Читать онлайн Ожерелье для дьявола, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - АРЕСТУЙТЕ ГОСПОДИНА КАРДИНАЛА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Ожерелье для дьявола

Читать онлайн


Предыдущая страница

АРЕСТУЙТЕ ГОСПОДИНА КАРДИНАЛА

В понедельник 15 августа 1785 года Версаль готовился отпраздновать сразу два события: большой религиозный праздник Успения и годовщину посвящения Франции Людовиком XIII Деве Марии, а также праздник королевы. Уже с девяти часов утра Большие апартаменты и Зеркальная галерея были заполнены многочисленной блестящей толпой. Здесь присутствовал весь королевский двор в полном составе. Дипломатический корпус, визитеры из Парижа, из провинции и даже из-за границы. В этот день двери дворца раскрывались гораздо шире, чем обычно, и желающие полюбоваться великолепным торжественным кортежем, который вот-вот должен пройти от парадных комнат до часовни, где королевская семья в полном своем составе должна будет присутствовать на торжественной традиционной мессе, которую будет служить главный духовник Франции, ожидали его.
Широко открытые окна Зеркальной галереи выходили на голубеющую перспективу Большого канала, на цветущие клумбы, сверкающую феерию фонтанов, бросающих свои ирисовые струи в бассейны, в которых отражалось синеющее небо, радостное летнее солнце, прославляющее золотистость древесной коры, бронзы, светильников, мебели, прозрачный и ясный свет высочайших зеркал и цветистость толпы в праздничных одеждах, собравшейся вдоль освобожденной для кортежа дороги. Вдоль дороги вытянулась сине-красная полоса солдат: телохранители, сотня швейцарцев, стража ворот, протянувшаяся от апартаментов короля до часовни.
Приглушенный гул разговоров, сверкающее покачивание многочисленных вееров больше, чем когда-либо, делали похожим это зрелище на огромный птичник, пахнущий пудрой на опереньях, душистой водой.
Стоя в салоне Бычий Глаз, служащем прихожей покоев короля, в которую медленно стекались министры и представители наиболее высокопоставленной знати. Жиль де Турнемин в парадном мундире обеспечивал наблюдение за дверью в апартаменты Людовика XVI. Возле нее строго и неподвижно стояли на часах два стража двери в красно-голубых мундирах с перевязью в шахматную клетку. В углу салона красивый и представительный министр финансов Калон о чем-то переговаривался с Верженном, а неподалеку хранитель печати Миромениль что-то страстно доказывал барону де Бретею.
Внезапно вся атмосфера праздника стала тяжелой. Первый Жиль, а за ним и все остальные почувствовали, что происходит что-то необычное. Из своих апартаментов стремительно появилась королева. Она, ни к кому не обращаясь, прошла весь салон таким быстрым шагом, что бегущий вслед за ней слуга не успел перед ней раскрыть дверь в апартаменты короля.
Среди присутствующих поднялся недоуменный шепот, поскольку обычно улыбающееся лицо повелительницы на этот раз было суровым и натянутым. Видны были даже следы совсем недавних слез. Кроме того, она была одета в высшей степени элегантное платье из лилового атласа с большим количеством кружев, но было совершенно очевидно, что она не причесана. Ее напудренные прекрасные белокурые волосы ниспадали мелкими прядями на плечи. Для такой модницы это можно было расценить как ужасное нарушение протокола.
Присутствующие едва смогли обменяться своим недоумением по поводу такого события, как появился служитель, позвал Бретея и Миромениля и быстро провел их к королю.
Винклерид, чьи солдаты охраняли двери королевы, незаметно приблизился к своему другу.
— Не знаю, что происходит, но в воздухе пахнет драмой.
— По поводу чего, как ты думаешь? Я, признаюсь, ничего не понимаю.
Ульрих-Август пожал плечами.
— Поди-ка узнай! Графиня Прованская, графиня д'Артуа скучают в Большом кабинете королевы, а она не соблаговолила их принять. Она бурей устремилась к королю. Я слышал негодующие крики, рыдания. Если так будет продолжаться, то кортеж не тронется и вовремя не придет в часовню.
— Меня бы это сильно удивило. Король обычно всегда точен.
— А сегодня он опоздает. Ты можешь вообразить королеву, присутствующую на торжественной мессе с ниспадающими на спину волосами?
Да, кстати о кардинале, вот и он, также сопровождаемый служителем Палаты. Что это значит?
Госпожа Этикет никак не может оправиться! — кивнул он в сторону суровой графини де Ноайль, которая когда-то получила это прозвище от будущей королевы. Она следила с оскорбленным лицом за этим, совсем не протокольным, появлением королевы.
Кардинал де Роган появился в салоне во всем блеске священнического облачения. Длинный красный шлейф сутаны извивался за ним огненным языком. Драгоценности на его кресте Святого Духа и камни на унизывающих руки перстнях отражали попадающие на них солнечные лучи.
Одной рукой он держал красную бархатную шапочку, а другую машинально подставлял протягивающимся к ней губам верующих. Его лицо излучало радость. Никогда еще он не был так великолепен. Сейчас, казалось, он один притягивал к себе свет.
Все это тоже исчезло в апартаментах короля.
Двери закрылись. Началось новое ожидание.
Ожидание, которое могло затянуться на целый час, доведя до пароксизма любопытство придворных. Знаменитый салон, в котором рождалось и отправлялось гулять по Парижу большинство версальских сплетен, теперь вздрагивал, подобно воде перед тем, как закипеть. Взгляды переходили от больших золотых часов на камине к двойным дверям апартаментов короля. Что-то сейчас произойдет. Все это чувствовали, но никто не мог сказать, что именно.
Вдруг Турнемин все понял. Он заметил проходящих сквозь ряды завсегдатаев двора испуганных ювелиров короны Бегмера и Бассанжа. Они вышли из комнат королевы. Их напуганные глаза, темная одежда делали их похожими на убегающих из обреченного помещения крыс. Бегмер плакал. Жиль слышал, как он сокрушенно шептал:
— Мы разорены. Мы разорены.
Все-таки катастрофа, в которую не верил Калиостро, разразилась. По всей очевидности, королева только что узнала всю правду о колье.
Этим и объяснялись ее гнев и торопливость.
Король резко распахнул двери. Но не для кортежа, а для одного кардинала. Все присутствующие встретили его появление шепотом удивления.
Он был бледнее своих белоснежных кружев, взгляд блуждал, как у сраженного насмерть человека.
Сзади него шел барон де Бретей. Все видели, что он с трудом сдерживает приступы дикой радости.
Пройдя через дверь, он поравнялся с кардиналом, они пошли рядом, как бы продолжая начатый разговор. А когда они подошли к двери в Зеркальную галерею. Жиль услышал, как кардинал прошептал:
— Мы не можем здесь оставаться. Давайте прогуляемся где-нибудь.
Он вошел в галерею, пошел вдоль двойного ряда придворных. Именно в этот миг Жиль встретил взгляд Бретея. Это была драма.
Зычным голосом, прокатившимся по всему салону над низко склонившимися головами, министр королевского двора прокричал приказ молодому офицеру:
— Приказ короля: арестуйте господина кардинала де Рогана.
Если бы в эту минуту на него обрушился свод салона, то молодой человек был бы не так ошеломлен. Он беспомощно смотрел на Бретея.
— Исполняйте приказ! — прошипел ему тот. — Возьмите его под стражу и отведите в его дом.
Ошеломленный, в свою очередь, кардинал остановился как вкопанный, превратившись в неподвижную статую. Надо было исполнять приказ.
— Стража! — прокричал Жиль охрипшим и неузнаваемым голосом. — Окружите господина кардинала!
В это мгновение подошел командующий королевской гвардией герцог де Виллеруа, которому король лично приказал заняться кардиналом. Он заявил ему, что долг обязывает его сопроводить кардинала в его жилище и забрать оттуда все его бумаги.
