Читать онлайн Ожерелье для дьявола, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - КРЕЧЕТ КОРОЛЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Ожерелье для дьявола

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

КРЕЧЕТ КОРОЛЯ

Спустя десять дней Жиль, Понго и Мерлин, сопровождавшие экипаж дам Кабаррус, вновь видели Париж на исходе прекрасного уже летнего утра и добрались до острова Святого Людовика, где путешественницы собирались поселиться в доме любезного господина Буажлу.
Там их ждало разочарование. Любезный господин Буажлу скончался несколькими днями раньше, был уже похоронен третьего дня, и теперь его вдова, безутешная по словам мажордома, приняла их в слезах, в задрапированной траурными полотнами зале. Антуанетта не осмелилась поселяться там, где царствовала безутешная печаль. Она поблагодарила госпожу Буажлу приличествующими для такого случая выражениями, заверила ее в глубоком сочувствии ее горю, а в ответ на очень нерешительное приглашение, несмотря ни на что, остановиться у нее попросила вдову порекомендовать ей меблированный дом, достойный принять супругу и детей одного из могущественных банкиров Испании.
С потерянным видом, поскольку мысли ее были далеко от этого, госпожа Буажлу все же указала им один из домов, расположенный в квартале Святого Евстафия, по ее словам, «довольно чистый».
Антуанетта поблагодарила вдову, поклялась заказать тридцатидневную мессу по усопшей душе ее супруга, поклонилась на прощание и снова заняла свое место в довольно грязной карете. Экипаж снова тронулся в путь, к великому разочарованию Доминика, которому так понравились прекрасные деревья и освещенная солнцем Сена, протекающая прямо перед домом.
— Ведь эта дама была согласна поселить нас.
Зачем же искать где-то еще? Мы устали, все в грязи. Посмотрите на Терезию, она никак не очнется.
— Может быть, — возразила Терезия, — но я не хочу очнуться в комнате только что умершего. Мама полностью права. Мы приехали в Париж совсем не для того, чтобы плакать. Вы знаете это место, сеньор Жиль?
— Нет, — ответил с улыбкой молодой человек, — но оно будет таким же веселым.
И действительно, дом, принадлежавший другой вдове, был, бесспорно, намного веселей. К нему даже примыкал небольшой сад, комнаты были хорошо обставлены. Жиль без опаски оставил здесь своих друзей и отправился дальше уже по своим делам, а они были таковы, что если жалоба на него из мадридских кабинетов уже дошла до Версаля, то он мог очутиться в очень незавидном положении.
Он поспешил вновь пересечь Сену, выехал на улицу Коломбье к гостинице «Йорк», куда его в свое время поселил Ферсен, когда Жиль только приехал из Бретани, понадеявшись найти там комнату. Это была одна из лучших гостиниц Парижа.
Бывшее жилище одной благородной бретонской семьи, отель «Йорк» принимал знатных клиентов. Здесь жил английский посол сэр Дэвид Хартли, приехавший в Версаль вместе с Бенджамином Франклином на подписание договора о независимости Соединенных Штатов.
Ему улыбнулась удача. В самом деле, отель был полон, но его хозяин узнал молодого человека с первого взгляда и принял его как старого друга.
— С самого приезда господина графа седьмого числа этого месяца я каждый день ожидал прибытия господина шевалье, — заявил он ему, сопровождая Жиля по широкой лестнице.
— Господин граф? Какой граф?
— Ну, конечно же, господин граф де Ферсен. Господин шевалье, стало быть, не знает, что мой дом полон шведов.
— Ах так? Что же это за нордическое нашествие?
— Я вижу, что господин шевалье любит посмеяться. Речь идет о свите Его Величества короля Густава Третьего, я хотел сказать — господина графа де Хага. Он посещает нашу страну по возвращении из Италии. И господин де Ферсен входит в состав этой свиты. Он живет с господином бароном де Стедингом.
— Так, стало быть, он здесь?
— В этот час он отсутствует, господин шевалье. Господа находятся в Версале и пробудут там весь день: они пользуются большим успехом. Их много принимают. Вот ваша бывшая комната. Она свободна, но она еще не совсем готова.
— Это не важно: я же не лягу спать в разгар полудня. Мне надо принять ванну, закусить, и позаботьтесь о лошадях, Мерлин пусть отдохнет, а мне нужна свежая лошадь для очень важного визита.
Через час Турнемин был уже умыт, выбрит, затянут в свой бывший драгунский мундир и сидел верхом на лошади, предоставленной ему Картоном, оставив Понго отдыхать, — ему удалось вновь наладить свои старые связи с Луизон, горничной, крупной брюнеткой. Она еще в первый приезд индейца во Францию оказалась чувствительной к его экзотическим прелестям, к его наголо выбритому черепу и длинным и мощным передним резцам.
