторно, потому что теперь там теснились больные, которых выгнали из часовни. К великому сожалению, среди них не оказалось сержанта Ла Вьолета: в ночь после капитуляции он исчез, и никто не знал, через какую щель он умудрился просочиться со своей замотанной ногой. Скорее всего, воспользовавшись похоронами двух солдат в саду небольшого монастыря, он проскользнул через ризницу: когда Гийом вошел туда, чтобы отслужить заутреню, он заметил, что склянки с яблочной водкой там не было…Нетерпеливо, как белка в клетке, Гийом слонялся по госпиталю. Погода опять испортилась. Два дня подряд дул сильный северо-восточный ветер: он окутал истерзанный город грязно-серым туманом и поднимал над долиной Святого Лаврентия тучи листьев, которые приобрели однообразный коричневый оттенок. Постепенно дымка превратилась в холодный, нещадно хлеставший дождь. Гулять было нельзя, и мальчик страдал от этого не меньше, чем от присутствия победителей — оно жгло Гийома, ведь он ощущал свое родство с предателем, и ответственность тяготила его.
Между тем жаловаться на оккупантов он не мог. Его рыжие нечесаные волосы и свирепое выражение лица даже вызывали некоторую симпатию, особенно среди шотландцев, находивших в нем сходство со своими собственными мальчишками. Несмотря на то, что он сохранял с ними определенную дистанцию, они его не осуждали, усматривая в этом несомненное доказательство его британского происхождения. К тому же он всегда был с ними безупречно вежлив.
Даже возле матери Гийом не находил утешения. Матильда оставалась безучастной к развернувшейся вокруг нее драме. С тех пор как она осознала, что ей суждено было жить, она только и думала о том, чтобы покинуть страну, которую, как вдруг обнаружил Гийом, она никогда не любила. Мальчику даже показалось, что она не слишком печалилась, потеряв мужа.
Вечером 20 сентября, когда Гийом, поцеловав мать, пожелал ей спокойной ночи, неожиданно явилась взволнованная сестра Мари-Жозеф: госпоже Тремэн с сыном нужно срочно пройти в помещение привратницы — там их ожидают.
Они тотчас отправились туда и были немало удивлены, увидев английского генерала в восхитительной красной форме с золотыми галунами, присевшего на край стола.
Настоятельница тоже была в комнате, но с появлением матери и сына молча удалилась.
Внимательно осмотрев прибывших, которые стояли, не говоря ни слова, величественная особа объявила на чистом французском языке без малейшего акцента:
— Вы госпожа Тремэн, а этот ребенок — ваш сын Гийом?
— Это так, — ответила Матильда, ограничившись коротким поклоном головы.
— Я лорд Таунзенд, в настоящее время я командую войсками, взявшими Квебек…
— ..благодаря предательству моего пасынка и…
— Меня это не интересует. Сюда меня привело письмо от уважаемого мною французского офицера, в котором он обращает мое внимание на вашу судьбу. По словам господина де Бугенвиля, вы находитесь в крайне тяжелом положении. Итак, я пришел узнать, чем могу быть полезен…
Ответ последовал так скоро, что Гийом почувствовал, как краска заливает его лицо.
— Помогите нам уехать из этой страны! Я родом не отсюда, милорд, а из Нормандии, и хочу лишь одного — вернуться домой. Не могли бы вы мне в этом помочь?..
— А я не хочу! — выкрикнул Гийом, испугавшись того, чего добивалась Матильда. — Какое вам дело до нас, если вы даже не желаете знать, что обязаны своей победой убийце, человеку, который осмелился…
— Гийом! — воскликнула мать, привлекая к себе сына и пытаясь другой рукой закрыть ему рот. Но мальчик вырывался, а у Матильды почти не осталось сил. Она пошатнулась, и ей пришлось подставить табурет.
Англичанин, которого сначала позабавил резкий выпад мальчика, теперь смотрел на него строго.
— В Англии дети молчат, когда говорят старшие! Как вам не стыдно причинять боль вашей матери!
— Разве мне должно быть стыдно сказать, что это моя родина, что я люблю ее и хочу здесь остаться?