Окруженный гвардейцами, кардинал-принц с восхищающим всех спокойствием прошел по всей сверкающей галерее в своем торжественном облачении. Затем эскорт прошел по всем салонам: салону Войны, Аполлона, Меркурия, Марса, Дианы, Венеры, Изобилия, Геркулеса…
Жиль был крайне возмущен. Все в нем восставало против этого несправедливого ареста: и его бретонская гордость, и его уважение к Церкви.
Он же знал, что этот арест вызван лишь чувством мести. Шевалье смотрел вслед этой высокой фигуре, одетой в пурпур, медленно идущей по блестящим салонам, по этому богатству, накопленному тремя королями.
При входе в салон Геркулеса кардинал на какое-то время остановился. Шедший сзади Жиль смог заметить, что кардинал что-то писал на бумаге, скрытой в его шапочке, но ничего никому не сказал. Виллеруа в это время отдавал приказ своему помощнику графу д'Агу, чтобы тот позвал карету кардинала и приготовился отвезти его в Париж. Он ничего не заметил. А Бретей уже исчез, насладившись своим триумфом.
Новость быстро распространилась по всему дворцу. Прибыв к дверям своих апартаментов, кардинал встретил там ожидающего его заплаканного слугу, опустившегося при его появлении на колени. Роган склонился к нему, чтобы поднять его с колен. При этом бумага незаметно перешла в руки слуги:
— Это для аббата Жоржа. Быстрее!
Встав, слуга быстро исчез, никто не подумал, чтобы его задержать, а кардинал прошел к себе, чтобы переодеться в платье, более подходящее к его теперешнему положению пленника. Проходя в свою комнату, он сделал знак шевалье проследовать за ним. Виллеруа занят был собиранием бумаг в рабочем кабинете кардинала.
— Пройдите за мной! — сказал он с некоторой высокомерностью. — Я ваш пленник, и вам полагается следить за мной.
— Сопроводите господина кардинала! — приказал услышавший эти слова капитан. — До тех пор, пока вы не передадите его в руки господина д'Агу, вы не должны отлучаться от него.
Жиль прошел за священнослужителем в его комнату. Едва дверь закрылась за ним, тот повернулся к лейтенанту:
— Вы бретонец, а я Роган, господин де Турнемин. Могу я довериться вашей чести?
— Да, ваше высокопреосвященство. Во всем, что не противоречит моему долгу верности королю.
— Конечно. Если бы я достиг тех вершин, которые мне были обещаны, вы бы обрели от меня полную защиту и покровительство. Это было лишь безумным мечтательством, теперь я это хорошо знаю и вынужден от этого отказаться. Тем не менее, не согласитесь ли оказать услугу несчастному государственному преступнику?
— От всего моего сердца! — страстно воскликнул шевалье.
Благородство и величие, с какими этот высокопоставленный уже по своему рождению человек переносил такую катастрофу, обрушившуюся на него, восхищали Жиля.
Тогда кардинал быстро расстегнул свой стихарь, рубашку, достал с шеи маленький мешочек из красного шелка с вышитым золотом гербом его рода. Он вложил его в руку Жиля.
— Там письмо и… портрет. Сожгите письмо, но сохраните портрет. Если однажды я вновь обрету свободу, вы мне его возвратите, это будет моим последним утешением. Если же я умру в тюрьме, то сохраните это как свидетельство моего доверия к вам.
Жиль почтительно поцеловал мешочек, что вызвало слезы на глазах кардинала, бережно положил его в нагрудный карман.
— Я его верну однажды вашему высокопреосвященству! — заверил он его, помогая ему в переодевании в более простую одежду. — Ведь нет никакой причины, чтобы король держал вас в тюрьме до конца ваших дней.
С горькой улыбкой кардинал повернулся к молодому человеку:
— Вы знаете, в чем меня обвиняют, шевалье?
— Я полагаю, что вы не понравились королю или… королеве.
— Если бы это было только так. Меня обвиняют в том, что я украл бриллиантовое колье, то самое колье, которое мне поручила купить для нее королева.
Из уст Жиля сам по себе вырвался протест, он даже не успел подумать:
— Но ведь это не вы его украли. Это сделала госпожа де Ла Мотт.
Кардинал посмотрел на него с искренним недоумением.
— Вы думаете, что говорите? Такая очаровательная женщина, такой совершенный друг…
— Это наихудшая из всех плутовок. Клянусь честью, я отвечаю за каждое слово. Калиостро в этом уверен еще больше, чем я.
Воцарилась тишина.
— Калиостро! — вздохнул Роган. — Почему я его не слушал? Столько раз он пытался меня предостеречь. Он тоже играет какую-то странную роль, но думаю, что он меня любит.
Вошедший в комнату герцог де Виллеруа положил конец этому разговору. Он с удовлетворением увидел, что пленник готов, и поклонился ему.
— С вашего разрешения, монсиньор, отправляемся!
— Куда вы меня везете?
— Сначала к вам в ваш дом, а затем в Бастилию.
Быстро осенив крестным знамением ставшего на колени Жиля, он вышел из дома, чтобы больше никогда в него не возвращаться.
В радостном цветении этого прекрасного дня Успения Жиль смотрел на удаляющийся эскорт, на карету, увозящую главного духовника Франции в государственную тюрьму. Пробил полдень.
Возвратившись к себе, он приказал Понго разжечь огонь в камине и попросил оставить его одного. Он вынул мешочек из красного шелка, открыл его и вынул оттуда маленькое письмо, написанное неловким почерком, уже выцветшими чернилами, бросил его в огонь, не разрешив себе даже бросить взгляд на подпись. Потом вынул маленький портрет, обрамленный в золотую с сапфирами рамочку. Конечно же, это был портрет королевы. Но насмешливая улыбка, которую художник так мастерски изобразил на узенькой полоске слоновой кости, не была улыбкой женщины во цвете лет, обидчивой и мстительной, которую он видел ворвавшейся в кабинет короля.
Это была улыбка юной, белокурой и прелестной девушки, Марии-Антуанетты в 15 лет, будущей королевы во всем блеске и свежести, когда она еще не была француженкой и кардинал еще не был влюблен в нее.
Он долго держал портрет в руке, смотря ничего не видящими глазами на пламя, уже давно пожравшее тоненький листок. Он испытывал глубокое чувство жалости к человеку, в течение долгих лет хранившему эту реликвию у своего сердца.
Кто сможет сказать, на протяжении скольких лет Луи де Роган любил ту, которая стала супругой его короля? Кто мог сказать, не было ли такое большое стремление стать первым министром порождено желанием приблизиться к ней и, в конечном итоге, результатом этой любви? Сказочная история Мазарини могла вскружить голову даже Рогану.
В конце концов. Жиль запер миниатюру в шкатулку, положил ее в ящик стола и пошел к Ульриху-Августу, чей зычный голос он услышал в салоне.
— Приглашаю тебя отужинать! — заявил швейцарец. — Арестовать князя церкви в Версале — это значительное событие в жизни человека. Ты вошел в историю. Это надо обмыть.
— Обмывать это! — ответил с негодованием Жиль. — И ты произносишь такие слова! Мой бедный друг, это же ужасная катастрофа, что его арестовали с таким шумом. Видимо, королева, побуждаемая Бретеем и своим исповедником аббатом де Вермоном, потребовала этого у короля.
Она обезумела, раз не подумала об ужасных последствиях, которые вызовет этот поступок. Она забыла о своей репутации. Ты можешь представить, какой поднимется шум в Париже! Как разойдутся памфлетисты!
— Мы тоже! — возразил Винклерид. — Охота за ними — это мое излюбленное развлечение. Ничтожный памфлетист на шпаге — это несъедобно, но очень радует глаз. Идешь ужинать?
— Я никогда не говорил, что хочу умереть от голода, — со смехом ответил Жиль. — Конечно же иду. Хоть бы и за тем, чтобы услышать, что же говорят. Пойдем туда, где лучший канкан Версаля.
