Читать онлайн Путешественник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава X в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.12 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Путешественник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Путешественник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Путешественник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава X
ПЕРВЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ…

Двое мужчин и с ними молодая женщина обошли весь дом. Потом они направились к столу и привезенным из Малайзии креслам из ротанговой пальмы, стоявшим возле большого дуба. Гийом специально сохранил его, когда корчевали деревья, и теперь он украшал зеленый травяной ковер, разостланный перед входом. Впрочем, из всего сада можно было показать лишь один этот уголок, так как парк даже не был целиком спроектирован и посажен. Но этого было достаточно для того, чтобы представить себе, каким он будет.
Госпожа де Бугенвиль устроилась в кресле среди подушек из набивного кретона, разложила свое широкое белое муслиновое платье в синюю полоску, подняла очаровательный носик, склонила набок голову, желая охватить одним взглядом весь дом, и заявила:
— Очень красивый дом, господин Тремэн, искренне поздравляю. Я бы от такого не отказалась!
Ее муж засмеялся.
— Вы могли бы стать первой женщиной, которая, увидев новый дом, не захотела бы его иметь. Согласен, что этот дом соблазнителен, но у вас их уже три, и потом ведь можно перекрасить стены… Тогда желание пройдет.
Они обменялись заговорщицкими улыбками в знак полного взаимопонимания, и теперь уже Гийом им позавидовал. Какая удивительная пара! При тридцатилетней разнице в возрасте так подходить друг другу…
Свежая, словно ветка пахучей сирени, и такая же тонкая и гибкая, Флора де Бугенвиль, в девичестве де Монтандр, была поистине восхитительна: золотистые волосы обрамляли ее одухотворенное лицо и голубые, похожие на летнее небо глаза. Муж ее, казалось, был навеки защищен от старости благодаря суровой жизни моряка и привычке к физическим упражнениям. Тело его было по-прежнему послушным и крепким, молодое лицо отличалось живыми глазами, а рот был всегда готов улыбнуться, обнажая крепкие зубы. Он все еще был очень похож на того самого молодого офицера, который часто бывал в доме доктора Тремэна, странствовал по лесам и был принят за своего в индейском племени, — каким его помнил Гийом.
Правда, воспоминание его было омрачено последними проведенными в Квебеке часами, когда их насильно посадили на следовавший во Францию корабль, ведь мальчик винил в этом Бугенвиля: он считал, что друг не оправдал его доверия и что, заставив его покинуть любимую страну, он совершил плохой поступок…
Его отношение к нему проявилось на свадьбе Феликса и Розы, состоявшейся за пять дней до этого, где он столкнулся с этим бывшим адвокатом высшего суда в Париже, который стал сначала пехотным полковником, а затем, совершив удивительное кругосветное путешествие, превратился, как он того и хотел, в настоящего моряка и даже командовал эскадрой. Он заговорил с ним учтиво, но чрезвычайно холодно, тогда как Бугенвиль не скрывал своего изумления.
— Гийом Тремэн? Неужели вы тот самый мальчуган, которого я давно знал в Канаде и который так любил море? Вы удивительным образом его напоминаете, точнее, это он походил на вас, подобно тому как эскиз походит на законченный портрет.
— Я и то, и другое, сударь… и с радостью пользуюсь случаем, чтобы поздравить вас с замечательными успехами! Вы, можно сказать, полностью осуществили ваши мечты?
Бугенвиль был слишком тонок и опытен в светском общении, чтобы не уловить сухой тон, жесткую манеру и враждебность в этом особом взгляде, подобного которому никогда не встречал.
— Даже не верится, — медленно произнес он, всматриваясь в худое, будто бы вырубленное лицо, — что вы действительно тот самый привлекательный мальчик. Мы были друзьями…
— Прекрасно помню, сударь. Помню и то, что просил вас о помощи, а взамен был выставлен с матерью из Квебека без всякой надежды на возвращение.
— И вы на меня за это сердитесь?
— Да. Так же, как я сержусь на англичан; как сержусь на американцев, которые, воткнув нам нож в спину, имели наглость просить короля Франции о помощи; как сержусь на…
Бугенвиль взял Гийома за локоть.
— Успокойтесь, прошу вас! Нам следует обо всем подробно поговорить, и вы поймете, что тогда у вас и госпожи Тремэн не было другого выхода… Может быть, позже, после церемонии…
Церемония же была совершенно очаровательной и проходила на фоне замка Шантелу, погруженного в добродушную прелесть деревенской свадьбы, не лишенной, впрочем, изящества. Роза, желая еще больше понравиться тому, кого сумела завоевать в нелегкой борьбе, сделалась еще тоньше и вся сияла в короне из белых цветов, из-под которой выбивались, путаясь, небольшая кружевная вуаль и ее роскошная рыжая шевелюра. Феликс был великолепен в синей с красным форме офицера Королевского флота. Ведь именно туда он должен был скоро вернуться на службу — настоящий триумф невесты, которой пришлось принести в жертву свою любовь, чтобы уговорить его на этот поступок.
— Вы так же созданы для земледелия, как я для того, чтобы стать аббатисой! — как-то заявила она ему. — Когда вы любуетесь морской стихией, то похожи на сбившегося со следа спаниеля. Вернитесь к ней! Для меня она лучшая соперница, чем женщины, к которым вас может толкнуть разочарование.
— Вы придаете столь мало значения моей любви к вам? — спросил молодой человек, не веривший своим ушам.
Мадемуазель де Монтандр одарила его своей самой очаровательной улыбкой.
— Вы меня любите, друг мой, в этом нет сомнения, но думаю, что я вас люблю еще больше. Стало быть, мне придется следить за тем, чтобы счастье вам как можно меньше изменяло. Наше благополучие станет от этого лишь крепче.
И даже больше, чем она предполагала.
Согласившись принять на себя груз тревог и одиночества, неизбежных в жизни жены моряка, Роза навсегда завоевала любовь и уважение мужа. Пока он будет плавать, она поселится в Варанвиле, которым собиралась активно заняться, дабы превратить его в уютное гнездышко, куда ему так приятно будет вернуться, и одновременно постарается сделать имение доходным, увеличив семейное богатство. С безусловной помощью Гийома, твердо решившего заинтересовать друга своими собственными делами.
Итак, пока молодожены открывали бал под раскинутым перед замком большим шатром, Тремэн и Бугенвиль встретились в тишине розария для беседы, которую мореплаватель считал столь необходимой. Он заговорил первым.
— Мне очень жаль, Гийом, поверьте, что вы таким образом расценили мои намерения, но меня это не удивило. Тогда вы были еще ребенком, и поэтому, естественно, не могли охватить всего размаха катастрофы, постигшей Новую Францию. Впрочем, смотрите! Вашего отца только что убили вместе с его другом Адамом Тавернье, мать чудом избежала смерти. Дом ваш был разрушен…
— С моей помощью! — с чувством прервал его Тремэн. — Это я сжег дом На Семи Ветрах! Я не хотел оставлять его Ришару.
