Читать онлайн Ожерелье для дьявола, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ДОМ ГОСПОДИНА БОЗИРА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Ожерелье для дьявола

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ДОМ ГОСПОДИНА БОЗИРА

Написанное на розовой бумаге, кокетливо сложенное письмо было прелестным. От него веяло чем-то невинным и юным. Однако его содержание предоставляло пищу для размышлений.
«Если вы, желаете получить новости об одной юной особе с рыжими волосами, то попросите вашего друга господина — Лекулъте де ла Норей проводить вас на один из карточных вечеров, которые проходят в некоем, доме под номером десять на улице Нев-Сен-Жиль в квартале Маре…»
Письмо не было подписано, разве что внизу был изображен клевер с большими листьями, как символ удачи. А элегантный почерк был совершенно незнаком тому, кому это письмо было адресовано.
— Кто же мог мне его отправить? — спрашивал себя Жиль, спускаясь к мадемуазель Маржон, чтобы спросить у нее, кто же его принес.
Он показал его Винклериду, который, подняв ноги на решетку камина, курил с полузакрытыми глазами, с видом удовлетворенного кота, свою громадную трубку, признак удовольствия от только что съеденного обеда.
— Посмотри! Что скажешь? А я пойду к хозяйке.
У нее Жиль не узнал ничего интересного. Обыкновенный нарочный, каких сотни, принес письмо, ничего не сказав. Большего он ничего не узнал.
Когда он вернулся, Ульрих-Август полностью открыл глаза. Он вертел письмо.
— Ну что? — спросил он.
— Абсолютно ничего. Какой-то нарочный. А ты что думаешь?
— Думаю, что письмо писала женщина. Цвет, почерк… Но что за женщина?
— В этом-то и весь вопрос. В доме десять на улице Нев-Сен-Жиль живет госпожа де Ла Мотт.
Десять дней назад я там был, дом был пуст, заперт. Когда я спросил соседей, то они мне сообщили, что супруги де Ла Мотт уехали в Бар-сюр06 повидать родственников.
Более четырех месяцев прошло со времени разговора Турнемина с королевой в Трианоне. Безнадежных четыре месяца, во время которых Жиль тысячи раз чувствовал себя потерявшим рассудок от монотонности и молчания. Без ободряющей дружбы Винклерида он наверняка бы уехал в Соединенные Штаты, но швейцарец, рассматривавший терпение как основную добродетель, как мог, успокаивал вспышки бешенства своего друга. Так Жюдит, тысячекратно описанная ему Жилем, стала ему такой знакомой, что, встреть он ее на улице, он бы узнал ее без малейшего колебания. Он знал также и о ее трудном характере, и все его философские поучения, которые он периодически изливал на своего друга, заканчивались обычно лапидарной фразой такого примерно вида:
— Женщины с характером становятся очаровательными супругами, но есть моменты, которые самым серьезным образом отравляют ваше существование. Я совсем не спешу жениться на своей Урсуле. Наверняка придет время, когда ты пожалеешь о своей холостяцкой жизни.
— Дорого я дал бы за то, чтобы однажды поверить в это, — вздохнул Жиль. Оба друга, с трубками в зубах, погружались каждый в тишину, наполненную мечтаниями и грезами.
Мысли бретонца редко бывали веселыми. Он все время видел над собой нахмуренное небо.
Жюдит исчезла, не оставив никаких следов, как будто какая-то гигантская рука стерла ее с лица земли. А что касается госпожи де Бальби, то эта вынужденная авантюра с ней давила на него, поскольку он никогда не испытывал к ней никакого чувства, даже похожего на любовь, а желание, лишенное крыльев страсти, быстро проходит.
Она была слишком умна, чтобы этого не замечать, и большинство их встреч мало-помалу стало заканчиваться неприятными сценами с ее стороны. Видя, что шевалье ищет способов и хочет порвать с ней, она ни за что не желала дать ему свободу.
— Я знаю, что ты меня не любишь, но мне это безразлично. Я хочу обладать тобой до тех пор, пока я этого хочу. Берегись! Если тебе придет в голову мысль бросить меня до того, как я решу это сама, то берегись! И не только ради себя, а и ради всех тех, кто тебе особенно дорог.