Жиль рысью отправился к отелю Рошамбо.
На этот раз путь был краток. Владения Рошамбо были расположены на улице Шерш-Миди. Дорогой Жиль от всей души взывал к Богу, Святой Деве и ко всем святым, чтобы его добрый гений не уехал куда-нибудь на край света или же в свою милую Турень.
Удача не покинула его. Генерал находился не только в Париже, но даже у себя, и одно лишь упоминание своего имени открыло перед Жилем все двери дома, находившегося, однако, в лихорадочных приготовлениях к отъезду. Ходили солдаты с бумагами, слуги таскали сундуки, дорожные сумки.
— Генерал готовится к отъезду в деревню? — спросил Жиль, мысленно возвращаясь на несколько лет назад в Брест, когда он, молодой корнет, бегал с регистрационной книгой в руках во время подготовки экспедиции в Америку.
Признав офицера, солдат остановился, поприветствовал его.
— Не в деревню, господин лейтенант. В Кале.
Король отдал приказ генералу Рошамбо сменить маршала де Круа. Он назначил его командующим самым важным военным округом севера.
— Черт побери. И скоро отъезд?
— В конце этого месяца. Извините, у меня много дел.
«Ну что же, — подумал Жиль, глядя на уходившего солдата. Он был совсем похож на него, тогдашнего. — Я приехал вовремя.»
Рошамбо принял своего бывшего секретаря как вновь обретенного сына, расцеловал его в щеки, дружески хлопал по плечам, радовался его здоровому виду. Затем он устремился к широкому креслу, крикнув слугам, чтобы принесли шампанского.
— Истинный Бог, шевалье, ты даже себе представить не можешь, как я счастлив видеть тебя! — воскликнул он после того, как молодой человек поздравил его с новым назначением. — Ты принес с собой ветер Атлантики, воспоминания о минувших днях, наших славных делах в Америке. Я счастлив, но и удивлен. Я же готов был поклясться, что ты долго в Испании не усидишь.
Напыщенность и ханжество тащатся за этим двором, как драгун волочит свою саблю в лесах Виргинии! Тебе это не могло подойти.
— Я думаю, что скорее я не подошел им, господин генерал. С вашего разрешения, я поведаю вам о моих злоключениях до того, как вы откроете шампанское.
— Ждать? Почему? Шампанское — это как хорошенькие женщины: не надо заставлять их ждать, иначе в них нет смысла.
— Может быть, вы уже и не будете иметь желания пить шампанское с осужденным, скрывающимся от смертной казни, которого ищет королевская полиция и инквизиция.
Усеянное шрамами лицо героя войны за независимость не выразило никакого удивления, разве только брови слегка приподнялись. Вместо ответа он сам достал черную бутылку из ведерка со льдом, откупорил ее, налил в два прозрачнейших бокала и протянул один своему посетителю.
— Ты когда приехал?
— Два-три часа назад.
— Тогда сначала выпей, это придаст тебе силы и смелости рассказать всю историю. К тому же если ты в чем-то себя серьезно упрекаешь, то расскажи все здесь, в этом доме. Если уж ты здесь, то, конечно, точно не права Испания. А что до инквизиции, этого варварского учреждения, скрывающего свои кровожадные инстинкты под одеждами Христа, я предпочитаю не говорить, что я о ней думаю. Пей и рассказывай.
Приободренный Жиль искренне и подробно, как на исповеди, рассказал о своих злоключениях.
Находящийся перед ним человек внушал ему безграничное доверие, и он готов был выслушать от него любой приговор, каким бы суровым он ни был.
Рошамбо слушал его, храня гробовое молчание, полную бесстрастность, хотя в двух местах своего рассказа Жиль заметил тень улыбки на его губах. Когда он закончил, тот также ничего не ответил, поднялся с кресла, подошел к камину и дернул за шнурок, свисавший вдоль высокого трюмо, вызывая слугу.
— Лошадей и карету, — приказал генерал. — Мы едем в Версаль.
Жиль устремил на него непонимающий взгляд.
— Да, и ты тоже. Я везу тебя к королю. У тебя есть время, только чтобы выпить последний бокал, пока запрягают.
— К королю?! — пробормотал ошарашенный Жиль. — Но, господин генерал…
— Конечно, к королю. Только он может разрешить эту задачу. Твое дело очень серьезно, это бесполезно скрывать. Переспать с будущей королевой Испании — это уже оскорбление чести Его Величества. Но у меня нет никакого намерения давать этому суетливому графу д'Арранда, послу Его католического Величества, время, чтобы потребовать головы одного из моих лучших людей во имя исполнения Семейного договора.