— Я вас не стану в этом упрекать, но Ришар-то жил, был заодно с захватчиками, и они брали над нами верх. Я не мог вас охранять: мне нужно было ехать в Жак-Картье, затем соединиться в Монреале с шевалье де Леви, пытавшимся собрать все наши войска. Лучше было отправить вас во Францию, куда, кстати, хотела вернуться госпожа Тремэн: рано или поздно Ришар бы вас убил…
— Это еще не известно. Там у меня оставался верный друг, человек, полный решимости отомстить за убитых и расправиться с ним.
— Вы имеете в виду Коноку, не так ли?
— Да, его.
— Он сдержал слово, и я не думаю, что ваш сводный брат еще жив. Он едва дышал, когда его обнаружили на бастионе Сен-Луи, где его настиг кинжал индейца.
— Вот видите, бесполезно было нас отсылать, — торжествовал Гийом.
Бугенвиль покачал головой и ответил не сразу. Он, не спеша, достал из футляра длинную сигару, зажег ее, предложив другую своему собеседнику, но тот отказался, и задумчиво попыхивал ею, подняв голову к звездам, мерцавшим в июньском небе.
— Вам случается изредка смотреть на них? — тихо спросил он.
— Почти каждый вечер. Я, знаете ли, тоже много плавал. Вам и без меня известно, что в открытом море нет лучших спутников. К тому же я их люблю…
— Говорят, они распоряжаются судьбой каждого из нас. Вы в это верите?
— Нет. Хотите постараться мне объяснить, что это на небесах было написано: мне не суждено жить в Квебеке?
— Может быть, но главное, я ищу способа сообщить вам новость, которую вам больно будет услышать и которую предпочел бы от вас скрыть. К несчастью, теперь это уже невозможно…
— Тогда говорите! Я давно привык к ударам судьбы.
— Догадываюсь. Так вот! Я не знаю, выжил ли Ришар Тремэн, по правде, я в этом очень сомневаюсь, но… Коноку повесили!
Гийом ощутил что-то гораздо более сильное, чем просто удар: настоящую боль и вместе с тем удивление. С тех пор как волчий коготь висел у него груди, он иногда мысленно разговаривал со своим далеким другом, задавал вопросы и сам отвечал так, как подсказывала ему мудрость индейца.
Но не было ни единого знака, никакого предчувствия, что отныне Конока охотится на богатых землях Святого духа… Несмотря на то, что он умел владеть собой, он почувствовал, как к горлу подступил комок и на глаза навернулись слезы, но он сумел их подавить: мужчина не должен показывать слез, как могла бы сделать женщина, перед лицом столь доблестного воина. Он сохранит память о нем в своем сердце и передаст ее детям, если Господь их ему даст, чтобы, превратившись в легенду, индеец не умер до конца. А пока, желая скрыть волнение, Гийом лишь произнес:
— Я бы с удовольствием выкурил сигару, которую вы мне только что предлагали… В некотором роде трубку мира!
Мужчины долго ходили вместе по аллеям, над которыми носился аромат цветов, избежавших резни, устроенной госпожой де Шантелу в честь невесты. Они курили молча, как того требовал индейский ритуал, с которым оба были знакомы, и так, постепенно между ними восстановилась нить дружбы, прерванной много лет назад… Но Гийом не испытывал прежнего дружеского тепла. Может быть, рана была застарелой? Или он уже не был уверен в том, что человек этот был достоин такого же восхищения, какое внушал ему раньше?..
Красный, как вишня, в ливрее бутылочного цвета, юный лакей (племянник только что приступившей к работе кухарки) изо всех сил пытался удержать на подносе чайный сервиз. Впервые ему приходилось накрывать в саду, да еще перед столь красивой и молодой госпожой: страшная ответственность! От волнения у Виктора перехватило дыхание, пока он старался не уронить чайник из старинного китайского фарфора на стоявшие вокруг хрупкие чашки. У него был такой несчастный вид, что красавица Флора порывисто встала, увлекая за собой муслиновое облако, и поспешила ему на помощь.
— Мадам, прошу вас! — запротестовал Гийом. — Вы заставляете меня краснеть. — А вот и напрасно! Я очень люблю подавать чай. Ведь мальчик, по всей видимости, новичок.
— Совершенно! Он здесь всего десять дней! Ступай за пирожными, Виктор, раз уж мадам де Бугенвиль освободила тебя!.. Он очень старается, — добавил Гийом снисходительно, — и я думаю, из него получится хороший слуга.
— Убеждена в этом, только им должен кто-то умело руководить. Например… хозяйка дома! Как, впрочем, и самим домом!
— Флора! — произнес Бугенвиль с упреком. — Вам не кажется, что это уже слишком?
— Ничуть нет! Хозяин прекрасно знает, что я по дружбе…
Гийом рассмеялся и встал, чтобы взять чашку, которую приготовила для него молодая женщина.
— Приятно слышать это слово, но так ли вы уверены в том, что ваша кузина Роза не внушила вам эту мысль?
— Сейчас во всем признаюсь! И в самом деле, наша новобрачная, как, впрочем, и ее муж, очень беспокоится на ваш счет. Ни за что не поверю, что вы все это построили лишь затем, чтобы жить в одиночестве, не считая дворецкого, кухарки и юного слуги!
— Да, я хотел бы обзавестись семьей, но иногда, признаться, меня берет отчаяние…
— Отчего? Да ведь они только что роем кружили вокруг вас, и вам, похоже, это доставляло удовольствие? Ни одна из них не способна вас увлечь?
Гийом отказался от кусочка пирога, но поймал на лету щедрую руку и поцеловал кончики ее пальцев.
— Вот несчастье, мадам: среди них не было ни одной де Монтандр! Так что не стану скрывать: временами я подумываю о море!
— Замечательная мысль! — воскликнул Бугенвиль. — Мы могли бы отправиться вместе. Я мечтаю о другом кругосветном путешествии, но на сей раз — вдоль меридиана. Хотелось бы побывать в южных морях и…
— Об этом больше ни слова! — встревожилась его жена, и с ее лица исчезла улыбка. — Сжальтесь, господин Тремэн, не подталкивайте его на авантюру, если хотите, чтобы мы остались друзьями! Я… я не вынесу разлуки на два или три года! А вы, Луи-Антуан, должны помочь мне вырастить ваших сыновей!
— Господин де Бугенвиль шутит, я в этом уверен. Подобное путешествие, конечно, заманчиво, но было бы опасным! К тому же вас должен отпустить сам король, сударь. Ведь вы командуете эскадрой?