Именно из-за Жюдит, о которой он ничего не знал, а она наверняка что-то знала, именно чтобы Жюдит не пострадала от мести этой женщины, он оставался с ней.
В Париже ситуация была не лучше. Те, кто честно служил королевству, видели, что популярность королевы падала с ужасающей быстротой, а она нисколько этого не сознавала.
Известие о ее новой беременности было встречено многочисленными памфлетистами, состоявшими на службе у мосье или же у принца Орлеанского, оскорбляющими и саркастическими песенками, из которых самой приличной была такая, исполнявшаяся в ритме гавота:
Прекрасная Антуанетта,
Нам ли знать, отколь сие дитя,
Скорей всего, какая-то комета
Его подкинула, шутя…
А имя Ферсена, который действительно находился в Париже во время зачатия ребенка, подозрительно часто стало звучать во многих местах.
Говорили, что граф Прованский намеревается опротестовать законность всех детей своего брата секретным письмом, адресованным Парламенту. Говорили… Да чего только не говорили! За время всех этих печальных недель ножны шпаги Кречета неоднократно обрушивались на плечи наиболее ярых куплетистов. Неоднократно в этом помогал ему Ульрих-Август, усмотревший в этих карательных акциях спортивный интерес.
— Охотничий сезон открыт! — говорил он, радостно обрушиваясь на испуганного писаку. Дело часто заканчивалось тем, что он выливал содержимое чернильницы ему на голову.
Но гораздо труднее было бороться с разворачивающейся кампанией по дискредитации Марии-Антуанетты, которая, к несчастью, давала к этому много поводов.
В многочисленных кафе, клубах, в новых галереях Пале-Рояля, притягивавших толпы зевак, выражали негодование по поводу новостей из Версаля. Сперва было дело замка Сен-Клу.
Для окончания этих обширных работ герцог Орлеанский хотел продать свой самый красивый замок, а Мария-Антуанетта упрашивала короля купить его за шесть миллионов.
Трианона ей было уже недостаточно! Ей нужен был Сен-Клу, негодовала толпа. Кончится тем, что она нас разорит.
Гораздо более серьезным все же было дело об устье Шхельды, возникшее в октябре между императором Иосифом II, братом королевы, и Нидерландами, которые обстреляли австрийскую бригантину, попытавшуюся силой выйти из реки. Тотчас же было объявлено о военных приготовлениях. В то время, как император формировал армию в восемьсот тысяч человек, Франция, как защитник Нидерландов, послала во Фландрию и на Рейн два армейских корпуса под командованием принца де Конде. А Мария-Антуанетта, забыв о том, что она королева Франции, подстрекаемая из Вены своим братом через австрийского посла в Париже Мерси-Аржанто, подвергала Людовика XVI неслыханному по наглости шантажу, требуя от него, чтобы он вывел войска и убедил Нидерланды извиниться перед Австрией и даже чтобы он участвовал финансами в восполнении убытков.
Охраняя апартаменты короля несколькими днями ранее, Турнемин имел возможность видеть разгневанную королеву, сцену, которую она устроила графу де Верженну, ярому противнику такой подчиненной Австрии политики. Он даже заявил о своей отставке, к счастью, не принятой Людовиком XVI.
Конечно же, он спрятал в самой глубине своего сердца услышанные слова, свою глубокую грусть, но Версаль был открыт, всем ветрам, и этим же вечером новость ходила по всему Парижу, проникла во все салоны и вышла на площади. Раздался крик в сутолоке кафе, оскорбление, навсегда отныне прилепившееся к королеве, до самой ее смерти.
— Долой Австриячку!
На этот раз шпага Турнемина осталась в ножнах. Как можно наказывать весь народ, особенно когда этот народ прав! Его инстинкт сына древней бретонской земли говорил ему, что разразится гроза. Добрый, но слишком робкий Людовик XVI будет нуждаться в крепкой поддержке верных и преданных людей в борьбе за защиту своего трона. Он хорошо знал доброту и щедрость, набожность, честность и образованность короля, и поэтому Жиль и Ульрих-Август оба горели желанием защитить его при необходимости даже от его супруги, способной злоупотреблять его любовью и служившей интересам Австрийского двора.