— Конечно, конечно… однако все же придется ее покинуть. Я, не в силах обеспечить безопасность вашей матери, и, как мне кажется, именно о ней вы должны позаботиться в первую очередь. Таким образом, я обращаюсь именно к ней Ваше желание вернуться во Францию, мадам, совпадает с моими намерениями. Я только что разрешил отправку одного из находящихся в порту торговых французских судов… Оно принадлежит некоему Бенжамену Дюбуа из Сен-Мало и поднимет паруса завтра утром во время прилива. Оно возьмет на борт сражавшихся здесь солдат, пожелавших вернуться домой. Я распорядился предоставить вам каюту…
— Завтра утром? — с трудом выговорил Гийом в отчаянии. — Но это невозможно. Слишком рано!
— Напротив, это единственная возможность. Пройдет несколько дней, и выйти в открытое море, может быть, уже не удастся. К тому же, мой мальчик, бесполезно спорить! Это приказ. Если вы попробуете уклониться, вас силой приведут на корабль. Мадам!
Таунзенд сухо поклонился и направился к выходу, где его ожидал небольшой отряд гренадеров. Внезапно он остановился:
— Чуть не забыл: господин де Бугенвиль приложил письму послание для Дюбуа — кажется, это его друг и человек порядочный. Он позаботится о том, чтобы по прибытии во Францию вы смогли добраться туда, куда пожелаете…
Кровь прилила к щекам Матильды, глаза ее радостно блестели. Схватив письмо, она спрятала его под наброшенную на плечи шерстяную косынку.
— Как вас благодарить, милорд?
— Научить сына без ненависти относиться к Англии. Если он так любит Канаду, почему бы ему не вернуться сюда… через несколько лет?
Гийом не слышал последних слов: он выбежал из тесной комнаты, где только что распорядились его будущим, даже не позволив ему защитить себя. Он бежал через госпиталь не разбирая дороги и желая лишь одного — вновь очутиться в риге, в своем углу, рядом с Конокой. В этот миг он люто ненавидел любимую мать и, словно почуявший западню зверь, думал лишь о том, как избежать ловушки. Все надежды он возлагал теперь на своего индейского друга: сегодня же ночью Конока должен увести его подальше от дома, где он томился. Вдвоем они могли бы вернуться в те места, где жили абенаки: там бы их никто не стал искать, там бы он вырос и превратился в мужчину, у которого хватит сил вернуться сюда, заявить о своих правах и отомстить за убитых… В ярости мальчик забыл и про свое обещание, и про все, что связывало его с матерью, столь жестоко его разочаровавшей. Он предпочел бы ее больше не видеть, даже если бы разлука длилась годы, но не согласился бы жить в ненавистной стране…
Увы, Конока несколькими словами опрокинул прекрасный проект: о том, чтобы увести Гийома, не могло быть и речи. Во-первых, потому что он не хотел возвращаться в свое племя, и потом Гийом должен был исполнить свой долг: последовать за матерью, куда бы она ни отправилась.
— Не может быть! — закричал мальчик, глотая слезы, от которых голос его охрип. — Мой долг — отыскать Ришара и…
— Нет. Слишком молодой! Вырасти, потом делать мужское дело!
— Значит, он выйдет сухим из воды? Никто не заставит его искупить свои преступления?
— Нет. Конока! Остаться для этого, и еще чтобы сражаться. Отомстить, потом соединиться все в Монреаль…
— Возьми меня с собой! — взмолился Гийом. — Я так хотел бы попасть в Монреаль!
— Нет. Конока должен прятаться, чтобы выгонять из логова мерзкую дичь. Проститься сейчас!
— Ты даже не хочешь дождаться отплытия корабля?
Индеец заглянул в расстроенное лицо мальчика. Он любил его, и расставаться с ним было тяжело, но мужчина на перепутье должен уметь выбирать. Его дорога терялась в глубине огромной страны и должна была привести к намеченной цели. Путь Гийома проходил по морю, и ему предстояло испытать свою судьбу. К тому же, несмотря на некоторое презрение, которое он питал к женскому полу, Конока относился к Матильде с уважением и не желал лишать ее единственного близкого существа. Он опустился перед Гийомом на колени.
— Нет. Прощаться нужно коротко. Конока воспользоваться темная ночь, чтобы бежать». Надо иметь смелость, молодой волк, и подождать когти вырасти такие длинные и крепкие!
С этими словами он снял с шеи кожаную тесьму, на которой висел волчий коготь. Быстрым движением он повесил его на шею мальчика, который неожиданно покраснел, зная, как его друг дорожил трофеем.
— Ты мне его отдаешь? — выдохнул он, и глаза его вдруг заблестели от гордости.
— Да. Принесет тебе удачу! Никогда не забывать, Конока любить тебя как сын!