Слишком поздно спохватившись, что он говорит лишнее, Гийом замолчал и, желая отвлечь внимание, позвал Виктора, чтобы попросить свежего чаю. Он вспомнил о том, что ему недавно рассказал Феликс. Тот недолюбливал Бугенвиля, с которым встречался в Париже по возвращении из Индии, и был не слишком рад вновь обрести своего кузена. Двумя годами раньше, в тысяча семьсот восемьдесят четвертом, Бугенвиль, только что принимавший участие в боях за независимость Америки, явился в военный трибунал Л'Орьяна, чтобы ответить на обвинения адмирала Граса, героя сражения в Чесапикском заливе, утверждавшего, что он не подчинился сигналам и покинул свой пост перед лицом неприятеля.
Это произошло после крупной победы франко-американских сил при Йорктауне, ставшей возможной благодаря разгрому английского флота в устье реки Чесапик адмиралом Грасом и его эскадрами во главе с флагманским кораблем, доблестным «Виль-де-Пари». Бугенвиль вел себя мужественно. Но Англия, вынужденная смириться с независимостью государства, ставшего Соединенными Штатами Америки, не могла снести блестящую победу французов. И когда они, сопровождая караван судов, возвращались к Антильским островам, она бросила на них три эскадры — в общей сложности тридцать шесть кораблей, — которыми командовали вице-адмирал Родни и контр-адмиралы Худ и Дрейк Со своей стороны, Грас мог выставить лишь тридцать кораблей под общим командованием находившегося во главе Белой эскадры «Виль-де-Пари», в то время как Красной командовал господин де Водрей на корабле «Победоносный», а Синей, бывшей в авангарде, — Бугенвиль на корабле «Величественный».
Сражение происходило близ Ле-Сент, небольшого архипелага, относящегося к Гваделупе. Оно было чрезвычайно ожесточенным, и поначалу силы противников были примерно равны, но часам к девяти обстановка уже не благоприятствовала французам, которых англичане грозили отрезать от каравана и окружить. Тогда адмирал Грас просигналил Бугенвилю, приказывая ему поворачивать через фордевинд и идти к нему на помощь. Тот не подчинился, сочтя маневр слишком рискованным. Позднее он утверждал, что не заметил сигналов, в то время как многие его капитаны просигналили в ответ, что видели их, и ожидали дальнейших приказаний своего командира эскадры. Но их не последовало. Один только капитан де Гландев, командовавший «Верховным», дважды попытался помочь «Виль-де-Пари». Но ему пришлось отказаться от дальнейших попыток, потому что он был единственным в Синей эскадре.
Флагманский корабль подвергся атаке самого Родни и защищался, как загнанный кабан. Поскольку у Граса кончались боеприпасы, он приказал расплавить столовое серебро и стрелял по англичанам серебряными пулями. К шести вечера из тысячи трехсот человек не осталось и сотни боеспособных моряков. Адмирал Грас предпочел бы подорвать корабль, чем сдаться, но на борту было много раненых, и он не захотел гибели достойно сражавшихся людей. Он сдался Родни, и тот обошелся с ним с большим уважением.
Когда Грас, пробыв некоторое время в Лондоне, вернулся в Версаль, король хорошо его принял, но некстати похвалил Бугенвиля, назвав его «вдохновенным моряком», тогда как адмирал считал, что он не способен командовать эскадрой в бою. Взбешенный адмирал обратился с жалобой в министерство флота. Ошибкой его было то, что он упомянул в ней других капитанов Синей эскадры.
Военный трибунал встал на его сторону, но благодаря своему знаменитому кругосветному путешествию Бугенвиль нравился королю. Ему лишь сделали «внушение» и, разумеется, лишили командования эскадрой. Так адмирал, которого Вашингтон считал одним из великих деятелей новой Америки, попал в немилость, а Бугенвиль сохранил доверие, поскольку Людовик XVI хоть и был добрым и справедливым, но страстно увлекался географией и естественными науками, да и королева однажды заметила, что он «забавен»…
Однако молчание не могло длиться вечно, и тогда Бугенвиль заговорил сам. Улыбнувшись краем рта, он тихо произнес:
— Похоже, вы знаете о том, что случилось у островов Ле-Сент, Гийом? Правда, в то время вы были далеко от Франции…
— Великие катастрофы, как и великие победы, похожи на отскочивший от воды камень: от них расходятся круги, и вот один дошел до меня…
Мореплаватель внезапно выпрямился. С надутой физиономией и желчным взглядом он сразу постарел лет на десять.
— Адмирал де Грас всегда меня ненавидел, — проворчал он, — потому что по происхождению я — «судейский крючок», человек без роду и племени, а он граф и…
— Вы тоже теперь граф, — прервала его жена. — А мои предки, то есть предки ваших детей, всегда служили в Королевском флоте. Стало быть, вам не на что жаловаться. Что, если мы поговорим о другом?.. Приглашаю вас, господин Тремэн, пожить в нашем доме в Ла-Бекетьер, недалеко от Гранвиля. Место красивое, из окна вы сможете любоваться островами Шозе… а в ясную погоду — даже Джерси.
Взгляд ее синих глаз умолял Гийома выйти вслед за ней на легкую дорогу светских разговоров. Ясно было, что очаровательная женщина научилась избегать малейших намеков на трибунал в Л'Орьяне и не тревожить болезненные раны человека, привыкшего к овациям и всеобщему восхищению. И Тремэн без труда вступил в игру. — Буду счастлив, сударыня, и очень вам благодарен! Как вы только что заметили, я иногда чувствую себя немного одиноким в этом доме.
Когда он провожал их до коляски, Бугенвиль уже успокоился и, в последний раз взглянув на постройку, неожиданно спросил:
— Вы назвали ее домом На Семи Ветрах? Ведь так, кажется, звалась ферма вашего отца?
— У вас прекрасная память. В тот страшный день тысяча семьсот пятьдесят девятого года я поклялся когда-нибудь заново построить дом, который бы носил прежнее название, и был убежден, что иначе мне не видать счастья. Теперь это надо доказать!
— Приезжайте к нам! Обещаю вам целую коллекцию молоденьких очаровательных девушек, — сказала Флора, протягивая ему руку, на которой он запечатлел, быть может, слишком горячий поцелуй.
Он находил мадам де Бугенвиль восхитительной. Если бы только она была свободна, он тотчас попросил бы ее руки, но, судя по всему, ему не везло с женщинами: либо на них нельзя было жениться, либо они уже были замужем.
— Остерегайтесь, — сказал ее супруг, к которому вернулось прежнее хорошее настроение, — моя жена так снисходительна к другим, что наделяет грацией и красотой создания, которые их полностью лишены. Из самых добрых побуждений… Ах да, пока не забыл, вы будете в Шербурге на следующей неделе? Вам известно, что двадцать второго числа прибывает король, чтобы познакомиться с ходом строительства дамбы?
— Честно говоря, неизвестно. Во мне еще столько осталось от дикаря, и меня не слишком привлекают официальные торжества…
— Напрасно. Если вы желаете обосноваться в этой области, было бы хорошо, чтобы о вас узнали, чтобы вас должным образом преподнесли. Я мог бы представить вас королю, — прибавил он с наивной гордостью человека, сделавшего себе имя.