— Может быть, у нас какой-то вкус к проигранным делам, — говорил Жиль. — Я не хочу играть в провидцев, но боюсь, что безумства королевы приведут короля к пропасти. Она отлично знает, до какой степени его враги. Провансальский и Орлеанский дворы, готовы использовать его малейшие промахи, они преувеличивают их и делают из них грозное оружие. А она все больше накапливает и усугубляет их. Она же очень умна…
— Отнюдь нет! — возразил Винклерид. — Она остроумна, у нее есть свои прелести, блеск, но она вовсе не разумна, иначе она не пребывала бы постоянно в Версале, в то время, как зима опустошает деревни, кругом нищета. Ведь это единственная королева Франции, которая никогда не выезжала из Версаля и из Парижа.
Действительно, с первых дней декабря зима обрушилась на Париж словно какое-то проклятие. Она обещала быть еще более суровой и смертоносной, чем предшествующая. Все было окутано плотным слоем снега, дули ледяные ветры.
Старики и больные умирали в своих промерзших убогих лачугах, застывали птицы на скованной льдом земле. Волки появлялись даже в роще Марли. Король постоянно делал щедрые подношения. Он охотился на волков и даже сам убил двух, к великому недоумению придворных. Откуда у этого близорукого человека, не различающего лица в десяти шагах, такая меткость?
— Это настоящий охотник, — говорил Жиль, — он чувствует дичь, и ему почти не надо ее видеть.
Он встал, держа письмо на розовой бумаге в руках, подошел к окну, чтобы перечитать его, словно дневной свет мог открыть ему какой-то еще скрытый смысл.
— Что же ты намереваешься сделать? — спросил его Ульрих-Август, чистя трубку.
— Пойду туда. Я не знаю, кто мне посылает это письмо, но если есть хоть маленькая возможность найти Жюдит, я ни за что в мире не упущу этой возможности.
— А если это ловушка?
— Ловушка? Но почему? Если королева изгнала де Ла Мотт, нет никаких причин предполагать, что она ей сообщила, что причиной тому был я.
Вот уже месяцы и месяцы я кусаю локти в ожидании знака, слова, призыва. Я готов спуститься в самый ад, чтобы найти там хоть малейший след.
Что меня особенно занимает, так это ссылка на Лекульте. Это же не друг, это просто знакомый.
Это старые связи. Ведь со времени письма герцогини и визита, который я им нанес, мы больше не виделись.
В самом деле Каэтана восприняла выжидательную отсрочку Бегмера как оскорбление. Ее посланник получил от нее очень любезное письмо, безапелляционно предписывающее ему немедленно прервать всякие соглашения с ювелирами.
«Я восхищаюсь королевой Марией-Антуанеттой, — писала она, — но у меня нет никаких причин и намерений смиренно ожидать, пройдет или не пройдет ее каприз. Мой дорогой шевалье, вы сделали от моего имени более чем щедрое предложение. Парижские ювелиры не сумели отдать ему незамедлительное предпочтение. Я их оставляю с их колье, впрочем, без больших сожалений, поскольку полагаю, что колье не будет украшением некоторых голов, на которых имеющаяся уже корона плохо выглядит…»
Похоже было, что ювелиры с улицы Вандом потеряли сразу обоих испанских клиентов. Шевалье д'Окариз отправился в Мадрид, чтобы там выслушать неудовольствия своего хозяина, поскольку Мария-Луиза не посчитала необходимым посоветоваться с королем, прежде чем послать испанского консула добывать бриллианты Бегмера. А Карл III находил, и не без оснований, что будущая королева Испании уже имеет достаточно бриллиантов и что королевская казна не может выдержать подобного экстравагантного поступка.
Вынужденная ли осторожность соперницы побудила герцогиню д'Альба проявить подобную сдержанность или же этому причиной была ее мания строительства, может, она посчитала, что деньги, потраченные на колье, будут с большим толком использованы на новый дворец? В письме ничего этого не было, но решительный тон его принес Жилю некоторое облегчение. Как можно точно угадать постоянно изменяющиеся затеи этой капризной женщины? В конце концов, тогда она хотела это колье, сейчас она его больше не хочет.
А Бегмера и Бассанжа потеря этих двух испанских клиентов повергла в глубокое уныние.
Ведь если королева не решится купить колье, это будет для них настоящим разорением. Окончание срока, который попросил граф Прованский, приближалось, а из Версаля не приходило никаких известий. Оба компаньона предлагали каждому, кто поможет продать это изделие, премию в тысячу экю.