Произнося это, он снова наполнил бокал шевалье. Тот выпил его одним глотком, как человек, которому требуется восстановить свои силы.
— И вы намереваетесь рассказать все это Его Величеству?
— Все. Король не очень любит любовные истории. Нравы его скорее суровы, у него обостренное чувство чести и семьи. Это редкое чувство у королей, но у него доброе сердце, он справедлив и великодушен. Кроме того, он способен оценить откровенность. Ты же виновен в оскорблении Его Величества, в конце концов. Ты готов?
Жиль отвесил признательный поклон.
— Господин генерал, когда-то давно я избрал свою судьбу всегда следовать за вами. Куда вы поведете, будь это хоть ад.
— Путь наш недалек. А если король не захочет выслушать нас, то останется еще один выход: увезти тебя в Кале в моем обозе.
Он поискал взглядом трость, нашел ее, потом взгляд его остановился на небольшом секретере из драгоценного дерева, стоящем на тонких ножках. Он критически посмотрел на молодого человека.
— Тебе чего-то не хватает, — пробормотал он, — чего-то, о чем я совершенно забыл.
Крупными шагами он подошел к секретеру, открыл его, вынул из него темно-синий кожаный ларец, подержал его в руках не открывая.
— Год назад, — произнес он совсем уже не торжественным тоном, — в мае тысяча семьсот восемьдесят третьего года офицеры американской армии объединились в ассоциацию друзей.
Она должна прожить так же долго, как и они или старшие представители их рода по мужской линии, при отсутствии таковых — их ближайшие родичи, достойные стать членами этой ассоциации. Поскольку они покинули мирную жизнь, а потом возвратились к ней, они избрали своим символом имя славного римлянина Луциуса Квинтиуса Цинтинатуса. Он вернулся к ремеслу пахаря после того, как спас Рим. Они назвались обществом Цинтинатиев. От всей души стремясь воздать честь их французским товарищам по оружию, они порешили принять в члены общества, кроме своих полномочных послов, также наших адмиралов, генералов и полковников. Король дал свое любезное согласие на открытие французского отделения в прошлом январе, и в этом доме состоялось ее первое заседание под председательством адмирала д'Эстена.
— А почему именно д'Эстена? — прервал Жиль с негодованием. — Вы же сделали в сотни раз больше.
— Это не твое, не мое дело. И не прерывай меня.
У нас нет времени. Итак, на этом заседании ты отсутствовал, и в принципе, не имея чина полковника, ты вовсе не должен бы иметь право вступить в общество Цинтинатиев. Но все пришли к единому мнению, впрочем, это было и мнением генерала Вашингтона, что Кречет заслуживает того, чтобы носить золотого орла.
Перед глазами молодого человека, внезапно побледневшего от волнения, Рошамбо открыл ларец и вынул оттуда любопытную награду: массивного «лысого орла» из золота, висящего на голубой ленте. Он быстрым жестом надел награду на застывшего офицера.
— По специальному разрешению его превосходительства генерала Вашингтона, а также Его Величества Людовика Шестнадцатого, милостью Божьей короля Франции и Наварры, отныне, шевалье де Турнемин де Лаюнондэ, вы являетесь членом общества Цинтинатиев. Им же будет и ваш сын, и сыновья ваших сыновей. Я желаю, чтобы они были так же достойны этого, как и вы.
По американскому обычаю Рошамбо крепко пожал руку своему бывшему секретарю, который с трудом сдерживал слезы. Он сумел превозмочь свои чувства, щелкнул каблуками и отвернулся.
— Эй там, Пуатвен! Шляпу, перчатки. Мы едем!
Двумя часами позже Жиль следовал за широкой спиной генерала в королевскую библиотеку на первом этаже Версальского дворца. Там он застыл в низком поклоне перед своим повелителем, которому было около тридцати.
Король был в отличном настроении. Он только что возвратился с охоты в Марли, удача, впрочем, всегда сопутствовала этому страстному любителю псовой охоты. А поскольку король выезжал на охоту каждый день, он был сегодня в своем обычном настроении.
Еще в ботфортах, одетый в костюм серо-железного цвета, с единственным украшением — ярчайшей белизны жабо и манжетами, — все это немного скрывало начинающуюся полноту, — король стоял посреди ярко освещенного зала, обшитого светлым деревом с золотой отделкой. Когда-то, при его предке Людовике XV, это был зал для игр. Теперь его переделали в величественную библиотеку, в которой были собраны самые серьезные работы. Возле короля на столе был разложен большой план Парижа с расставленными на нем макетами зданий.
— А, господин Рошамбо! — воскликнул король, прерывая его извинения за несвоевременность этого внезапного визита. — Проходите и не извиняйтесь. Мне всегда доставляет большое удовольствие видеть вас.