— Приезжайте! — мягко и настойчиво проговорила жена. — Вы доставите удовольствие нам обоим…
Когда они уехали, Гийом вновь уселся под дубом, чтобы выкурить трубку, послушать птиц, полюбоваться новеньким домом и вспомнить, с какой восхищенной улыбкой госпожа де Бугенвиль увидела его в первый раз. Какая, в самом деле, изысканная женщина, и до чего повезло этому весьма пожилому человеку, сумевшему ей понравиться! Как бы там ни было, обольщение всегда было свойственно его личности: оно было его лучшим оружием, и мало кто мог от него ускользнуть. За исключением, пожалуй, адмирала Граса.
Впервые Гийом серьезно задумался над тем, что произошло у островов Ле-Сент, где честь Бугенвиля была серьезно задета. Когда после их первой встречи с мадемуазель де Монтандр Феликс кратко и с возмущением обо всем ему рассказал, он лишь пожал плечами и подумал, что человек, способный через несколько часов обмануть доверие ребенка, вполне мог бросить ненавистного начальника на произвол судьбы. Поступок был бы честным в иных обстоятельствах, но только не на море, где солидарность безусловна, и тем более перед лицом неприятеля. Принести в жертву собственной обиде, сколь бы оправданной она ни была, человеческие жизни и корабли было недопустимо! У презренных англичан, которых Гийом ненавидел всей душой, одновременно признавая их отменными моряками, подобная ошибка привела бы виновного к смерти…
Теперь, когда прерванные отношения восстановились, можно было взглянуть на вещи с другой стороны, и Тремэн искренне пытался понять аргументы командующего Синей эскадры. Так или иначе, о трусости не могло быть и речи. Воспоминания детства свидетельствовали об обратном: начиная с расположения вождей племени Черепахи, которого он добился в нелегкой борьбе, и кончая глубоким уважением, которое доктор Тремэн питал к молодому офицеру. Помимо всего прочего, он обладал бесспорными достоинствами мореплавателя, иначе бы никакое чудо не позволило ему успешно осуществить свое великое путешествие. Что же тогда? Одно из двух: либо порочное желание победы англичан — довод, который, несмотря на дружеские отношения, уже давно установившиеся между соседями по Ла-Маншу, не выдерживал критики, — либо его явная некомпетентность как командующего эскадрой. Вести корабль и маневрировать флотом — вещи совершенно разные, великим стратегом можно родиться, но нельзя им стать. Между тем Бугенвиль, поднявшись из зала суда до неслыханного для людей его круга звания, должно быть, чересчур гордился достигнутым и был убежден, что принятое им самим высочайшее решение освобождало его от необходимости подчиняться приказам вышестоящих командиров. В любом случае то была его вина… тяжкая вина, но не Гийому надлежало быть ему судьей. Поскольку он принял этого человека в своем доме, то был обязан забыть давнишнюю историю, которая его отнюдь не касалась. Да и как было бы жаль превратить прелестную Флору в своего врага!.. Давно он не чувствовал, чтобы его так привлекала женщина, и новое увлечение удивительным образом освежало его — с тех пор как Агнес вышла замуж: чуть больше года назад!
Что это был за год! Если бы не страстное желание возродить дом На Семи Ветрах, Гийом, пожалуй, решил бы опять бежать — настолько тяжело переживал он горечь и унижение. До счастья можно было дотянуться рукой, но он сознательно отказался от него в силу принципов, которые теперь казались ему глупыми. Сколько бессонных ночей провел он, слушая кваканье лягушек в старом канале Варанвиля, стук дождя по крыше или завывание ветра, от которого скрежетал флюгер! Сколько упущенных ночей: нежных, пылких, страстных! Он бесконечно переживал тот самый момент, когда в своем грустном жилище девушка сказала ему: «Если бы вы меня любили, то женились бы на мне», а он ответил: «Нет». Теперь он не сомневался в том, что, если бы даже валялся у ее ног, она с презрением отвергла бы его, и поступила бы справедливо. Теперь, когда она освободилась…
И произошло это на следующий же день после свадьбы: старый дом Ла Рокьер на Турлавильских высотах, где находились супруги, посреди ночи загорелся. Слуги едва успели спасти молодую женщину, и пальцем не пошевелившую, чтобы им помочь: застыв от ужаса, она невидящими глазами смотрела на кровать, где лежало обнаженное неподвижное тело старика, которого успели вытащить из комнаты прежде, чем она занялась огнем. Тотчас позвали местного врача, и тот заявил, что господин д'Уазкур умер примерно часом раньше в результате волнения, которым часто расплачиваются за неумеренную любовь пожилые мужчины. В его судорожно скрюченных пальцах виднелись черные шелковистые волосы…
С тех пор никто не ведал, что стало с молодой вдовой. И в Валони, и в Шантелу, да и в окрестных замках о случившемся узнали, лишь когда тело покойника везли в Уазкур, где его дожидался, не особенно печалясь, единственный племянник и наследник. Агнес не пошла провожать мужа в последний путь: она еще находилась у доктора Готье, оказавшего ей помощь в ту страшную ночь и пытавшегося устранить последствия потрясения — ее молчаливое отчаяние никак не удавалось рассеять.
Разумеется, мадемуазель де Монтандр и мадам де Шантелу поспешили навестить девушку в надежде забрать ее к себе, но вернулись расстроенными и отчаявшимися.
— Она целый день сидит у окна в своей комнате, не произносит ни слова, — сообщила Роза Феликсу и Гийому, — но почти все время плачет; Бесшумно и неизвестно от чего слезы вдруг начинают катиться у нее из глаз, и она даже не пытается их вытереть: это забота Пульхерии, ее старой служанки, и лишь ей удается добиться от нее несколько слов. А нас, мне кажется, она даже не узнала. Такой ужасающей картины мне никогда не приходилось видеть.
Она и сама не скрывала сильного волнения, и, заглянув в очаровательное, омраченное горем лицо Розы, Феликс де Варанвиль понял, что любит ее. Он опустился перед девушкой на колени, и тогда Гийом, не желая мешать, незаметно удалился. Он тоже был глубоко потрясен, и назавтра, не в силах больше сдерживать себя и никого не предупредив, Гийом примчался в Турлавиль, где первый встречный указал ему на дом врача. Но госпожи д'Уазкур там уже не было: накануне вечером она неожиданно вышла из состояния подавленности, словно проснувшись после долгого сна, и осознала, где находится. Пришлось отвечать на ее вопросы.
— Я отважился говорить, — рассказывал доктор Готье, — с величайшей осторожностью, боясь, что в любую минуту она снова впадет в прострацию, но ничего подобного не произошло: она обрела покой и овладела собой…
— Вам удалось узнать, почему она так плакала?
— Нет, но уверен, что не из-за смерти мужа. Может быть, над самой собой?
— Вы хотите сказать, над тем, что она пережила?