— Вот так хорошо! Ты все понял! — с удовлетворением сказал Ульрих-Август.
Зал ресторана в этот вечер походил на котел с ведьмами. Ужасающая тишина, царившая в момент ареста, взорвалась неописуемым шумом, и только запоздалый проход королевского кортежа заставил его утихомириться. Натянутое выражение лица королевы, испуганные взгляды женщин королевской семьи явились источником многих гипотез, предположений. Ведь через десять минут после мессы сплетни о разразившемся скандале стали достоянием всего Версаля, а через два часа они, подобно наводнению, расползлись по всему Парижу и породили самые дурнопахнущие сплетни.
Когда через 48 часов появилась «Французская газета», официальный орган двора, ее рвали из рук в надежде узнать подробности о том, что уже называли «делом», но все быстро разочаровались.
Спохватившись и проявляя запоздалую осторожность, королевский двор давал совершенно бесцветное сообщение:
«15-го, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, Их Величества и королевская семья присутствовали на торжественной мессе в часовне замка. Мессу отслужил епископ Динь. Пение исполнялось на музыку короля. Во второй половине дня король в сопровождении королевской семьи отправился снова в часовню, где они присутствовали на ежегодной процессии во исполнение чаяний Людовика XIII…»
И ничего больше. Ничего о драме в Зеркальной галерее. Это было бесспорной ошибкой, поскольку за неимением достоверных фактов воображение публики разыгралось в полную силу, появились наихудшие вымыслы и предположения. Наиболее распространенным было то, что королева приказала выкрасть колье у ювелиров кардиналу де Рогану, потому что тот был ее любовником.
Такая легенда держалась долгое время. Прислушиваясь лишь к своему гневу и к своим плохим советчикам, королева тем самым вызвала гнев в самых низах королевства, подняла волну, опасности которой она совершенно не чувствовала.
А тем временем в Версале продолжали делать глупости. Так Мария-Антуанетта, спеша изгнать из своего сердца следы раздражения, поспешила закрыться в своем милом Трианоне, чтобы возобновить там «Севильского цирюльника», совсем не понимая, что это было вовсе не ко времени — играть сейчас роль пикантной Розины, «этой милой прелестной малютки, нежной, ласковой, пробуждающей аппетит». Приказы же об арестах истинных виновников исполнялись с непонятным промедлением. В главном полицейском управлении как раз в это время, не без участия графа Прованского, был смещен прилежный и сознательный лейтенант Ленуар и заменен совершенно неспособным Тьери де Кроном.
Жанна де Ла Мотт была арестована лишь через три дня в Барсюр-Об, когда она возвращалась с праздника, который давал герцог де Пантьевр.
К тому же она была арестована одна, что дало прекрасную возможность ее супругу сохранить все драгоценности и спокойно отправиться в Англию. Денди-секретарь тоже исчез. Совершенно очевидно, что барон де Бретей сделал все возможное, чтобы бедный кардинал оставался единственным обвиняемым.
Вечером 23 августа Жиль и Ульрих-Август, устроившись у открытого окна библиотеки, выходящего в сад, углубились в шахматную партию. Мадемуазель Маржон, сидя в большом плетеном кресле с кошечкой Бегонией на коленях и громадной пастушьей овчаркой Брутом у ног, вдыхала свежие запахи сада, ожидала часа отправления ко сну. Вдруг снизу зазвонил дверной колокольчик. Служанка Берта уже отправилась спать.
Открывать пошла сама хозяйка.
При свете свечи она разглядела юное лицо, залитое слезами, большой коричневый капюшон.
— Здесь ли живет шевалье де Турнемин? — пробормотала пришелица с таким потерянным видом, что мадемуазель де Маржон невольно подумала: эта бедняжка убежала из сумасшедшего дома.
— Да, здесь, но…
Она едва успела отстраниться, чтобы не быть сбитой с ног. Юная особа стремглав бросилась в сад, призывая Жиля с душераздирающими воплями.
Шахматные фигурки вместе с доской полетели на пол. Жиль бросился к окну, не смея поверить в то, что он услышал.
— Жюдит! — воскликнул он. — Боже мой!..
Он уже выскочил на лестницу и перепрыгивал ступеньки. Через мгновение он держал в своих руках рыдающую Жюдит, ухватившуюся за него.
— Сердце мое! Ласковая моя! Что с тобой произошло? Кто тебя так обидел?
Ответа не было. С легким вздохом облегчения девушка потеряла сознание. Он быстро ее поднял, понес вверх по лестнице, где его встретили бегущие ему навстречу Винклерид и Понго.
— Что с ней? — спросил Винклерид. — Она не ранена?
— Я не думаю. Я положу ее на свою постель.
Понго, беги к мадемуазель Маржон, возьми соли, сердечное, еще чего-нибудь!
— Не беспокойтесь! — сразу откликнулась она с лестницы. — Я иду и несу все сама!
Она появилась с разными флаконами. С бесконечными предосторожностями Жиль положил девушку на постель, сняв с нее темное покрывало.
Под ним она была одета в простенькое платье из белого в зеленый горошек перкаля и с завязанной на груди косыночкой. Платье было покрыто пятнами грязи и во многих местах порвано. На одной руке под носовым платком, завязанным вместо повязки, были видны пятна крови. Растрепанные, влажные от пота волосы рассыпались по плечам.
— Можно подумать, что она попала в засаду! — заметил Ульрих-Август. — Бедная малышка, когда я увидел ее бегущей по саду, она была похожа на испуганную птицу.
— Ну-ка, расступитесь! — сурово промолвила мадемуазель Маржон. — Расшнуровывать корсет девушки — это не дело гвардии короля, не дело сотни швейцарцев.
— Это еще вопрос! Я справляюсь с этим довольно хорошо, — проворчал себе под нос Винклерид.
— Ну же, выйдите!
Она взяла его за руку и бесцеремонно выставила за дверь. Затем она смерила оценивающим взглядом Жиля.
— Это какая-то ваша родственница?
— Это моя невеста.
— Мои поздравления. Она, должно быть, очень красива, когда бывает почище. Тогда вы можете остаться.
Она быстро расстегнула платье, потому что корсет из китового уса стеснял дыхание девушки, смочила виски ароматическим уксусом, поднесла к ноздрям флакон с нашатырным спиртом. Эффект его был мгновенным. Жюдит громко чихнула, открыла по-прежнему испуганные глаза, сразу же наполнившиеся слезами. Заметив Жиля, она протянула к нему руки:
— Ты здесь! Наконец-то! Не уходи от меня!
И она снова громко зарыдала. Он присел на краешек постели, взял протянутые руки, ласково их поцеловал.
— Успокойся, моя дорогая! — промолвил он. — Ты в безопасности. Никто не причинит тебе ничего плохого. Здесь только друзья, и я тебя никогда не покину.
— Это п… пра… вда? Ты м-мне обе… ща… ешь?
Ей трудно было дышать.
— Заставьте ее выпить это! — сказала мадемуазель Маржон, протягивая Жилю стакан с жидкостью, налитой из одного из ее многочисленных флаконов. — Это ей поможет!
Он поддержал ее, заставил проглотить питье.
Жиль испытывал странное чувство при виде того, как она обмакивает розовые губы в золотистую жидкость. Ему так же, как и ей, нужны были сердечные капли, ибо в эту минуту любовь тяжело давила на его сердце. Затем она с облегчением и несколько успокоенная откинулась на подушки. Он снова сел на краешек постели, снова взял ее руки в свои, стараясь не замечать восхитительного беспорядка в ее туалете, ее тончайшего, почти что совсем прозрачного, белья, — Если ты чувствуешь себя лучше, расскажи же нам, что с тобой произошло. Или тебе сначала надо поспать?
Она улыбнулась ему еще дрожащими губами.
— Я… я сейчас все расскажу. Боже мой, я, должно быть, выгляжу как сумасшедшая. Но я пережила такой ужасный день! Простите меня, сударыня, — сказала она, поворачивая голову к мадемуазель Маржон. — Я вас потревожила, но я не осознавала, что делала.