— Дело в том, что я действительно боюсь, что я слишком назойлив. Я вижу, что Ваше Величество заняты.
— Совсем нет. Я смотрел работы других, и они мне показались весьма интересными. С того времени, когда в прошлом году я создал комиссию по изучению Парижа, мои архитекторы славно поработали. Признаюсь, что представленное ими совсем не лишено интереса. Посмотрите, господин Суффло, контролер зданий Парижа, предлагает провести широкую артерию с востока на запад, проходящую через Лувр и Тюильри. А господин Патт хочет вывести Главный рынок за пределы Парижа и ликвидировать Главный госпиталь как источник инфекций. Он хочет также освободить остров Сите и провести другую крупную артерию с севера на юг, параллельную улице Сен-Жак. А что вы скажете о моем предложении? Мне только что принесли макет, сделанный по моим рисункам.
С необыкновенной для такого дородного человека ловкостью Людовик XVI снял с подставки большой макет, представляющий красивую площадь, усаженную деревьями, с чудесным фонтаном в центре.
— Красивая площадь, — ответил Рошамбо с улыбкой. — Фонтан великолепен. И в каком же месте король хочет воздвигнуть это чудо?
— Если я вам не скажу, вы никогда не угадаете. Я не побоюсь сказать вам. Идея очень революционна. Эта площадь будет существовать, когда я прикажу разрушить Бастилию.
— Бастилию? Ваше Величество, не сплю ли я?
— Да, я об этом много думаю. Эта старая темная крепость оскорбляет мой взгляд, когда я проезжаю мимо. Она безобразна, ветха, черт возьми, мы же живем не в средние века. И вдобавок, она перегораживает всю улицу Сент-Антуан. Кроме того, она не используется… или почти не используется. Достаточно других тюрем для мошенников Парижа. Что вы на это скажете?
Рошамбо поклонился.
— В том, что король — отец своего народа, я никогда не сомневался, а вот этот молодой человек может лишь аплодировать обеими руками разрушению государственной тюрьмы.
Улыбка, озарявшая полное лицо короля, исчезла. Он поставил макет на место с некоторым сожалением, медленными шагами, с руками за спиной, прошел к своему столу, но не сел за него. Когда же он вдруг повернулся, встревоженный Жиль увидел, как он преобразился. Любезный дворянин, ученый — все это ушло. Перед ним был именно король, отмеченный величественностью. Вопреки злоязычию Людовик XVI отлично умел преображаться, когда это было необходимо.
— Что такое? Почему этот молодой человек может оказаться в Бастилии? Насколько я понимаю по его наградам, это один из ваших солдат?
Ваше имя, сударь.
Жиль, вытянувшись в струнку, ответил:
— Шевалье де Турнемин де Лаюнондэ, сир.
Лейтенант запаса драгун королевы.
— В запасе? По какой причине?
— С высочайшего соизволения короля я получил разрешение на службу в Испании. Недавно я был помощником бригадира гвардии Его Величества короля Испании.
— Он мне совсем не нравится. Мне совсем не нравится также, чтобы мои солдаты служили под другими знаменами. Черт побери, ну и занесло же вас! После Америки — Испания. Во Франции вам служить уже не нравится. Да, мне кажется, что я вас видел.
— Я имел честь быть представленным королю герцогом Лозеном в связи с победой под Йорктауном. На нас была возложена честь объявить об этой победе Вашему Величеству.
— Вспомнил. Вы товарищ по оружию маркиза де Лафайета. Вы тот самый лесной охотник, воюющий по индейским обычаям. У вас было имя какой-то птицы?
— Имя Кречета, сир.
— Именно так. И я тогда сказал, что хотел бы у вас поучиться охотиться по-ирокезски, но вы больше не появились.
— Я не осмелился, сир.
— И напрасно. Также напрасно вы отправились на службу к моему испанскому кузену. Расскажите-ка мне вашу историю, я хочу понять, почему вы можете заслужить Бастилию.
У Жиля перехватило дыхание. Он посмотрел на Рошамбо умоляющим взглядом, тот перехватил этот взгляд. Он с внимательным беспокойством следил за развитием разговора и решил, что настало время вступить в него.
— Сир, — начал он, стараясь смягчить голос. — Если король позволит…
— Что еще?
— Я ознакомлю его с фактами. Это дело серьезное… во всяком случае, даже деликатное, очень деликатное. Я боюсь, что шевалье перед Его королевским Величеством…
Кулак короля обрушился на стол, все бумаги подпрыгнули.
— Что вы мне там поете, Рошамбо! Вы пытаетесь мне доказать, что я устрашил этого молодого человека, который не боялся ни дикарей, ни англичан, которые часто бывают не менее дикими. Не вмешивайтесь. Если он сумел попасть в такое положение, то я думаю, что он сумеет сам признаться в этом. Во-первых, какова главная статья обвинения?