Неожиданно он обхватил ребенка своими длинными руками, прижал его к себе, поднялся, достал из-под соломы узелок, который, должно быть, приготовил заранее, и бесшумно словно кошка исчез в темноте. Лишь по легкому скрипу двери Гийом догадался, что он ушел. И тогда, зажав в ладони подарок Коноки, Гийом упал на солому и рыдал до тех пор, пока не устал от слез.
Еще несколько недель тому назад отправление корабля во Францию было радостным событием, которое едва омрачали (да и то среди женщин да пессимистов) опасности длительного путешествия: шторм, болезнь или пираты, в которых на самом деле никто особенно не верил. Моряки не сомневались ни в своем умении, ни в своих силах. Путешественники готовились к встрече с родиной, где их ждали родственники и привычные занятия. И все разговоры в порту и на корабле были так или иначе посвящены возвращению. Но сегодня были слышны лишь команды, шум шагов поднимавшихся на корабль солдат, да свистки рабочих: все понимали, что расставались с частью самих себя на этой земле, ставшей английской, и которую вряд ли когда еще придется увидеть.
Стоя возле матери, Гийом жадно смотрел на Квебек. Его любимый город был так болен! В районе порта столько домов было разрушено, что он едва мог различить маршруты тайных прогулок, совершенных прошлой весной. Дом господина Лекера стоял без крыши; постоялый двор «Три голубя» стал вдвое меньше; а на великолепный магазин господина Клемана словно опустился гигантский кулак… А вдали, над крепостью, реяли тяжелые флаги английского короля. Лишь доски, из которых была построена «Элиза» (так назывался флейт, увозивший Гийома), еще принадлежали Франции.
Наблюдая за молчаливым отчаянием сына, Матильда хотела привлечь его к себе, укрыв своей большой накидкой, но он отстранился. В обращенном на нее взгляде сына было столько упрека, что она устыдилась своей радости. Уронив руку, она прошептала:
— Попробуй понять, Гийом! Нас теперь двое, у нас ничего не осталось. Даже если ты не хочешь поверить, это счастье, что нам позволили уехать. Позаботившись о нас, господин де Бугенвиль поступил как добрый друг…
Гийом не ответил. Уже несколько часов его мысли крутились вокруг этого самого Бугенвиля. Ради чего он обратил внимание английского генерала на их судьбу? Чтобы защитить их… или просто покончить с неприятной историей и избавиться от неудобных людей? Он просил доверять ему, и Гийом поверил, но теперь жалел, что пошел к нему. Столько труда, и все ради приводящего в отчаяние результата: спешная погрузка на корабль, расставание с Конокой и особенно эта боль при мысли о Милашке-Мари! Еще вчера их разделяла какая-то сотня лье! И вот корабль, поднимающий один за другим свои паруса, бесконечно удлинит это расстояние до размеров огромного океана. Возможно, он никогда не увидит ямочки на ее щеках, не услышит ее смеха, не возьмет в свою руку ее нежную ручонку…
Вдруг «Элиза» пришла в движение. Город начал отступать. Сперва совсем немного, потом с каждой секундой все заметнее. Отлив увлекал корабль, спускавшийся вниз по реке Святого Лаврентия. И вдруг словно неожиданный раскат грома потряс палубу: это был мощный крик, вопль солдат, среди которых сотни тяжелораненых могли не дожить до берегов Франции. То был троекратный возглас:
— Да здравствует король! Да здравствует Франция! Смерть англичанам!
— Чего они хотят? — занервничала Матильда. — Чтобы нас обстреляли из пушек?
— Почему бы и нет? — бросил Гийом. — Мне все равно… И, повернувшись, он побежал, спеша присоединиться к людям, которые, по крайней мере, увозили с собой сожаления, похожие на его собственные…
Под низкими тучами пронизывающий утренний ветер долго носил над причалами Квебека это дикое, исполненное боли прощание…
Лишь спустя два дня, когда недалеко от «Элизы», находившейся за южной оконечностью острова Антикости, поднялся выброшенный китом огромный фонтан, Гийом, наконец, осознал, что осуществилась его самая заветная мечта — плавать по бескрайним морям… Но при этом его не покидало неприятное ощущение, что судьба — или Бог — над ним смеется…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ix

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава xГлава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Путешественник - Бенцони Жюльетта



Главный герой подлец, Агнес конечно тоже хороша, семь месяцев не подпускать к себе мужа. Но Гийом показал истинное лицо мужчин...
Путешественник - Бенцони ЖюльеттаМилена
26.08.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100