— Это было совершенно очевидно, бедное мое дитя! — отозвалась мадемуазель с доброй улыбкой. — Но никто на вас за это и не думает обижаться. Теперь вам следует расслабиться. Оставляю вас вдвоем, а сама пойду к себе. Ей приготовить комнату? — спросила она, обращаясь к Жилю. — Тогда я за ней скоро приду.
Но ответила Жюдит. Ее глаза снова наполнились черной тоской, она судорожно ухватилась за руку Жиля.
— Нет, нет! Умоляю вас! Я никуда не пойду отсюда. Я не хочу с ним расставаться.
Стараясь ее успокоить, Жиль склонился к ней, ласково поцеловав в щеку.
— Не бойся ничего. Я здесь.
Затем, обращаясь к мадемуазель Маржон, произнес:
— На эту ночь она останется в этой постели.
Мне будет достаточно дивана в салоне.
— Как угодно. Если вам что-то потребуется, тогда позовите меня.
Оставляя их вдвоем, она на цыпочках вышла из комнаты и, только закрыв дверь, позволила себе проворчать с доброй улыбкой:
— Неглупа же эта малышка. В ее возрасте я бы тоже предпочла остаться в постели красивого молодого человека, чем в обществе старой грымзы. Кажется, что этот дьявольский шевалье еще больше соблазнителен, чем я полагала.
Перед тем как спуститься вниз, она прислушалась к происходящему за дверью. Но ничего там не услышала по той простой причине, что молодые люди, оставшись наконец одни, не смогли больше противиться порывам любви. Они страстно целовались. Лишь после, оторвавшись друг от друга, Жюдит, спрятавшись в объятиях Жиля, согласилась наконец поведать ему о случившемся с ней. Это сводилось к очень немногому: утром, около семи часов, прокурор Шенон в сопровождении инспектора полиции Брюньера и солдат ворвались в дом Калиостро. Находившиеся еще в постели Калиостро и его жена были арестованы. Но пока врач одевался, Серафине было позволено не только пройти в свою туалетную комнату, но и забрать с собой некоторые вещи, которые могут понадобиться ей в тюрьме. Она сумела также забрать некоторые ценные бумаги и драгоценности в шкатулку, на которую галантный прокурор, конечно, тронутый ее красотой, не наложил большую восковую печать. После чего он попросил ее закрыть дверь на ключ, а ключ она оставила себе вместо того, чтобы отдать его горничной, как это сначала хотела сделать. Слуги, остававшиеся в других комнатах дома, получили приказ забить окна и уйти, а два охранника будут находиться у боковой двери до нового приказа.
— Так, стало быть, Калиостро арестован. А в чем его обвиняют?
— Об этом сказал прокурор. Отвратительная Ла Мотт, которая набивалась ко мне в подруги, заявила, что он соучастник кардинала де Рогана в краже колье. Какая подлость! Эта женщина — самый настоящий дьявол. Бедный граф Александр! Он так добр, так…
— А где же была ты? — прервал ее славословие Жиль. — Там, где прислуга?
— Нет. Моя комната была отделена от спальни графа и графини маленьким темным коридорчиком. Из нее можно выйти лишь через их спальню.
Граф хотел, чтобы я была всегда у него на глазах.
— Точнее, под его постоянным наблюдением.
Кем он был для тебя на самом деле?
— Отцом! — ответила суровым тоном Жюдит. — Он очень опасался за меня.
— Так графиня перед тем, как закрыть дверь на ключ, выпустила тебя?
Девушка покачала головой.
— В его присутствии она всегда вела себя по-дружески по отношению ко мне. Но на самом деле я хорошо знала, что она меня ненавидела. Она просто рада была сыграть со мной злую шутку.
Признаюсь, было из-за чего.
— Стало быть, ты не выходила из комнаты потому, что ты все слышала? А почему ты боялась показаться? Ты же могла сойти за одну из горничных и спокойно удалиться вместе с прислугой.
— Нет. Это было невозможно. Если бы я вышла, то я бы пропала.
Она теснее прижалась к Жилю. Тот почувствовал, что она вся дрожит.
— Ты еще боишься! — прошептал он ей, вновь покрывая ее заплаканное лицо поцелуями. — Ты все еще плачешь! Что я могу сделать для тебя?
— Ничего, ничего, любовь моя! Надо, чтобы ты знал, что из моей комнаты я могла не только слышать, но и видеть всех людей, которые были с графиней. Там был один человек, один отставной полицейский. Я его слишком хорошо знаю. Когда я его увидела, я едва не упала в обморок.
— Кто же это был?
— Это был мой брат!
— Твой…
— Да, это был Морван.
На минуту воцарилось молчание. В душе Жиля поднималась едкая волна ненависти, перед ним предстало грубое лицо младшего из братьев Сен-Мелэн. Стало быть, человек, которого он обещал себе отыскать и отправить в ад к Тюдалю, находился в Париже. Может быть, он уже и сталкивался с ним, но не узнавал.
Чувствуя, что Жюдит по-прежнему дрожит, он погладил ее по голове и заставил себя успокоиться.
— Это же отличная новость! Он служит в полиции, мне легко будет его найти.
— А что ты собираешься делать?
— Просто убить его. Ведь пока он жив, ты не сможешь обрести спокойствие. Я не хочу больше видеть эти глаза испуганной лани. Я люблю тебя, Жюдит. Ты — вся моя жизнь, и я хочу, чтобы я был — твоим. Между нами нет места таким, как этот презренный Морван. Забудь о нем сейчас, подожди немного, тогда забудешь и навсегда. А чем же закончилась эта история? Как тебе удалось выбраться из этой мышеловки?
— Через крышу. Над комнатой графа есть чердак, на который можно взобраться по маленькой внутренней лесенке. Я поднялась по ней, а потом по водосточным трубам, ну совсем, как кошка, но кошка, умирающая от страха, мне удалось перебраться на крышу соседнего дома. К счастью, сейчас лето. Я пробралась через какой-то захламленный и грязный чердак. Там я поранила руку задвижкой двери. Мне удалось найти лестницу, и я наконец выбралась на улицу. Там я бежала, бежала до тех пор, пока не смогла найти фиакр, который довез меня до Версаля. Кучер оставил меня у ворот города, он спешил вернуться в Париж. И я должна была отыскать эту проклятую улицу Ноай. Мне уже казалось, что я ее никогда не найду, я была так измучена, и мне было так страшно. На каждом шагу мне казалось, что вот-вот сейчас я повстречаюсь с Морван ом.
— Ты его больше не увидишь! Я сделаю для этого все, что надо. Но ты заплатила кучеру? У тебя были деньги?
В первый раз в этом доме он увидел в ее больших глазах радостный свет.
— Да! Я богата, представь себе. Ну, скажем, довольно богата. Посмотри!
Она приподняла низ своего платья, расшитую нижнюю юбку. Внутри был вшит большой полотняный карман. Из него она достала толстую пачку банкнот и мешочек с золотом. Она бросила все это на постель.
— Что это?
— А это то, что было в шкатулке Серафины.
Восковая печать — это же не слишком прочно.
Это научит ее, как делать вид, что она обо мне забыла. Я ей оставила ее бриллианты.
— Ну, хорошо, а твой добрый граф Александр?
Это же его деньги.
— Если бы это было так, он бы мне их давно отдал. Золото для него ничто. Он его делает сам.
— Делает сам? — поразился Жиль.
— Ну, конечно. В подвале дома он установил печи, реторты, кучу других каких-то странностей. Я видела однажды, как он это делает. Это было замечательно. Вот я и взяла эти деньги без всяких угрызений совести. Жиль, я слышала от Калиостро, что ты готов все бросить из-за меня: карьеру, короля, Версаль и увезти меня в Америку. Но он мне сказал, что у тебя мало денег для этого. Теперь они у нас есть. Так когда мы уедем?