— Оскорбление королевского достоинства, сир.
— Как?
От взрыва внезапного гнева лицо его стало кирпично-красным. Рошамбо поспешил добавить:
— По отношению к Ее королевскому Высочеству принцессе Астурийской, сир. С королевского позволения я скажу, что оскорбление невольное, но… обязательное.
— А?!
Воцарилось неуверенное молчание. Затем король вздохнул, откинулся на спинку кресла.
— Ну хорошо, шевалье, расскажите мне вашу историю.
— Да позволит мне король еще раз сказать, что я не хочу оправдывать себя, обвиняя женщину. Я виноват, хоть и получал какое-то удовольствие. Если Испания потребует моей головы, пусть Ваше Величество ни секунды не колеблется, чтобы ее отдать. Но я прошу вас сохранить мою честь.
Я бретонец, сир, и дорожу ею. Верный Богу и моему королю, я отбрасываю обвинение в колдовстве и богохульстве, и если мне суждено умереть от палача, то пусть это будет топор, сир, это достойно для дворянина, но не костер — это достойно лишь идолопоклонников.
Людовик XVI ничего не ответил. Он долго смотрел на молодого человека, затем, опустив голову на грудь, погрузился в глубокое раздумье. В зале воцарилась тишина, слышалось лишь тихое позвякивание маятника больших часов на камине.
Застыв в почтительной позе. Жиль едва осмеливался дышать, а стоящий позади него генерал также стоял затаив дыхание. Оба ожидали приговора, который будет произнесен королевскими устами.
Снова вздохнув, Людовик XVI поднял наконец голову.
— Поднимитесь, сударь, — сказал он ласково, — и слушайте.
В этот момент вошел дежурный дворянин, сопровождавший их в этот зал, и объявил о визите графа де Верженна, министра иностранных дел.
Министр появился сразу же вслед за ним как человек, не имеющий времени на ожидание. Его служебное положение давало ему право визита к королю во всякое время.
Заметив Рошамбо, которого он хорошо знал, он остановился и поприветствовал его. Его взгляд на мгновение остановился на молодом лейтенанте драгун, на награде, сияющей на его груди. Он улыбнулся, что делал крайне редко и потому очень привлекательно. Искусство очаровывать других вовсе не было изучено этим крупным государственным деятелем, этим скрытным дипломатом, чья деятельность могла быть оценена только очень сведущими в
трудной профессии дипломата. Человек высоких взглядов, с настоятельной потребностью служить своей стране, он презирал придворных куртизан, что стоило ему почти полного отсутствия друзей в высшем свете. Он не интересовался сильными мира сего, потому что не хотел быть их игрушкой. Королева, как когда-то Шуазеля, не любила его. Кроме того, ему ставили в упрек его женитьбу по любви на женщине «без имени», некой госпоже Тесте, когда он был послом в Константинополе. Это едва не разрушило всю его карьеру и вынудило его удалиться на два года в свое поместье Тулонжон в Бургундии.
Но Людовик XVI любил его и умел ценить его заслуги. С тех пор, как тот стал министром иностранных дел, он получил право обсуждать договор о признании независимости Соединенных Штатов. Кроме того, ему отличным образом удавалось поддерживать равновесие в Европе, сотрясаемой притязаниями Фридриха II Прусского, Иосифа II Австрийского, Екатерины II Российской, но при этом общественное мнение никоим образом не замечало его заслуг.
«Мне воздадут должное через сто лет, — повторял он обычно. — Это, по крайней мере, то, что нужно французам, чтобы быть к ним справедливым.»
В настоящее время ему было шестьдесят пять лет. Это был человек благородной стати, с прямым взглядом, с хорошо очерченным лицом, с тонким, настороженным ртом, ртом, который, вопреки проискам различных хулителей, умел все же и улыбаться.
— Готов побиться об заклад, сир, что этот офицер не кто иной, как шевалье де Турнемин?
— Ставьте свой заклад, дорогой Верженн, вы выиграете. Каким чудом вы его узнали?
— Чудо весьма простое, сир. Сейчас в моем кабинете находится граф д'Арранда. Он шумно требует выдачи этого молодого человека, чтобы он, если я правильно понял, был передан в руки святейшей инквизиции за всякого рода преступления, недоступные для понимания уму, открытому для современных идей.
Людовик XVI редко впадал в гнев. На этот же раз гроза разразилась.
— Выдача! Святейшая инквизиция! И, естественно, костер. И это все только за то, что этот юноша наставил рога толстяку Карлу! Какая глупость!
На этот раз засмеялся Верженн.