Для Лекульте все было очень просто. Банкир ограничился тем, что информировал отделение банка в Кадиксе об аннулировании торгов и предложил Жилю от имени герцогини вознаграждение, от которого тот отказался.
— Я лишь познакомился с вами и ювелирами королевы, — сказал он банкиру. — А это не стоит никакого вознаграждения.
Лекульте де ла Порей улыбнулся:
— Как человек света, я одобряю ваше поведение, шевалье, а как деловой человек — совершенно нет. Добрые чувства редко приводят к большому состоянию. Впрочем, я всегда буду рад видеть вас.
Эти-то слова Жиль и решил ему напомнить, чтобы попросить Лекульте ввести его в дом де Ла Мотт. В это время мадемуазель Маржон появилась с другим письмом.
В нем уже ничего женского не было. Оно более походило на сообщение из министерства. А подписано письмо было самим Лекульте де ла Норей.
«Мне кажется, шевалье, что случай смог бы вам принести денежную удачу, которую вы отвергли. Доставьте мне удовольствие ввести вас в салон прелестной дамы, где нет никакого шулерства, поскольку там играют честные люди из хорошего общества. Если вы принимаете мое предложение, то приходите ко мне завтра к семи часам, и мы вместе отправимся на улицу Нев-Сен-Жиль в квартал Маре…»
— Ну, что ты на это скажешь? — воскликнул Жиль, прочитав вслух письмо. — Я думаю, что мы ошибались, высказывая некоторые опасения.
Лекульте человек прямой, состоятельный, его не слишком многое связывает с мосье.
— Согласен с тобой! Если бы я не должен был завтра обедать у полковника со всеми офицерами, я бы даже отправился с тобой. Это письмо на розовой бумаге должно быть отправлено красивой и милой женщиной.
— Может быть. Во всяком случае, завтра я это увижу. А в следующий раз мы пойдем вместе, если тебе это будет интересно.
Назавтра с первыми ударами на часах церкви Капуцинов Жиль подъезжал к площади Святого Людовика, посреди которой возвышалась покрытая толстым слоем снега огромная бронзовая статуя Людовика XIV. Он позвонил в дверь дома номер девятнадцать. Это был громадный особняк, который был одновременно банком и парижской резиденцией многочисленной семьи двух ответвлений фамилии финансистов Лекульте: Лекульте де ла Норей и Лекульте де Кантеле, его кузена.
Ему был оказан обычный прием. Оставив лошадь в конюшнях на дворе, он занял место в карете банкира.
— Я восхищаюсь тем, что вы ездите верхом в такую погоду, — сказал банкир, укрывая затянутые в шелковые чулки ноги полостью из лисьих шкур. — Я бы тут же превратился в ледышку.
— У нас, военных, дубленая шкура, — со смехом ответил Жиль. — Но скажите же, друг мой, к кому это мы направляемся на улицу Нев-Сен-Жиль?
— А все-таки я вас заинтриговал. К прелестной женщине, к графине де Ла Мотт. Она содержит приятный салон, особенно с тех пор, когда благосклонность королевы дала ей возможность выйти из этой недостойной нищеты, в которой она прозябала, будучи при этом настоящим потомком наших королей.
— Она пребывала в нищете?
— В совершенной нищете. Когда-то ее с сестрой приютила превосходная маркиза де Буленвилье, супруга прево Парижа, ныне покойная. Она позаботилась об их воспитании. Жанна вышла замуж за графа де Ла Мотт, милого жандарма, веселого, но без состояния. Семье поначалу было довольно трудно сводить концы с концами, но они были молоды и милы. Они сумели подружиться сначала с кардиналом Луи де Роганом, и он им очень помог. Я и сам делал, что мог. Но совершенно очевидно, что только безграничная благосклонность и протекция Ее Величества королевы сделала то, чем они сейчас владеют.
— Так, стало быть, их положение улучшилось?
— Очень! Особенно в последнее время. Муж стал служить в гвардии графа д'Артуа, а брат Жанны…
— Жанны?
— Ну графини же! В самом деле вы ее не знаете?
— Совсем не знаю, — ответил искренне Жиль. — Я немного слышал о графине, но никогда с ней самой не разговаривал.