— Очень скоро! Я надеюсь, что мы можем воспользоваться отъездом Бенджамина Франклина.
Я уже ходил к нему, но он уехал в Брест. Было слишком поздно.
— Благодаря этим деньгам это уже не имеет значения. Мы можем ехать хоть сейчас. Наконец-то мы сможем быть счастливыми.
Вся ее живость возвратилась к ней, она выскользнула из его рук, спрыгнула с кровати и, придерживая платье на груди, закружилась по комнате с легкостью балерины. Затем с необыкновенной грациозностью она опустилась перед Жилем, положила свою рыжую голову ему на колени, длинные волосы волнами стелились по полу.
— Уедем отсюда! Ты похитишь меня, мой прекрасный шевалье, мы уедем и будем любить друг друга на краю света. Я тебе подарю таких же смелых, как ты, сыновей, таких же отвратительных, как я, дочерей. Я тебе подарю столько любви! У меня ее столько для тебя! Возьми меня в жены — и уедем!
Потрясенный, он склонился над ней, его губы припали к шелковистой массе ее волос.
— Жюдит! Любовь моя! — шептал он. — Ты думаешь, о чем говоришь?
Послышался ее смех.
— Конечно же! Я думаю об этом. Может, я довольно глупа, но я знаю, что такое замужество.
Я хочу быть твоей женой!
— Ты забыла, что говорил тебе Калиостро. Он же тебе говорил, что ты не должна уступать любви, что ты редкое существо, и поэтому ты должна оставаться…
Она резко встала, устремив на него сверкающие глаза.
— Девственницей? Я знаю. Только вот больше я этого не хочу. Какая это все глупость, почему я должна быть лишенной тех самых нормальных радостей, которые может познать женщина? Калиостро в тюрьме. Может быть, он оттуда уж никогда не выйдет. Ему я больше не нужна, а я не хочу больше быть ясновидящей. Я хочу быть лишь женщиной, твоей женой! Я люблю тебя, Жиль! Я безумно люблю тебя, ты слышишь, я хочу быть твоей, только твоей, и вся, полностью.
— Ты этого хочешь? Ты действительно этого хочешь? — спросил он охрипшим от желания голосом.
— Смотри! И суди сам!
Она медленно убрала с груди руки, придерживающие платье, гибко шевельнула плечами. Платье и белье соскользнули с ее груди, с бедер. Как Венера, выходящая из моря, она предстала перед восхищенными глазами Жиля стоящей в пенистой белизне белья. Нежный отсвет свечей золотил ее мягкую и нежную плоть, вычерчивал такие нежные тени и такие светящиеся выпуклости, что Жиль сполз с кровати, встал на колени перед этой божественной статуей, готовый упасть перед этой опьяняющей красотой. Она отдавала ему эту красоту. Она оставила далеко позади ту далекую маленькую хрупкую сирену Блаве.
Но богиня желала, чтобы ее обожали не издалека. Она взяла руками голову Жиля, вонзилась в него пылающим сквозь медные пряди волос взором.
— Люби меня… — прошептала она. — Так давно мое тело хочет открыться для тебя. С самого первого дня. Я тебя ненавидела, но ты так мне нравился. Если бы ты попытался взять меня, я думаю, что я бы тебе позволила это сделать, хоть и разодрала бы тебе затем все лицо.
Жиль обнял ее за талию, нежно приник к ее лону, поцеловал совершенные по красоте груди, припал к розовым соскам, почувствовал, что они дрогнули, затвердели под его ласками… Закрыв глаза, откинув голову, Жюдит, вздрагивая, отдавалась его ласкам. Он чувствовал, как дрожат ее ноги.
Он встал, взял ее на руки и отнес на кровать.
Она изгибалась, подобно золотому ужу, протягивала к нему руки.
— Иди ко мне! — умоляла она.
— Одну секунду!
Думая, что он идет раздеваться, она открыла свои большие глаза с расширившимися зрачками. Во взгляде было и любопытство и опасение.
Но она увидела, что он собирает все находящиеся в комнате подсвечники, зажигает на них все свечи. После этого он прошел в салон, принес оттуда два больших торшера, зажег их и поставил по обеим сторонам изголовья. Затем поставил на ковер два зажженных канделябра.
Жюдит с удивлением смотрела на него. Комната блестела ярче, чем Версаль в праздничный вечер.
— Что ты делаешь? — выдохнула она.
— Я хочу много света. Я давно мечтал, что буду любить тебя в первый раз при свете солнечных лучей, чтобы никакая тень не падала на твою красоту, на твои глаза в тот момент, когда ты будешь моей. Завтра ты станешь моей супругой перед Богом, но я хочу, чтобы эта ночь, наша первая ночь, была бы сверкающей, языческой. Ведь ты моя несравненная богиня, я хочу, чтобы у тебя был престол.
Говоря это, он торопливо освобождался от своих одежд. При потрескивании пылающих свечей, перед ярко освещенной постелью предстало его большое, мощное мускулистое тело, были видны шрамы недавних ран. Он проскользнул в постель. Ласковые руки девушки тесно сомкнулись на его шее. Они слились в страстном поцелуе. Руки его умело принялись играть на этом великолепном инструменте, каким было тело этой восхитительной девушки. Это была опьяняющая радость — чувствовать, как оно дрожит, подчиняется ему.
Он Многому хотел и мог научить ее в любви, она была создана для него. Он чувствовал, что если однажды в самой повседневной жизни что-нибудь противопоставит их друг другу, а этого не удается избежать никаким супружеским парам, то достаточно будет им воссоединиться в постели, чтобы не только тела, но и души слились вновь.
Когда с бесконечной ласковой осторожностью он проник в ее нежную пылающую плоть, она испустила крик, заглушенный его поцелуем, мгновенье остался в ней, приподнявшись на руках, вглядываясь в ее широко открытые глаза. Глаза ее блестели.
Тихо он спросил:
— Я тебе сделал больно?
Она улыбнулась, сверкая белыми зубами:
— Я счастлива. Я люблю тебя.
— Суженая моя. Обожаемая Жюдит.
Он снова возлег на нее, обхватил ее, слился с ней. Начался медленный танец любви этих тесно сплетенных тел. Трудно было сомневаться в том, что она не была ему предназначена с незабываемых времен. Она поистине его половина. Половина этого божественного целого. Это было истинной, настоящей любовью.
Пылающее солнце наслаждения взорвалось в них обоих в одну и ту же секунду.
Три дня спустя в часовне Богородицы собора Святого Людовика Жиль де Турнемин взял в жены Жюдит де Сен-Мелэн. Церемония состоялась без всякого блеска. Было восемь часов вечера.
Лишь несколько свечей освещали темную церковь, присутствовали лишь двое свидетелей: мадемуазель Маргарита Маржон, восхитительная в своем шелковом платье цвета «молодой блохи»« и кружевной шляпке с перьями, а также барон Ульрих-Август фон Винклерид зу Винклерид в своем парадном мундире. А что до публики, то она была немногочисленна. Она состояла из Понго, Николауса, Берты, ревматического садовника, друга Понго, прислужника собора, следившего, чтобы свечи слишком долго не горели, и из нищего, прослышавшего о венчании и работавшего в сверхурочное время. Напрасно старались уведомить об этом Барраса. Он куда-то исчез.
Однако лица обоих венчающихся были такими же счастливыми и лучезарными, как если бы венчание происходило в часовне замка в присутствии всего королевского двора. Они даже были намного счастливее, поскольку в спокойствии этого свода они были избавлены от всякого зла, .от всякого ревнивого чувства. С ними была лишь дружба.
Одетая в платье из белого муслина с легкой вышивкой серебром, которое отыскала добрейшая мадемуазель Маржон, с особым наслаждением исполнявшая роль приемной матери, у госпожи Этофф, превосходной парижской портнихи, Жюдит была прекрасна, как ангел, как весна.