— Как хороший математик, король вполне владеет искусством синтеза! Я добавлю, что посол, будучи разумным человеком, сам в затруднительном положении от такого поручения, но ему ничего не остается, как его исполнять. Вчера прибыл шевалье д'Окариз и привез с собой распорядительные письма по этому поводу.
— Господин министр, вы не могли бы урегулировать этот вопрос самостоятельно?
— Речь идет о семействе Вашего Величества.
Я знаю, что король сильно привязан к кровному родству и к чести своего семейства.
— Моего, да, но мой испанский брат всегда казался мне уж очень далеким. То, что он бдит за добродетелью инфанты, — это хорошо, правда, трудно следить за тем, чего нет. Но пусть он не просит помогать ему в этом.
— Тем не менее я должен был предупредить Ваше Величество! Что прикажет король?
Вместо ответа король прошел к рабочему столу, открыл один из ящиков, вынул оттуда бумагу с печатью и заглавными титулами, написал на ней несколько слов. Затем, высушив чернила, он растопил красный воск, вылил его на бумагу и оттиснул печать своим тяжелым перстнем.
— Вот ваш ответ, дорогой мой Верженн. Вы скажете послу, что ни его король, ни святейшая инквизиция не имеют никакого права на господина де Турнемина, подданного Франции. Кроме того, он не пребывал в означенный период на службе короля Испании ввиду того, что с первого марта, и данный документ тому свидетельство, отдан приказ о его возвращении во Францию и назначении его лейтенантом первой роты личной гвардии короля.
Верженн буквально расплылся в улыбке.
— Рота шотландцев, та, у которой наибольшие привилегии. Отлично, сир. Я в точности донесу послу все слова короля.
— Честное слово, можно подумать, что это доставляет вам удовольствие. Ведь только что вы готовы были потребовать головы целого полка.
— Я мог лишь посочувствовать заботам графа д'Арранда, сир. Но я был готов, если бы у этого юноши не оказалось адвоката значительно более сильного, чем я, взять на себя защиту виновного.
Выдай мы его Испании, мы бы потеряли репутацию в глазах наших американских союзников.
Ни генерал Вашингтон, ни господин Франклин, ни генерал де Лафайет никогда бы этого не простили. Мы бы навсегда остались в их глазах феодалами-ретроградами.
Министр иностранных дел удалился. Людовик XVI протянул документ Жилю. Принимая его, Жиль встал на колено и не мог ничего произнести от переполнявших его чувств. Он взял руку короля и благоговейно приложился к ней губами.
— Ну что, — весело произнес Людовик XVI, — довольны вы вашим королем?
К счастью, Жиль обрел дар речи.
— Сир, вот уже второй раз Ваше Величество возвращает меня к жизни. В первый раз это было, когда вы подтвердили завещание моего отца, на этот раз вы защитили меня вашей королевской милостью. Я всегда принадлежал королю, но отныне, поскольку я буду иметь честь принадлежать к его личной гвардии, я хочу, чтобы король знал, что он может требовать от меня всей моей преданности. Если Кречет существует, то он будет Кречетом короля, и он может спустить меня во всякий момент на любого врага, во время мира и войны, в любое время дня и ночи.
Тяжелый взгляд Людовика XVI оживился, он смотрел на страстное лицо, обращенное к нему. Холодные голубые глаза придавали молодому офицеру грозный вид.
— Пусть будет так! Король принимает вашу клятву верности и ваши обещания. Отныне вы будете надежным оружием в моих руках, и использовать это оружие я буду лишь в праведных целях. Вы будете Кречетом короля, но об этом будут знать только трое — я, вы и… присутствующий здесь господин Рошамбо, свидетель ваших обязательств.
На прощание Людовик XVI пожал обоим руки.
Они вышли с радостными сердцами. Жиль переживал только что произошедшее и не вполне осознавал, что произошло. Он пришел к Рошамбо, как тонущий человек протягивает руку к любой доступной ему ветке, и сам Рошамбо, впрочем, не скрывал от него всю серьезность положения. Ведь исполни король положения Семейного договора буквально, и виновный сразу если и не взошел бы на костер, то по меньшей мере был бы заключен в Бастилию, а затем в самые кратчайшие сроки был бы отдан палачу. Но Людовик XVI предпочел жизнь верного подданного всяким статьям договора, всем официальным бумагам. Он умел прощупывать и оценивать людей, и вместо того, чтобы отбрасывать их в темную бездну, как этого требовал его испанский кузен, он взял Жиля под защиту своей королевской длани. Более того, он сам доверился ему.