— Возможно! Мало того, что юной девушке не доставляло радости принадлежать этому старому… козлу, мне кажется, что она пережила тяжелые моменты. Я не имею права ничего вам рассказывать, тем более что вы ей не родственник, могу лишь утверждать, что скорая смерть мужа для нее настоящее избавление.
— Не сказала ли она вам, куда пошла?
— Нет. Полагаю, что она отправилась в Валонь к нотариусу — он приезжал, чтобы оценить ущерб, и оставил для нее записку. Клянусь, я больше ничего не знаю: она потребовала коляску, села в нее вместе со своей старой служанкой и уехала…
— Не заплатив вам? Вы не обязаны были лечить ее бесплатно.
— Она заплатила мне, и хорошо заплатила. Нотариус оставил деньги. Ах! Чуть не забыл: вы знакомы с мадемуазель де Монтандр?
— Вы тоже ее знаете: позавчера она была здесь в сопровождении своей тетки, госпожи де Шантелу…
— Я так и подумал. Госпожа д'Уазкур вручила мне письмо и попросила отослать его своей подруге…
— Если вы мне его доверите, она получит, его сегодня же вечером…
Весь обратный путь до Шантелу запечатанный конверт жег грудь Тремэна, боровшегося с чудовищным искушением сорвать маленькую желтую восковую печать, под которой скрывалась тайна послания. Ему удалось совладать с собой, но, добравшись до замка, он нашел девушку в музыкальной гостиной, где она рассеянно перебирала струны арфы и буквально бросил конверт ей на колени.
— Она исчезла, оставив для вас письмо, — объявил он, не успев отдышаться. — Скажите мне, где она!
Роза и без его требования схватила конверт. Прочитав письмо, она подняла на Гийома глаза, полные слез.
— Читайте сами! Она пишет, что уйдет в монастырь, и запрещает мне, именем нашей дружбы, отправлять кого-либо на ее поиски.
— Монастырь, монастырь! Она вряд ли выбрала какой-нибудь слишком далеко отсюда? — с надеждой спросил Гийом. — Есть один, где вы вместе воспитывались, и потом…
— Нет! — прервала его девушка. — Не рассчитывайте на мою помощь. После всего, что Агнес испытала, я не хочу причинить ей новые страдания тем, что помогу вам ее найти. Если вы ее любили, — а, судя по выражению вашего лица, так оно и есть, — вам достаточно было меня послушать и вырвать ее из рук старика. Теперь больше на меня не рассчитывайте! Скажу лишь, что во Франции тысячи монастырей. Так что желаю удачи!
С этими словами, в которых прозвучал гнев, Роза вышла, оставив Гийома наедине с сожалениями и догадками, но их чуть позже постарался развеять Феликс.
— Нужно забыть эту историю, Гийом, и главное, забыть эту женщину…
— Легко сказать! Она лишила меня сна.
— Она наверняка не первая, — сказал молодой человек, улыбнувшись. — И не последняя! Будет еще много других…Других бессонных ночей, и правда, был еще не один десяток, а вот женщин, которых Гийом захотел бы полюбить, не нашлось ни одной, пока на сцену не вышла прелестная Флора, к несчастью, столь же недоступная, как планета Венера! Часто тень Агнес входила в комнату человека, который был не в состоянии ее забыть, но это была лишь иллюзия. Вокруг него никто не решался произносить имя пропавшей. Роза оставалась верна своему слову, а Феликс ни за что на свете не стал бы перечить невесте. Образ Агнес постепенно стирался в памяти людей, как она того и желала. Лишь от мадемуазель Леусуа Гийом узнал, что каждый месяц, в один и тот же день аббат де Фольвиль читал молитву за упокой души последней госпожи де Нервиль. По-видимому, он получил на то распоряжения и соответствующую плату, но отказывался отвечать на вопросы. Гийом осмелился, несмотря ни на что, его расспросить; аббат не скрыл своего недовольства.
— На что вы рассчитываете, господин Тремэн? Что я стану бросать на ветер то, что мне доверяют люди? Мои молитвы вас не касаются, так же как и личность человека, который о них просит.
— Вы прекрасно знаете, что мною движет не праздное любопытство. Я серьезно виноват перед мадемуазель де Нервиль и лишь хотел бы получить у нее прощение.
— Терпение не в числе ваших главных добродетелей, не так ли? Однако вам придется им запастись, потому что я ничего не скажу. Глубокие раны заживают долго. Пусть время сделает свое дело! Таков мой совет.
Гийом принял сказанное к сведению, но каждый месяц в назначенный день, рано утром спускался в Сен-Васт и присутствовал на службе в напрасной надежде увидеть в тени колонны коленопреклоненную стройную фигуру в черном.
В ярком небе, покрытом золотистой глазурью, солнце клонилось к закату. Гийом любовался им, продолжая думать о своем, как вдруг перед ним возник темный силуэт — к нему подошел господин Потантен.
— В чем дело? — спросил Гийом.
— Мне чрезвычайно жаль прерывать ваши размышления, сударь, — произнес он, как всегда напыщенно, — но мадам Белек хотела бы знать, почему вы не оставили гостей поужинать?
— С чего бы я стал их задерживать? Мы об этом и не договаривались. Во-первых, господин и госпожа де Бугенвиль уже приглашены сегодня вечером, и, во-вторых, наш дом еще не совсем готов к настоящим приемам.
— Я так ей и сказал, но, по-видимому, у госпожи Белек другое мнение на сей счет. Она полагает, что у нас есть все необходимое и что она в состоянии принять самого короля, если у него возникнет фантазия к нам заглянуть. Сегодня, например, она приготовила круглый пирог с рябчиками и…
— Вот и чудесно! Мы съедим ее пирог! Или ты не любишь?
Потантен закатил глаза к небу.
— Я с ума от него схожу… но мадам Белек…
— Пойдем к ней!
В сопровождении мажордома, который из-за своей торжественной походки с трудом приспосабливался к широкому шагу хозяина, Гийом отправился на кухню, вверенную заботам искусной в своем деле дамы, Клеманс Белек, — недавно Потантен лично доставил ее в дом На Семи Ветрах. Оба родом из Авранша, они были земляками и родились лет пятьдесят назад в этом красивом, расположенном на холме городке, достаточно большом, чтобы они там ни разу не встретились. Их пути сошлись на берегах Ранс, когда Тремэн, вернувшись из Индии, купил там домик, который должен был стать его портом приписки, а также сейфом. И доверил все это проницательному и преданному Потантену Пупинелю.
В то же самое время Клеманс Белек томилась в соседнем доме после смерти мужа, державшего в Сен-Серване пополам с младшим братом постоялый двор «Серебряный якорь». Когда старший брат отправился к праотцам, младший, не долго думая, «высадил» невестку, с которой ни он сам, ни его жена не могли поладить. Чтобы откупиться, он выделил ей старую ферму и незначительную долю прибыли. Клеманс пришлось довольствоваться и этим, не теперь у нее не осталось других дел, кроме домашнего хозяйства и сада, а смотреть, как растет капуста да как течет река, ей быстро наскучило. Появление Потантена внесло приятное разнообразие в ее бесцветное существование.