— Странно. Она выразила свое настоятельное пожелание видеть вас у себя. Конечно, вы принадлежите к блестящей когорте героев Америки и особенно окружены ореолом легенд, которые совсем вскружили голову романтическим особам. Госпожа де Ла Мотт, конечно же, слышала в Салонах разговоры о вас и поэтому пожелала вас видеть, тем более что о вас говорят, что вы какой-то дикий.
— А как она узнала, что мы с вами знакомы?
— Мне кажется, я тому виной. Я часто бываю у нее, мне у нее нравится, и, наверное, я сказал, что знаю вас. Вы на меня за это не сердитесь?
— Никоим образом! Всегда приятно встретить хороших людей.
— И очень милых дам! Вы увидите, она неотразима! Грация, очарование! С ней живет также ее сестра, но та гораздо менее мила. А это очень хорошая семья! Брат Жанны, кавалер ордена Святого Людовика, он служит на флоте. Он командир фрегата, а…
Жан-Жак Лекульте был очень хорошим человеком, но он был ужасно болтлив, что для денежного туза было определенным недостатком. Когда он заводился, ничего нельзя было поделать, и погруженный в свои мысли Жиль слушал его панегирики в честь Сен-Реми де Валуа и в честь других членов семьи де Ла Мотт… Странно было то, что едва вернувшись в Париж, — она ведь определенно жила в Париже недавно, — эта женщина пожелала видеть его у себя. Конечно, она написала то письмо на розовой бумаге, о котором он уже было подумал, что оно пришло от Калиостро.
Конечно же, эта женщина знала Жюдит, даже, может быть, была ее подругой, и, кроме этого врача-итальянца, были только она и мадам Бальби, только они могли что-нибудь знать о ней.
Главное было — узнать о ней хоть что-нибудь.
Склонившись над ручкой в перчатке, унизанной перстнями, протянутой ему на пороге элегантного салона, отделанного голубым сукном. Жиль с удивлением поймал себя на мысли, что ее красота оправдывала вдохновенные речи Лекульте.
При золотом освещении множества розовых свечей сходство с Жюдит было уже менее выражено. Она была старше, в лице ее была какая-то мягкость, несвойственная юным девушкам. Манера гордо и вызывающе держать голову тоже была не такая, как у мадемуазель де Сен-Мелэн, не было и того алмазного сверкания во взоре. У госпожи де Ла Мотт были голубые глаза, полные кокетства, ложной невинности, произведшие неприятное впечатление на Жиля. Но он нашел безупречной ее полуоткрытую грудь под пенистыми черными кружевами глубокого квадратного декольте. На груди сверкало великолепное золотое колье с топазами. Ансамбль составляли серьги и браслеты, игравшие на молодой женской коже.
— Господин Лекульте де ла Норей заслуживает горячей благодарности за то, что заставил вас решиться приехать к нам. Говорят, что такую честь вы оказываете не очень часто.
— Вы слишком добры, сударыня, расценивая визит простого офицера гвардии как привилегию.
Вы могли бы пригласить меня лично. Разве можно отказывать столь очаровательной даме.
— Правда? Это мы еще увидим. Идемте, я представлю вас.
Она взяла его под руку и проскользнула вместе с ним в глубину ярко освещенного салона, наполненного людьми, одетыми в шелка, бархаты.
Мужчины были в большинстве. В большом зеркале над камином Жиль увидел приближающуюся пару. Это был он сам и графиня де Ла Мотт.
Он, в голубом с серебром, она, черно-золотая, с напудренной головой, почти склоненной к его широкому плечу. Бросился в глаза контраст между его напряженно застывшим загорелым лицом и белизной парика. Он заставил себя улыбнуться, чтобы никто из окружающих не заметил его беспокойства. Инстинктивное беспокойство овладело им, особенно тогда, когда рука Жанны опустилась на рукав его мундира.
Его представили мадемуазель де Сен-Реми де Валуа, сестре хозяйки дома, толстой, бледной девице, в которой не было ничего от пикантности ее сестры. Но около нее постоянно находился очень красивый молодой человек с загадочным взглядом зеленых глаз, в поношенной форме офицера.
Он был представлен, как «виконт Поль де Баррас, милый провансалец, милый кавалер нашей дорогой Марии Анны».