Покидая королевский дворец, где шли лихорадочные приготовления к наиболее значительному событию дня — королевскому ужину. Жиль не мог сдержать радостной дрожи в тот момент, когда проходил через двери, охраняемые теми, кто завтра будут его сотоварищами, гвардейцами охраны. Это был первый из полков королевского дома . Для них необходимым условием была принадлежность к дворянскому роду, высокий рост и правильные черты лица. Завтра он с гордостью облачится в эту форму дымчато-голубого цвета с серебряными галунами, большими отворотами и воротом красного цвета, усеянными также серебряными галунами; в белые лосины, лакированные высокие сапоги с отворотами, эту большую треугольную шляпу, украшенную белыми перьями. А его Мерлин получит голубую попону, украшенную серебром. Он будет составлять часть роты шотландцев, той самой, созданной в XV веке Джоном Стюартом, которая породила в дальнейшем все остальные полки гвардии королевского дома. Завтра он будет принят верховным главнокомандующим маршалом де Кастри.
— Вы выбрали трудную дорогу, друг мой, — задумчиво сказал ему Рошамбо, садясь в карету. — Это же ремесло цепной собаки и… головореза. Вы сами этого просили. Наш король, несмотря на всю свою доброту, образованность, свою человечность, а может, и из-за всего этого, будет самой страдающей личностью среди своих современников.
— Пока я дышу, господин генерал, я буду служить королю, я буду его защищать. Горе тому, кто осмелится тронуть его. Пока я жив, я сумею отомстить за него, если даже не сумею его защитить. Несмотря на живущий во мне страх перед Господом, я отдал бы за короля жизнь. Принятое мной обязательство равно вступлению в самую суровую из религий. Охотничья птица знает только своего хозяина.
— Тогда, дитя мое, позвольте мне дать вам три совета, поскольку вы еще не знаете ни двора, ни его опасностей. Если вы по-настоящему стремитесь защищать вашего хозяина, вступите, во-первых, в масонскую ложу, которыми в наши дни наполнен Париж. В ложу самую могущественную, какую только сможете отыскать. Когда же вступите, широко раскройте глаза и уши, но храните молчание.
— Я последую этому совету. А два других?
— Они заключаются в двух именах людей, чрезвычайно опасных для короля. Первое — герцог Шартрский, его кузен, старший сын герцога Орлеанского. Безумная голова. В нем нет озлобленности, он не замышляет ничего дурного, но с тех пор, как со времени битвы при Уэссане окружение королевы принялось создавать ему репутацию труса, впрочем совершенно незаслуженно, он чувствует себя оскорбленным и ущемленным.
Ведь Филипп Шартрский хотя и сумасброд и слишком большой демагог, но трусом не был никогда.
— А второй?
— Это родной брат короля.
— Который? Насколько я знаю, у него их два.
— Я не говорю о монсеньере д'Артуа, этом самом молодом из братьев. Это очень любезный принц, веселый, любитель всякого рода удовольствий. Он лишь бабочка, волшебный принц в самых лучших традициях старика Перро. У него и мозг-то лишь чуть больше горошины. Он любит всех: брата, особенно свояченицу, с которой он разделяет удовольствия, всех мужчин, всех женщин, кроме собственной жены. С ней он испытывает лишь чувство скуки, скрываемой любезной вежливостью. Нет же, я вам говорю о единственной голове истинного политика в этой семье. Я вам говорю о принце, находящемся в тени и хранящем молчание. Я вам говорю о человеке, который оттачивает свое оружие в тиши и тайне. Он всегда верил, что он единственный наследник своего брата, он будущий король Франции, поскольку у Людовика Шестнадцатого не было детей.
Эти надежды уменьшились с рождением Ее королевского Высочества и почти совсем исчезли с рождением дофина, поскольку королева еще не сказала своего последнего слова. Я вам говорю о человеке, способном на все и который сделает все, вы слышите, сделает все, чтобы отстранить своего брата и водрузить на свою голову корону Франции. Она ему казалась всегда сделанной именно для его головы, а не для головы Людовика. Я вам говорю о монсеньере графе Прованском, я вам говорю о мосье .
Решительность и твердость тона, твердость выражения лица генерала произвели глубокое впечатление на Жиля. Он прошептал:
— Вы уверены в том, о чем вы говорите? Это же тяжелейшее обвинение. Похожи ли Бурбоны на Атридов?
Рошамбо пожал плечами, наклонился и принялся протирать запотевшее стекло кареты. С наступлением ночи стал накрапывать дождь, легкий и приятный дождь Иль-де-Франса, насыщающий сухую землю так же, как слеза утешает изболевшее сердце. Рошамбо открыл серебряный ящичек, встроенный в перегородку кареты, вынул из него сигару, к которым он привык в Америке, предложил сигару своему молодому спутнику, высек огонь, зажег их. Легкий приятный аромат наполнил пространство кареты.