Это необъяснимо, но она воспротивилась, чтобы предупредили ее парижскую тетку. Также она отвергла и флердоранж в волосы и в букет. Это было сделано с некоторым смущением и вызвало улыбку у мадемуазель Маржон. Бледная роза была приколота к вуали, сдерживающей поток рыжих волос. Такая же роза украшала ее корсаж, и такие же розы она держала в руке. Она была так прекрасна, что очарованный Жиль не мог оторвать от нее глаз.
Их счастье было столь очевидно, что старый священник, пришедший к ним, поддерживаемый двумя апатичными служками, не смог удержать улыбки при виде такой чудесной пары. Оба служки также раскрыли рты при виде прекрасной невесты, и необходимо было энергично подтолкнуть их, чтобы напомнить об их обязанностях.
Как во сне Жиль взял руку Жюдит и вслед за священником громко повторил слова клятвы:
— Я, Жиль, я беру тебя, Жюдит, в законные супруги. Я буду охранять тебя в моем доме, любить тебя в радостях и горестях, пока смерть не разлучит нас.
Затем раздался уверенный и ясный голос Жюдит:
— Я, Жюдит, я беру тебя. Жиль, в свои повелители и законные супруги. Я буду пребывать в твоем доме, любить тебя, повиноваться тебе в радостях и горестях, пока смерть не разлучит нас.
Молодой супруг надел ей на руку золотое кольцо, затем Жюдит надела ему такое же. Священник благословил их, соединяя на всю жизнь.
Преклонив колени на красные бархатные подушечки, они выслушали молитву. Затем Жюдит возложила букет к ногам Божьей Матери, и они вышли из церкви, тесно прижавшись друг к другу, унося свое благословенное счастье в версальскую ночь, а их свидетели раздавали щедрую милостыню. Совсем новая жизнь, полная разделенной любви, повседневного труда, ожидала их по другую сторону Атлантики, куда они решили вскорости отправиться.
Жиль с нежностью поцеловал пальцы той, которая отныне стала называться его женой, помог ей подняться в карету.
— Я ваш слуга, госпожа де Турнемин.
Она зарделась от радости.
— Это все правда? Правда? Мы женаты?!
— Ты еще этого не ощутила?
— Не очень! Это был какой-то сон. Кажется, я плыву по голубому небу.
Он сел рядом с ней. Мадемуазель Маржон и Ульрих-Август сели в другую карету. Маленький кортеж тронулся по направлению к улице Ноай, где заботами внимательных соседей был приготовлен ужин, но молодая пара со свойственным всем новобрачным пылом устремилась уже за пределы Версаля.
За эти три дня Жиль полностью изменил свою жизнь. Сначала он выпросил у короля, тронутого страстной убежденностью Жиля, срочный отпуск и разрешение на женитьбу без особых торжеств.
— Я не хочу уходить в отставку, — объяснил он Винклериду, опечаленному перспективой потерять друга. — Я не могу нарушать данную королю присягу. Если несчастье приведет к тому, что я ему понадоблюсь, я тотчас займу свое место подле него.
— Другими словами, если с королем не случится несчастье, я тебя больше не увижу?
— Почему же? Я буду возвращаться. А почему бы тебе к нам не присоединиться? Я знаю, что у тебя есть земли, замок, невеста, но, поверь мне, Америка — это та страна, которая очень понравится тебе. Она соответствует тебе, там ты можешь приобрести имение размером со всю Швейцарию. Женись на Урсуле и поезжайте вместе!
— Это, наоборот, может послужить отличным предлогом, чтобы не жениться на Урсуле. Если поразмыслить, она не столь уж ослепительна, — проворчал Ульрих-Август, которого прелести и красота Жюдит несколько смутили.
Благодаря капеллану двора и епископу Версаля торопливый жених получил разрешение на женитьбу без всякой отсрочки. Теперь, когда дело было сделано, оставалось лишь осуществить прямой и простой план, намеченный ими обоими: через два дня они поедут в Бретань. Жиль хотел еще раз взглянуть на замок Лаюнондэ, увидеть старого Готье. Он также хотел побывать в местах своего детства на берегах Блаве, волны которой однажды принесли ему Жюдит. Он хотел представить Жюдит своему крестному, аббату Талюэ, обнять его, старую Розенну и перед тем, как покинуть Францию, попытаться еще раз найти примирение со своей матерью, монашенкой монастыря бенедиктинцев. Может быть, увидев его женатым, готовым основать свою семью, суровая Мари-Жанна смирится и наконец испытает материнское чувство.
Затем они отправятся в Брест. Там их будет ждать Понго с Мерлином. Вместе они найдут корабль и отправятся на другую сторону океана.
Жюдит не хотела никого видеть, она хотела лишь побывать на кладбище, где покоился ее отец, и в монастыре, который укрыл ее еще девушкой-подростком.
Она с трудом убедила Жиля не мстить Морвану, и совсем не из-за родственных чувств. Со времени того ужасного испытания, которому она подверглась, Морван перестал быть ей братом. Просто она опасалась того, что, разыскивая его в недрах преступного мира. Жиль подвергнется большему риску, чем даже в самой кровавой битве.
— А потом, поиски потребуют времени, — сказала она ему в одну из тех минут, в которые ни один влюбленный мужчина ни в чем не может отказать любимой женщине. — Тогда надо задержаться, ждать. Я осталась жива, пусть же он живет своей презренной жизнью, он ее сам выбрал. А мы уедем.
Ее аргументы победили. Сердце шевалье было настолько переполнено любовью, что в нем не осталось ни малейшего местечка для ненависти.
Когда они приехали в украшенный цветами дом Маржон, Жиль начал с того, что попросил разрешения обнять ее. Она охотно согласилась и раскраснелась, как юная девушка.
— Благодарим вас от всего сердца, дорогая мадемуазель Маргарита. Но у нас к вам есть еще и просьба.
— Просьба? Боже мой, вы же хорошо знаете, что прежде всего я хочу доставлять вам радость.
Я вам так обязана! Я жила в одиночестве, а благодаря вам я обрела семью. Мое единственное сожаление, что я могу ее вновь потерять.
— Именно об этом мы и хотим вам сказать.
Вы знаете Жюдит и меня еще мало, но вы относитесь к нам по-матерински. Так вот, ваши дети не хотят расставаться с вами. Поедемте вместе.
— Да, да! — поддержала его Жюдит. — Отправимся вместе!
— Куда же? В Бретань?
— Нет. В Америку! Это великолепная и удивительная страна. Я уверен, что вам там будет хорошо. Вы найдете там подходящих подруг, мы будем рядом с вами. Наш дом будет вашим домом.
— Я? В Америку? Мое бедное дитя! Я же не знаю английского.
— Жюдит тоже не знает. Вы научитесь.
Она залилась громким смехом.
— Какое безумие! Вы хотите завлечь старую деву в такую авантюру. Счастье, дети мои, может быть только для двоих.
— Счастье только вдвоем — это эгоизм, оно недолговечно. Вы увидите наших детей, — сказала Жюдит с такой уверенностью, что слезы заблестели на глазах мадемуазель Маржон. — Поедемте с нами! У вас достаточно времени на все приготовления, пока мы будем в Бретани. А потом мы встретимся в Бресте. Вы туда приедете вместе с Бертой, Брутом, Бегонией и даже с садовником. Я думаю, что он ни за что не хочет разлучаться с Понго.
— Ну, ладно. Обещаю подумать. А теперь пойдемте за стол. Я полагаю, что это самый лучший день в моей жизни! Боже мой, какое чудо!
Ульрих-Август приготовил для друзей превосходный свадебный паштет по рецептам своей страны. Он торжественно вышел со своим шедевром в белом фартуке, повязанном поверх расшитого золотом мундира. На его лице было написано нескончаемое торжество.
В эту минуту вбежала Берта.
— Господин шевалье, какой-то человек хочет с вами срочно поговорить.
Смех, возгласы восхищения разом утихли.
Жюдит прижалась к мужу.
— Что за человек?