Вокруг столов в салоне восседал десяток человек. Большой, за которым молчаливый банкир раскладывал карты и жетоны фараона, и другие малые столы, за которыми играли в вист, в желтого карлика, кто во что пожелает. Кроме графини и ее сестры присутствовала еще одна женщина.
Это была сухая старая дева в каком-то фантастическом чепце с лентами огненного цвета, она сама представилась как мадемуазель Кольсон, чтица мадам, когда ей это угодно, и ее кузина по развлечениям.
Мужчины же принадлежали к миру финансовой центральной администрации. Кроме сразу отмеченного Турнемином слишком улыбчивого хвастливого интенданта провинции Шампань Руйе д'Орфея, там были неисправимый игрок граф де Сессевал, главный сборщик налогов Дорси, аббат де Кальбрис, советник парламента Ламурье.
Был даже вояка, но не геройский, граф д'Эстен, на которого шевалье смотрел несколько ошеломленно: каким образом этот генерал, внезапно в силу изданного декрета сделавшийся адмиралом, герой битвы под Гренадой, очутился здесь?
Голос Жанны, приобретший новые ласкающие нотки, прервавший его размышления, проворковал:
— А вот наш дорогой друг шевалье Рето де Виллетт, талантливый писатель и превосходный поэт.
Перед Жилем предстал склонившийся перед ним в церемонном приветствии денди-секретарь в удивительном голубом фраке с тончайшей работы золотыми пуговицами. Увидев его совсем близко, он мог констатировать, что тот был примерно одного с ним телосложения и что у этого поэта были мощные руки грузчика.
«Какая это была бы находка для галер», — подумал Жиль.
Последним персонажем этого странного общества был монах. Его сутана странно смотрелась в этом блестящем салоне, подобно невинной девице в доме свиданий, но, несмотря ни на что, отец Лот чувствовал себя здесь удивительно хорошо среди этих игроков. Он отрекомендовал себя как «друг семьи и исповедник графини Жанны».
— Не совершаете ли вы так много грехов, что вам надо постоянно держать исповедника под рукой, графиня? — прошептал Жиль своей напарнице.
Она засмеялась и потупила глаза.
— Не являемся ли мы все грешниками, шевалье? — вздохнула она. — В эти трудные времена, которые мы переживаем, наибольшая часть наших занятий противна воле Господа.
— Игра, например.
— Каким же образом я осмелилась бы подумать, что игра противна воле Божьей, когда самые великие из его слуг не считают недостойным отдаваться ей.
Она выпустила наконец его руку. Жиль почувствовал легкое облегчение. Может, потому что ему вовсе не нравилось то, что его имя громко объявляется всем находящимся в салоне. Она как будто хотела, чтобы никто из присутствующих не забыл его. Жанна пропорхнула к порогу, где появился внушительный силуэт кардинала де Рогана.
Красивый прелат был одет так же, как и во время своего визита к Калиостро, но тогда его лицо было напряженным и обеспокоенным. Сейчас же оно было озарено улыбкой. Радостный и нежный взгляд обволакивал встретившую его молодую женщину.
— Дорогая графиня! Наконец-то вы возвратились. Нам вас так не хватало!
Пока графиня склонялась, чтобы поцеловать кольцо его преосвященства. Жиль, подошедший к стоящему у камина Лекульте, услышал то, что шепчет стоящий к нему спиной аббат де Кальбрис своему соседу, интенданту провинции Шампань:
— Ее ему не хватало, но я боюсь, что многого не хватает и в его казне. Наша прекрасная Жанна стоит ему целое состояние. Смотрите, за четыре месяца убранство дома полностью сменилось.
— Так вы думаете, что это кардинал…
— Ну, конечно же. Жанна его любовница. Это же знают все.
— Говорят, что королева была довольно щедрой.
— Королева? У нее постоянно не хватает денег. К тому же Полиньяки делают все, чтобы она давала только им самим или их друзьям такие значительные средства.
Главный персонаж вечера прибыл в сопровождении своих друзей барона де Плантом и своего юного секретаря Рамона де Карбоньера. Все уселись за игорные столы. Жиль заметил, что прекрасная Жанна не сочла нужным представить его кардиналу. Она даже как-то поспешила усадить его преосвященство за стол для игры в вист в компании с адмиралом д'Эстеном, бароном де Плантом и аббатом Кальбрисом, даже не дав ему времени вступить в разговор с остальными собравшимися в салоне.