— В истории, — сказал он, — часто можно наблюдать схожие моменты. Братская любовь исчезает, когда речь идет о короне. Вспомните Гастона Орлеанского, который неутомимо вел интриги против Людовика Тринадцатого. Сколько голов пало за время этой упрямой погони за троном, на который он не имел никакого права.
Принц отказывался от своих друзей, просил прощения и… начинал все снова. Вспомните Франсуа Аланского, возглавляющего заговор против Генриха Третьего. Чаще всего самые опасные враги королей — это их братья. Мосье не является исключением из правила, но он более тщательно скрывается, поскольку он, и это бесспорно, опасно умен, более умен, чем наш добрый король, который, к несчастью, осознает это.
— Как можно надеяться получить корону теперь, когда король дал наследника королевству?
Замышляя революцию?
— Я вам сказал, что он умен. Может статься, например, что Людовик Шестнадцатый будет отстранен по неспособности, или же он может умереть, а мосье станет регентом до совершеннолетия своего племянника.
— А почему он? Почему не королева?
— Она создала себе слишком много врагов в кругах высшей знати, кроме того, она становится непопулярной. Нет, регентом стал бы мосье. А воспитать будущего короля — долгое дело. А также иногда и трудное.
— Не предполагаете ли вы, что…
— С мосье все можно предположить. Он грузен телом, но у него острый, тонкий и изворотливый ум. А что до сердца — я сомневаюсь, чтобы оно у него было, а если и есть, то оно так далеко запрятано, что он, должно быть, и сам позабыл, где оно находится. Видите ли, мосье плетет паутину с молчаливого согласия всех знатных персон королевства. Они, уже начиная с Людовика XIV, мечтают о возрождении феодализма и все надежды связывают с мосье. Каждый раз, когда с королем происходит какое-либо недоразумение, он чем-то озабочен или страдает, то будьте уверены, что мосье где-то неподалеку. Он змея и ястреб в одном лице.
— Но, в конце-то концов, он же человек, как я понимаю. И человек не такой уж черный, есть же и в нем хоть какой-то уголок голубого неба.
— Как же вы молоды! Вот здесь-то вы и ошибаетесь. Монсеньер Прованский не человек в том смысле, в каком вы понимаете. До такой степени, что его супруга принцесса Мария-Жозефина этим была приведена к нескромным прелестям Лесбоса со своей дамой для чтения, мадам Гурбийон. Это не мужчина, это мозг.
— Однако я слышал, что у него есть любовница.
— Да, имеется. Но я полагаю, что это любовница по рассудку. Юная графиня де Бальби имеет дьявольское количество этого рассудка и виртуозно играет им. Ее жестокие слова, ее выходки очаровывают мосье, и он оценивает их со вкусом знатока. Кроме того, она очень приятна на вид, а мадам просто некрасива. Уже этого достаточно, чтобы графиня воцарилась хозяйкой в Люксембургском дворце, мечтая иногда о воцарении в Версале.
Рука Рошамбо неожиданно обрушилась на плечо молодого человека. Он сжал его, казалось, что он пытается передать ему свои убеждения.
— Служите королю, друг мой, защищайте его.
Рядом с ним вы никогда не найдете толпы. Дворяне ставят ему в упрек его слишком буржуазные вкусы, его пристрастие к наукам и к ручному труду, а также его часто проявляющуюся нерешительность. Настоящая власть находится в руках королевы. Ей он ни в чем не может отказать, а ее окружение открыто насмехается над ним.
— И королева терпит?
— Она часто и не знает, но ведь она пленница Своего безмозглого окружения, украшенного перьями. Эти Полиньяки, Водреи, Безенвали, с которыми она проводит все дни, этот вечный праздник, — все в то же самое время отделяет ее от двора. Двор же негодует у ворот Трианона, куда ему нет доступа. А народ, который оплачивает сказочные пенсии всем этим людям, начинает показывать зубы. Вы поймете, что я хочу сказать, если однажды Ее Величество будет к вам благосклонна и вам будет оказана честь увидеть ее играющей роль фермерши в своем поместье.
— А что, трудно быть принятым в Трианоне?
Рошамбо рассмеялся, но в его смехе слышались горькие нотки.
— Легче пересечь границу, нежели надписи, указывающие владения королевы тем, кто не принят в число близких Ее Величества. Ну же, Мартен, быстрее. При такой езде мы будем в Париже лишь завтра. А мне вовсе не хочется обедать на обочине.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта



Я не поняла конец, автор с этим колье историю в двух своих романах описывает по разному..
Ожерелье для дьявола - Бенцони ЖюльеттаМилена
23.07.2014, 9.29





Закручено . Интриги. Любовь. Класс.
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльеттанатали
16.07.2015, 6.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100