— Должно быть, кто-то из слуг королевы. Под черным плащом у него ливрея. У ворот стоит карета королевского двора.
— Хорошо. Я иду.
Действительно, человек, ожидавший его у лестницы, был одет в расшитую золотом красную ливрею, какую носили все слуги Трианона. Лицо его тоже было знакомо Жилю, он видел его, когда просил аудиенцию у Марии-Антуанетты. Завидев шевалье, он поклонился ему, вынул из обшлага ливреи письмо и передал его Жилю.
— От королевы! — коротко произнес он.
Турнемин сломал печать, развернул письмо.
Там было написано с десяток слов.
«Поезжайте за этим человеком. Приезжайте ко мне. Лишь вы можете меня спасти».
Это было очень странно. Шевалье не удержался и спросил:
— Это Ее Величество вам передала письмо?
— Госпожа Кампан, господин шевалье, от имени Ее Величества. Она очень просила, чтобы я поторопился.
— У вас есть карета?
— Она ожидает у ворот.
— Я иду за вами. Подождите минуту.
Засунув письмо в карман, он торопливо вбежал наверх, поцеловал Жюдит, уже встревоженную, с полными тоски глазами.
— Извините меня. Мне надо ненадолго уехать.
— Именно в этот вечер? В вечер вашей свадьбы? — вскричала пораженная мадемуазель Маржон.
— Кроме вас, очень мало людей знают, что у нас сегодня свадьба. Я ненадолго. Мне надо быть в Трианоне. Меня требует к себе королева.
— Королева? Но почему? Чего она хочет от тебя? — воскликнула Жюдит, мешая слезы и гнев.
Он приласкал ее, улыбнулся.
— Конечно же очень немногого, но я не могу не поехать туда. Винклерид расскажет, что однажды я уже был замешан в личные дела Ее Величества. Эта история касалась отвратительного дела об украденном колье. Думаю, что на этот раз речь идет именно об этом. Я должен туда отправиться.
— Но почему ты? Насколько я знаю, у королевы хватает слуг.
— Может быть, потому, что она и король знают, что я им верен и предан. Не плачь, ласковая моя красавица. Я буду отсутствовать совсем недолго. Начинайте ужин без меня. Но оставьте мне хоть немного паштета.
Он в последний раз поцеловал свою молодую жену, взял шляпу, шпагу, похлопал по плечу Ульриха-Августа, в задумчивости снимавшего белый фартук, и вышел к посланнику королевы.
У ворот их ожидала карета с зажженными фонарями, опущенными лесенками, с полуоткрытыми дверцами.
Посланник открыл дверцу. Жиль быстро устремился внутрь кареты.
— Одно слово, крик, просто вздох — и вы мертвы, господин шевалье, — выговорил какой-то очень приятный голос.
Жиль увидел в упор наставленный на него громадный пистолет, который держал человек, одетый во все черное.
— Что это значит? Кто вы?
— Садитесь и ведите себя спокойно. Вы все увидите сами.
Оставалось только повиноваться. Жиль уселся около этого человека с пистолетом, нацеленным прямо в его сердце. Посланник королевы занял место сзади, и внезапно Жиль ничего больше не увидел: ему набросили сзади повязку на глаза.
Дверцы захлопнулись. Карета тронулась с места, переваливаясь по крупным камням мощеной улицы.
Жиль старался сохранять спокойствие.
— Куда вы меня везете? — спросил он.
— Нам не разрешено этого вам говорить, но, будьте уверены, с вами ничего плохого не произойдет. У нас приказ обращаться с вами почтительно.
— Хороша же почтительность! Вы просто наглые подлецы, вы осмелились использовать священное имя Ее Величества королевы, ее ливреи.
Я понимаю, что она здесь ни при чем?
— Абсолютно ни при чем! — хмыкнул человек в черном. — Но, с вашего разрешения, мы предпримем еще одну небольшую меру предосторожности. Наша почтительность к вам, может, и пострадает, просим нас извинить. Нам было сказано, что вы очень сильный и смелый человек. Мало ли что может случиться!
В мгновенье ока, с быстротой, которая выдавала длительный опыт, руки Жиля были крепко связаны, и человек в черном с облегчением откинулся на сиденье. Карета продолжала свой путь.
Вначале Жиль старался мысленно определить путь, по которому следовала карета, но потом он убедился, что она кружит, чтобы запутать следы. А когда лошади понеслись прямо, было совсем невозможно определить направление движения. Он только мог заметить, что карета ехала уже не по мощеной дороге.
Когда наконец, описав еще один круг, карета остановилась, Турнемин отметил, что путешествие продолжалось около часа. Оба его охранника взяли его под руки, заставили выйти из кареты и заботливо повели его по какому-то лугу, поскольку он чувствовал траву под ногами. Ночной воздух был влажен. Слышались всплески воды. Скрипнула открывающаяся дверь.
— Осторожно, ступеньки.
Вошли в дом. Должно быть, он был очень ветхим, пахло плесенью, как в погребе. Жиль почувствовал, что его ведут по вымощенному плитами коридору. Открылась еще одна дверь, затем еще, потом опустились по целому пролету скользких ступенек. Через черную повязку просочился слабый свет. Но ее не сняли.
Его подвели к кровати, покрытой меховым покрывалом, положили на нее, проверили, что повязка на глазах и путы на руках держатся по-прежнему крепко. Но когда он почувствовал, что привязывают ноги, он начал извиваться, стараясь вырваться из рук похитителей.
— Ну, хватит! Чего вы хотите?
Никто ему не ответил. Похитители сделали свое дело. Один из них подложил ему под голову подушку, и Жиль услышал шум удаляющихся шагов. На какое-то время воцарилась тишина, но вот вновь послышался шум, но уже других шагов, более легких, сопровождающихся шорохом шелка. Жиль почувствовал запах роз.
— Ну, как вы себя чувствуете, шевалье? — спросил женский голос, который он тотчас узнал. — Я надеюсь, что мои люди были почтительны к вам, как я им приказала, что они вам не сделали ничего плохого?
— Так это вы? Я надеюсь, по крайней мере, вы не полагаете, что испугали меня?
— Это совершенно не входило в мои цели. Я хотела лишь передать вам мои пожелания счастья без свидетелей, а также сказать вам, что я одобряю ваш выбор и восхищаюсь вашим вкусом. Девушка совершенно восхитительна. Немного, правда, диковата, крестьянка, но превосходна. Жаль, что первая свадебная ночь отдаляется.
Молодая супруга, конечно, найдет, что время тянется слишком долго. А вам мы сделаем все возможное, чтобы вы не пострадали от нетерпения.
— Вот это и есть ваша месть? Увезти меня от жены в эту ночь? — с презрением бросил Жиль. — Это не делает вам чести. Я женат, моя дорогая, и здесь вы бессильны. А что до того, чтобы успокоить мое нетерпение, и не рассчитывайте на это.
Вы же не намереваетесь меня насиловать.
Она засмеялась каким-то горловым смехом, что неприятно царапнуло по нервам Жиля.
— Это могло бы быть забавным. К тому же, если бы я действительно хотела, мне вовсе не надо было бы насиловать тебя. Я так хорошо знаю, как пробудить твое желание. Но этой ночью ты будешь один наедине с твоими сожалениями. А теперь, любовь моя, доброй ночи, долгой спокойной ночи!
Она, должно быть, сделала какой-то знак, поскольку Жиль почувствовал, что его приподнимают, подносят ко рту какое-то питье. Он сжал зубы. Тогда кто-то безжалостно зажал ему нос, и волей-неволей пришлось открыть рот. Туда влили какой-то приторный ликер, приятный на» вкус. Это, конечно, был не яд, как он думал поначалу. Его снова положили на постель.
— Сопротивляться было ни к чему! — со смехом сказала мадам де Бальби. — Я вовсе не намереваюсь тебя отравить. Это вовсе не мой стиль. А потом, не говорила ли я тебе, что мы расстанемся окончательно только тогда, когда я потеряю всякий к тебе вкус? Это время еще не пришло.