Вдове трактирщика понравились густые, черные с проседью усы нового соседа. Они гордо закручивались кверху, как у Великих Моголов, благодаря особому рецепту, который он держал в тайне. Потантен Пупинель хоть и был сыном белокурой Нормандии, но не отличался высоким ростом и странным образом походил на человека латинского типа, имел темно-каштановые волосы и мог сойти за флибустьера благодаря квадратному подбородку, сломанному носу и свирепому виду, если бы не его детский, как у певчего мальчика, взгляд лазоревых глаз, казавшийся особенно обворожительным под громадными бровями. Достаточно широкий для своего роста, он никогда не горбился, был силен, как турок, и нежен, как поэт, на все смотрел проникновенным взглядом и прогуливался величественной походкой махараджи. В общем, мужчины лучше него не было на всем свете, даже несмотря на то, что под действием вина он нередко впадал в сокрушительную ярость. Тремэн знал его на протяжении пятнадцати лет, очень любил его, ценил его мудрость и всегда и во всем на него полагался, как, впрочем, и Жан Валет.
Между тем вид у него был довольно жалким, когда сильный шторм выбросил его на берег недалеко от Порто-Ново, прямо к дверям Валета: он еще прижимал к груди осколок рангоута от затонувшего португальского галиона, где служил одновременно метрдотелем и телохранителем капитана.
Его подобрали, вылечили и утешили, и он сразу привязался к гостеприимному жилищу и его обитателям. Решив, что довольно плавал по семи морям, он попросил остаться, ему охотно предоставили эту возможность, чему впоследствии были чрезвычайно рады: в атмосфере роскошного, но организованного дома, где многочисленные слуги выполняли каждый свою задачу, талант Потантена распустился, как цветок под солнцем. Он умел делать все и в доме, и на корабле, и в саду, и в фехтовальной комнате, и даже в церкви, где пел как никто другой. Больше всего, естественно, он привязался к Гийому, и тот платил ему любовью. После смерти Жана Валета они, с обоюдного согласия, решили вместе вернуться во Францию.
Обосновавшись около Сен-Сервана, Потантен оказал соседке несколько мелких услуг и в ответ получил приглашение к столу, за которым и открыл ее фантастические кулинарные способности: лишившись ее присутствия в «Серебряном якоре», деверь сделал большую глупость.
— По правде говоря, — призналась по этому поводу госпожа Белек, — он всего не знал. При жизни мужа, а он был слабого здоровья, я готовила лишь то, что нравилось посетителям, и не стремилась улучшить репутацию заведения: рано или поздно Огюстен умрет, и меня едва ли там оставят. А помогать этим людям разбогатеть у меня не было ни малейшего желания! Госпожа Белек, разумеется, метла обзавестись и своим трактиром, но не могла решиться на подобное предприятие без помощи мужчины. Поэтому она вскоре возложила большие надежды на столь любезного и интересного человека, как господин Пупинель. Кроме того, что он был холостяком, у него имелись и другие достоинства. Однако госпожа Белек была достаточно умна, чтобы не торопить события. Она почувствовала, что привести его к нотариусу и к священнику удастся нескоро и что прежде ей следует завязать с ним крепкую дружбу. Тем более что она знала о существовании Гийома и догадывалась, что в один прекрасный день он потребует Потантена в свой новый дом.
Постепенно у нее зародилась мысль поступить на службу к богатому Тремэну, как когда-то ее мать, от которой она унаследовала свои кулинарные способности, служила в замке Торини у графа де Матиньон. И тогда она решила показать своему соседу — и Гийому, когда он провел там несколько дней после исчезновения Агнес, — все, на что была способна. Результат оправдал ее ожидания: после отъезда хозяина Потантен долго ходил вокруг да около, извинялся и осыпал ее бесконечными комплиментами, пока, наконец, в один прекрасный день не отважился спросить ее сначала, что она думает о Тремэне, а затем, как бы она отнеслась к предложению взяться за приготовление пищи в доме На Семи Ветрах.
Она, конечно же, вела себя сдержанно, попросила дать ей время подумать (все было так неожиданно!), но заявила, что господин Тремэн, бесспорно, самый обворожительный мужчина, каких она когда-либо встречала, — действительно мужчина! Настоящий! И как держится! В конце концов она не смогла устоять перед его натиском, собрала пожитки, заперла дом и в сопровождении Потантена поехала в Ла-Пернель.
Дом к тому времени только что закончили: традиционный букет украшал высокую синюю крышу всего пять дней, а внутри еще работали маляры. Но госпожа Белек призналась, что очарована новым жилищем: оно словно улыбалось ей своими большими окнами с белыми ставнями, красовавшимися, словно ажурная вышивка на прекрасном кремовом, с розовым оттенком камне, на котором так чудно отражался алый свет золотых зорь. От дома веяло радостью бытия, щедро распространявшейся вокруг. И в то же время было что-то неустрашимое в том, как он взирал на бескрайнюю картину моря и его берегов, словно бросая вызов вихрям, бессильным перед его мощью. Он был так крепко сложен, что прошлой зимой, еще во время строительства устоял, не уронив ни одного камня, под двумя или тремя сильными ураганами, невзирая на волнение своих создателей. Окруженный деревьями, словно гвардейцами, он был похож на короля, требующего от своих подданных почтения, но готового дать им взамен любовь и покровительство.
Увидев кухню, ее будущая хозяйка была сражена. Там было все: двойной очаг, занимавший весь угол, большие шкафы, этажерки с оловянной утварью и замечательным руанским фаянсом, длинный стол со стульями и даже двумя маленькими деревянными креслами с красными подушками, но главное, новенькие медные кастрюли всех размеров, прекраснее которых еще никогда не делали в Вильдье-де-Пуаль.
Посреди этого дворца «госпожи Тартинки», наполнявшегося каждый день сладостными ароматами, Гийом и Потантен и обнаружили его хозяйку, строго глядевшую на большой пирог, вылепленный из теста, словно резной аналой в церкви. Клеманс не решалась поставить его в печь. В своем нормандском кружевном чепце из тонкой, привезенной из Фландрии ткани, белизна которого контрастировала с ее загорелым лицом, госпожа Белек выглядела выше (по приезде она обнаружила в своей комнате три чепца, один краше другого, которые ей в честь приезда преподнес Тремэн) и напоминала волшебницу, недовольную результатом своего заклинания.
— О-о! Как пахнет! — воскликнул Гийом, входя в комнату. — И надеюсь, будет еще лучше, когда его испекут! Или вы не собираетесь поставить это чудо в духовку, мадам Белек?
Она устремила на него грозный взгляд.
— Я и так раздосадована, да еще вы, господин Тремэн, меня огорчаете! Ведь я, кажется, вас просила называть меня просто Клеманс!
— Не обижайтесь! Это всего лишь знак уважения, но раз вы настаиваете. Так вот, Клеманс, отчего вы сомневаетесь и не отправляете его в духовку?
— Оттого, что он слишком велик! Когда вы мне сказали, что ожидаете гостей…
— На чай, Клеманс, и вы испекли нам замечательные пирожные. А по поводу пирога не расстраивайтесь! Обещаю вам, что от него ничего не останется, когда вы всех угостите…
— Если бы вы позволили мне вам помочь… — послышался мелодичный голосок, который раздавался, казалось, из шкафа, потому что именно за ним сидела Адель Амель. Гийом нахмурил брови. С тех пор как они с братом поселились в Ридовиле, Адель довольно часто поднималась в дом На Семи Ветрах. Сначала во время строительства, чтобы навестить Адриана, но потом, после приезда госпожи Белек он замечал ее здесь, по крайней мере, в четвертый раз. Он испытывал к ней определенную жалость, но по-прежнему не чувствовал симпатии, хотя Адель всегда была исполнена кротости и благодарности. Пожалуй, даже слишком! Она приходила узнать, не возникла ли в ней нужда, и, судя по всему, горела желанием попасть в большой дом.
— Что у вас опять стряслось, кузина? Вам что-нибудь нужно?
Именно такой предлог она часто использовала. И никто не попадался на крючок, ведь путь от Ридовиля до Сен-Васт был лишь ненамного длиннее, и дойти туда было легче, чем карабкаться в Ла-Пернель. Вот и сейчас:
— Да, брату нездоровится. Он очень беспокойный, у него жар. Я приходила спросить у мадам Белек, нет ли у нее немного липового цвета и еще меду…
— Что же вы не обратились к мадемуазель Леусуа? Она бы охотно вам помогла, если у вас нет верных соседей, что, впрочем, было бы странно.
На невыразительном лице Адель появилось выражение бесконечной меланхолии:
— Ох, соседи! Вы знаете, каковы люди! Им непонятно, почему мы с Адрианом ушли от матери…
— Неужели они больше роялисты, чем сам король? По-моему, ваша мать не стала возражать?
— Она просто нас прокляла, — сказала кузина с неприятной ухмылкой, — но на самом деле она рада, что ей не нужно больше нас кормить. Что касается мадемуазель Леусуа, то я не уверена, что она нас любит.
— Она не слишком экспансивна, но никогда не отказывается выручить человека из беды. Впрочем, вы, кажется, нам только что предлагали помочь справиться с пирогом? Ваше отсутствие не покажется брату слишком долгим?
— Так или иначе оно покажется ему долгим, — вздохнула она. — Ему выходить можно, а я должна постоянно сидеть дома…
— Тем более не стоит его расстраивать, раз он нездоров! — вмешалась Клеманс. — Вот! Здесь в корзиночке пучок липы, горшочек меда и бульон, который я приготовила утром. Вам останется лишь взбить в нем одно или два яйца, и ваш больной сразу повеселеет!
После того как ее всем обеспечили, Адель смирилась с необходимостью покинуть свое место. Она, поблагодарив, взяла корзинку, но остановилась перед Гийомом, одарив его сладкой улыбкой.
— Я пошутила, когда сказала про пирог, но все-таки странно, что мы еще не разу не разделили трапезу, хотя мы и родственники.
— Разве я не пригласил вас к столу на постоялом дворе в Кетеу?
— Это не то же самое, что вместе поужинать. Например, здесь… или у нас?
— Вы только что слышали, что я не любитель приглашать к себе, даже госпожа Белек меня в этом упрекает, — сказал Тремэн, начинавший терять терпение. — А насчет того, чтобы пойти к вам, посмотрим! Благодарю за приглашение, — через силу добавил он.
Когда Адель выходила из кухни, Клеманс проводила ее жалостливым взглядом.
— Бедная девушка! — вздохнула она. — Не сказала бы, что она интересна, но мне ее жаль. Должно быть, у нее не слишком радостная жизнь. Потому она сюда и приходит, чтобы не быть одной…
— Ее всегда удовлетворяло общество брата-близнеца: они неразлучны, — возразил Гийом. — Во всяком случае, доставляйте ей маленькие удовольствия, которых она пожелает, Клеманс, но не поощряйте ее к более частым посещениям и, главное, никогда не просите ее вам помочь! Иначе мы от нее никогда не избавимся. А как наш пирог?
— Я ставлю его в печь, но вы должны все съесть! Даже если у вас будет несварение..
— В таком случае вы будете меня лечить! Надеюсь, у вас осталась липа?
Однако в тот вечер Потантену явно было суждено поставить на стол лишний прибор. Уже собирались ужинать, когда в запряженной ослом маленькой повозке, которую ей подарил Тремэн, приехала мадемуазель Леусуа. Ей предстояло провести ночь в одной из расположенных неподалеку хижин, так как дочь ее давнишней подруги собиралась рожать. Это был первый ребенок, трудиться будущей матери предстояло долго, и мадемуазель Леусуа воспользовалась случаем, чтобы навестить Гийома и оставить у него осла, к которому сильно привязалась. Кроме всего прочего, ей нужно было кое-что ему сообщить, и, попробовав произведение Клеманс, она поведала любопытную новость.
— Вчера у меня были дела в Морсалине, где доктор Тостен попросил меня сделать перевязку одному раненому дровосеку. И тот сказал, что замок Нервиль собираются сносить.
Гийом со звоном положил нож и вилку на свою тарелку.
— Сносить? Зачем?
— Дровосек этого не знает. В тот день, когда он поранился, он рубил дерево недалеко от замка. Там последний лакей Габриэль разговаривал с приехавшим из Шербурга человеком. Это подрядчик. Они договорились, что ломать начнут послезавтра… Я еще возьму пирога, он замечательный.
Она положила себе большой кусок. У Гийома пропал аппетит. То, что замок его врага будет повержен, не могло его не радовать, но его беспокоили причины подобного решения. И кто мог его принять?..
У него мелькнула мысль, что с молодой вдовой произошло несчастье и что новый наследник взялся уничтожить презренное жилище. От такого предположения у Гийома защемило сердце, но дело, вероятно, было в другом. Гораздо удобнее подождать, пока он сам развалится, коль скоро завещанное имущество многого не стоит! И потом он был почти уверен в том, что, если бы с Агнес протолкло несчастье, он бы это почувствовал. В один миг благодаря волшебству ее имени, произнесенного Анн-Мари, исчезло приятное воспоминание о госпоже де Бугенвиль: она, и лишь она притягивала Тремэна…
Не переставая есть, акушерка наблюдала за узким лицом сидящего напротив, над которым так хорошо поработали резцом. Она догадывалась, что он думает о госпоже д'Уазкур, и хотя его привязанность была ей не по душе, мудрость подсказывала ей, что тайна и разлука, пожалуй, лучшие союзники любви. Пока он не узнает, что стало с Агнес, пока не увидит ее в монашеском платье или в любом другом, слишком заурядном виде, чтобы больше не превращать ее в мечту, он от этого наваждения не избавится. Поэтому после целой ночи раздумий она решилась сообщить ему эту новость.