Теперь ты будешь спать. Завтра тебе вновь дадут этого превосходного ликера. И послезавтра тоже.
Не бойся, ничего вредного он тебе не сделает. Ты будешь просто спать. Спать, и все. Бедная госпожа де Турнемин! Ей предстоит сохранить свою девственность еще на какое-то время!
Она ушла, посмеиваясь. Ее смех постепенно стихал в глубинах подвала. В какое-то мгновение в Жиле вспыхнуло желание закричать ей, что ее месть бессмысленна, что Жюдит — его жена, но он сдержался, чтобы не навлечь бед на его прекрасную малышку со стороны этой фурии. А затем последовал сон, глубокий сон.
Когда он выплыл из этой глубины, он открыл глаза, увидел эту серость своей тюрьмы и долго приходил в себя. Туманы снотворного расходились медленно, к нему с трудом приходила память.
Когда к нему вернулось зрение, он увидел, что руки и ноги его больше не связаны, что он лежит на каком-то матрасе, покрытом бараньими шкурами. Сквозь узкое окошко пробивался лучик света. Вокруг никого не было.
Сначала он сел, голова пошла кругом, потом постепенно головокружение прошло. Около себя он увидел поднос с жареной курицей, хлебом и бутылкой вина.
Жиль почувствовал сильный голод. Кажется, никогда его желудок не был так пуст. Эта
Анна решительно очень внимательна к своим пленникам. Без церемоний он принялся утолять свой голод. Затем встал, почувствовал возвращающуюся гибкость рук и ног и пошел к двери. Может быть, была какая-то возможность убежать отсюда. Но, к его великому удивлению, дверь оказалась открытой.
Не теряя ни секунды, он устремился к лестнице с шаткими ступеньками, выбежал в коридор с покрытыми плитами полом. Там увидел открытую дверь, а за дверью был залитый солнцем луг.
Хрупкие ветки виноградника шевелились под солнцем. Стояла полная тишина. Дом был совершенно пустынен. Он вышел из этой двери на солнечный луг и должен был закрыть глаза, чтобы привыкнуть к ослепительному утреннему солнцу.
Это казалось счастливым пробуждением после кошмарного сна.
Совсем близко раздалось лошадиное ржание. Он открыл глаза и увидел привязанного к тополю оседланного коня.
Жиль взглянул на дом. Это была полуразрушенная мельница. Ручеек падал на старое колесо, почти без лопаток. Он освежился водой, побежал к лошади, отвязал ее, вскочил в седло и поскакал по лугу по направлению к дороге. Им владела лишь одна мысль — вернуться к Жюдит.
— Вы?! Боже мой! Где вы были? — воскликнула Берта, открывшая ему дверь.
Прибежала мадемуазель Маржон. Она бросилась к Жилю, вглядываясь в него с каким-то ужасом, как будто тот вернулся, по крайней мере, из ада. Он увидел ее покрасневшие заплаканные глаза.
— Я сам не знаю! Меня похитили. Где Жюдит?
Я хочу ее видеть.
Он бросился вверх по лестнице, крича во всю мощь своих легких:
— Жюдит! Жюдит! Где ты, сердце мое?
На пороге появился один Понго. Понго с впалыми глазами, посеревшим лицом, как после долгой болезни. У него был такой трагический вид, что ужас охватил Жиля. Он бросился к индейцу, схватил его за плечи.
— Где она? Где моя жена?
— Она уехала вчера вечером, — произнесла у него за спиной потухшим голосом мадемуазель Маржон.
— Уехала? Куда? Как уехала?
— Я не знаю. Она казалась спокойной, потом уснула. Я ушла в церковь. Берта готовила ужин.
Понго был в конюшне. Когда мы пришли, постель была пуста, а она исчезла. Жиль! Как вы могли сделать такое!
— Что сделать? Вы мне можете сказать, что я ей сделал? Я же вам сказал, что я оказался жертвой интриги.
Мадемуазель Маржон отвела взгляд, ее глаза снова наполнились слезами.
— Я не знаю, но это трехдневное отсутствие без всяких известий! Три дня! Бедная малышка!
Даже королева не имеет права сделать такое. Это низко!
— Королева здесь совершенно ни при чем. Это была ловушка, западня. У меня очень опасные враги, вам это следовало бы знать.
Она пожала плечами.
— И друзья, которым вы не имеете права ничего сказать? Святая Дева! Бог свидетель, что я никогда не обращала внимания на разные слухи о том, что говорят о королеве.
— Еще раз королева? — в ярости вскричал Жиль. — Я же вам толкую, что она здесь ни при чем.
— А это что такое?
Она вынула из своего шейного платка смятую бесформенную бумажку, положила ее в руку Жиля.
— Вот. Посланец принес это письмо вашей жене на следующий день после вашего исчезновения. Жюдит всю ночь простояла у окна, ожидая вас. Она прочитала письмо, страшно закричала и без сознания упала на руки Понго. Вам, наверное, будет трудно его прочитать. Она так долго над ним плакала.
Разгладив на колене дрожащей рукой письмо, он с трудом смог прочитать несколько строк, написанных женским почерком.
«Потерпите, дорогая, вы вскорости не увидите вашего соблазнительного супруга. Надо быть такой наивной, такой глухой, такой провинциалочкой, какая вы, впрочем, и есть, чтобы не знать, что ваш прекрасный шевалье — любовник королевы. А у Марии-Антуанетты никто еще ничего не брал, когда она этого не хочет.
Утешьтесь. Вы так молоды! Придет и ваша очередь. Искренняя подруга!»
Жиль сжал в кулаке это ядовитое послание.
Он с трудом сдерживал слезы.
— Она это прочитала! Как она могла этому по-. верить? Она же знает, что я люблю только ее.
Боже мой! Я так ее люблю!
— Она нашла портрет. Тогда она поверила.
Понго протянул своему хозяину шкатулку, в которую он положил миниатюру кардинала. Шкатулка была пуста.
Жиль схватил ее. Он никогда не думал, что однажды эта шкатулка сможет причинить ему столько зла. Он в отчаянии швырнул ее в окно, брызнули разбитые стекла. Затем тяжело рухнул на кровать и зарыдал. Никто не осмелился перестелить кровать. Она хранила следы его жены. Он прерывал рыдания, звал Жюдит и снова рыдал.
Когда к концу дня сад заполнился солдатами, он ничего не слышал. И только когда властная рука легла на его плечо, он вышел из этой пропасти своего отчаяния.
Подняв голову, он без всякого удивления увидел стоявшего у кровати знакомого ему офицера.
Тот смотрел на него с большой жалостью. Но тем не менее твердым официальным голосом он произнес зловещие слова:
— Шевалье де Турнемин де Лаюнондэ, именем короля, я вас арестую.
Напрасно стараясь понять смысл этих невероятных слов, Жиль поднялся, прошептал:
— Вы меня арестовываете? Меня?
— Вы подозреваетесь в соучастии и в сговоре с кардиналом принцем де Роганом, обвиняемым в краже, и в оскорблении королевского достоинства. Извольте следовать за мной.
Глаза Жиля почти ослепли от слез. Он обвел взором комнату, увидел стоящую на коленях и плачущую мадемуазель Маржон, только что вошедшего Винклерида, который стоял в углу и кусал себе кулаки, Понго, торопливо собирающего ему мешок, готового идти вслед за своим хозяином. Затем взор его вернулся к нетерпеливо ожидающему его офицеру.
Тогда он пожал плечами и прошептал:
— Я иду. В конце-то концов, почему бы и нет.
Ничто уже не имело никакого значения!


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта



Я не поняла конец, автор с этим колье историю в двух своих романах описывает по разному..
Ожерелье для дьявола - Бенцони ЖюльеттаМилена
23.07.2014, 9.29





Закручено . Интриги. Любовь. Класс.
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльеттанатали
16.07.2015, 6.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100