— Ну что? — спросила она, наконец. — Что ты об этом думаешь?
— Честно говоря, не знаю. Мне непонятно… Зачем, интересно, мадемуазель де Нервиль…
— Госпоже д'Уазкур, — мягко поправила мадемуазель Леусуа.
— Если угодно. Так вот, к чему ей разрушать дом своих предков? Чтобы построить другой на его месте? Это кажется правдоподобным, учитывая воспоминания, которые у нее остались о прежнем жилище. Но в то же время, если она ушла в монастырь, к чему ей новый дом?
— Я думаю, что Габриэль может что-нибудь знать. Он предан ей, как верный пес. Подобная преданность способна вызвать доверие.
— А что говорят в Морсалине?
— Много всякой чепухи, потому что никто ничего толком не знает. Только языками болтают, так что скоро и в Кетеу, и в Сен-Васт все будут в курсе. Кумушки посплетничают вволю…
— Не сомневаюсь. Впрочем, это не имеет значения, ведь с ними ничего не поделаешь. Интересно было бы узнать имя подрядчика. Назначив хорошую цену, можно было бы заставить его заговорить…
— Попробую узнать. А теперь попроси, пожалуйста, госпожу Белек приготовить мне немного кофе. Мне пора возвращаться к Мартен.
— Почему бы не бросить столь изнуряющее занятие? — спросил Гийом. — Вы постоянно в дороге, а могли бы спокойно жить здесь, радоваться жизни и управлять домом…
— Для этого у тебя есть все, что тебе нужно… не говоря о молодой хозяйке дома, которая однажды появится. А я люблю так жить; сама выбрала и собираюсь продолжать в том же духе, пока есть силы. Позже, может быть…
Она замолчала, поставила пустую чашку, поднялась и с улыбкой посмотрела на хозяина.
— Ну, что? — спросил тот.
— Может быть, когда буду на последнем издыхании, приду к тебе умирать… Должно быть, так чудесно угаснуть в роскоши!
— Тогда как можно позже…
Потантен начал убирать со стола, Клеманс принялась за посуду, а Гийом вышел из столовой — одной из трех или четырех вполне законченных комнат. Здесь все дышало уютом: на фоне деревянной обшивки стен бледно-серого цвета прекрасно смотрелись большие занавески и обтянутые ярким желтым бархатом стулья, коллекция китайского и японского фарфора и, разумеется, изделия от Индийской компании, выставленные в больших посудных филенчатых шкафах по последней моде, в стиле Людовика XVI. Гийом любил современную мебель за чистоту линий, изящество и внешнюю простоту, поскольку ее роскошь заключалась лишь в выборе редких пород дерева и в бронзовых украшениях.
Гийом прошел через две гостиные, где из обстановки были пока лишь прекрасные старинные ковры, несколько кресел и многочисленные марины на стенах. «У меня нет ни одного портрета моих предков, чтобы повесить на стену, — сообщил он как-то Феликсу. — Пусть этим займутся мои потомки, если они у меня будут». — «Но им нужно помочь! Тебе следовало бы заказать живописцу свой портрет». — «Потом посмотрим!»
Наконец он вошел в библиотеку, где больше всего любил находиться. Его жена, если ему удастся жениться, на свой вкус обставит гостиные и спальни, выглядевшие пока весьма скромно. Но эта угловая комната прежде всего должна была стать местом, где он мог бы поработать, отвлечься или поразмышлять. Поэтому ее отделке он уделил особое внимание, продумав деревянную обшивку стен из американской сосны теплого красного тона, гармонирующую с рубиновым бархатом кресел и такими же занавесками, а также подобрав большой письменный стол. Книжные полки, заполненные лишь наполовину, обступали широкий камин из черного мрамора и расположенную в углу винтовую лесенку, по которой можно было подняться на выходивший на обе стороны балкон и добраться до других стеллажей с книгами. Легкие пилястры поднимались к высокому потолку; Неяркий золотистый отблеск бронзовых украшений гармонировал с переплетами уже расставленных книг.
Вернувшись во Францию, Гийом был охвачен настоящей лихорадкой познания, и он покупал множество самих разнообразных мемуаров и книг, посвященных истории, географии, литературе, естественным наукам, даже поэзии, — желая восполнить большой пробел в его душе, начиная с того дня, когда он покинул коллеж в Квебеке, и вплоть до того времени, пока он не поселился сначала в Пондишери, а затем в Порто-Ново. Конечно, ему чуть ли не все было известно о море, навигации, судостроении, о флоре и фауне стран, в которых жил раньше, но, вернувшись в страну высокой цивилизации, он чувствовал, что ему недостает многих элементов культуры. Серьезный недостаток для мужчины, который хотел Добиться успеха.
По правде сказать, дорогая его сердцу библиотека еще была почти не разобрана как раз потому, что он решил сам навести в ней порядок. У входа на лестницу лежали еще забитые ящики, а возле полок высились стопки новых книг. Но в этот сумеречный час детали исчезали в растущих тенях от длинных свечей, горевших в канделябре и ласкавших мягким светом кожу, дерево и бархат. Не обращая внимания на ночных мотыльков, летевших на свет пламени, Тремэн устроился в обтянутое черной кожей большое кресло, в котором любил сидеть Жан Валет, и обхватил своими большими руками головы слонов, вырезанные на подлокотниках — так часто делал его приемный отец, когда какая-нибудь проблема занимала его ум. Затем он ощутил покой, навеваемый вечерней порой и любимым местом.
Через высокие окна, открытые ночному звездному небу, в комнату проникал вечерний воздух, напоенный резким ароматом свежескошенной травы. В деревне послышался лай собаки, ближе, раздался голос Потантена — он отчитывал юного Виктора. Гийом мысленно перенесся через леса и поля на Морсалинские высоты, в замок, которому предстояло умереть. Ему необходимо было узнать причину. Завтра он поедет туда и станет искать Габриэля до тех пор, пока тот не покажется. Он, скорее всего, будет молчалив, как камень, но, может быть, он все же сумеет хоть что-нибудь из него вытянуть. Самый простой и наверняка самый лучший способ справиться с недоверчивым цербером — схлестнуться с ним в кулачном бою, потому что о деньгах не могло быть и речи. Подкупить этого парня, пожалуй, просто невозможно.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Путешественник - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ix

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава xГлава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Путешественник - Бенцони Жюльетта



Главный герой подлец, Агнес конечно тоже хороша, семь месяцев не подпускать к себе мужа. Но Гийом показал истинное лицо мужчин...
Путешественник - Бенцони ЖюльеттаМилена
26.08.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100