Жиль хотел было присоединиться к Лекульте за столом для игры в фараон, когда оригинальная мадемуазель Кольсон позвала его:
— Вы молоды, у вас отличное зрение, не могли бы вы помочь мне?
— Охотно, мадемуазель. Я в вашем полном распоряжении.
— Благодарю вас. Посмотрите, не видите ли вы где-нибудь мои очки. Я их теряю на протяжении всего дня, а без них я совершенно ничего не вижу. Вот и играй в таких условиях.
В сопровождении ее он обошел весь салон, обследуя все консоли, мебель, камин. И когда они вместе наклонились над книжной полкой, он услышал ее шепот:
— Найдите любой предлог, уходите отсюда..
Если вы останетесь здесь, с вами случится беда.
— Что вы хотите сказать? — прошептал он ей, не меняя улыбающегося выражения лица.
— Я ничего не знаю. Я слышала лишь несколько слов, но я знаю твердо, что вам здесь добра не желают.
Она уже выпрямилась, и в ее руках, затянутых в черные митенки. Жиль увидел те пресловутые очки, которые она якобы искала.
— Ах, вы настоящий ангел! — громко воскликнула она. — Теперь идите играть и прошу извинить меня, что я вас задержала.
Он мгновение колебался. Первая мысль Винклерида, стало быть, была верной. Розовое письмо было ловушкой, поставленной, по всей вероятности, графиней. Она так или иначе узнала, что он ее враг, и теперь хотела отомстить.
Признание, которое ему сделала эта любезная девица, столь симпатичная, с лицом хорька и с веселыми темными глазами, было, конечно, мудрым и разумным. Однако ему очень уж было не по нраву бежать от женщин. А потом, кто сказал, что он ничего здесь не узнает касательно Жюдит.
Ну и, в конце-то концов, при нем была его шпага, он умеет драться и во всех случаях дорого отдаст свою жизнь.
Салон заполнялся. Прибывали новые лица.
Выйти незамеченным было бы сейчас очень просто, но Жиль ни за что не хотел прослыть смешным в глазах Лекульте. Улыбаясь мадемуазель Кольсон, которая из-за своего развернутого веера сверлила его взглядом с тревожным выражением, он беззаботной походкой прошел за стол к месту, занятому для него Лекульте, вынул из кармана луидор, бросил его на сукно и постарался сосредоточиться на игре, но не слишком ею увлекаясь.
Он глядел на игру просто как на развлечение, в то время как большинство присутствующих, а Лекульте особенно, отдавались ей со страстью, игра заставляла их то краснеть, то бледнеть.
Естественно, как все новички, он выиграл, и в скором времени перед ним начала вырастать целая кучка золота.
— Я же вам сказал, что удача вам улыбается, — заметил ему банкир.
— Я удивлен этим.
— Вы должны выйти из игры! — посоветовал ему сосед слева.
Это был молодой виконт де Баррас, так живо интересовавшийся апатичной мадемуазель де Сен-Реми де Валуа. Должно быть, он был более богат своими знатными предками и родовитостью, чем золотом. Вероятно, пышность этого дома интересовала его больше всего. В нем отчетливо были видны агрессивность и робость одновременно, что составляло определенную прелесть.
— Закончить игру? Почему?
— Потому что счастье в игре еще более капризно, чем прелестная женщина. Вы играете в первый раз?
— Это до такой степени заметно?
— Нет, не до такой степени. Но в первый раз всегда везет. Вы можете судить по моей удаче, — улыбнулся он, обнаружив свой возраст — 29 лет.
На его правильном лице, обрамленном светлыми волнистыми волосами, лежала уже печать разврата.
Он провел рукой по пустому месту перед собой.
Ни одной монеты.
— Если вы уйдете, мы уйдем вместе, — сказал он с многозначительным вздохом сожаления.
Жиль разделил свой выигрыш на две равные части.
— Разделим! — предложил он, подчиняясь внезапному чувству.
Зеленые глаза де Барраса округлились от удивления.
— Вы с ума сошли. Вы же меня никогда не видели. Я, может быть, разбойник.
— Охотно принимаю такой риск. Видите ли, я не рассматриваю эти деньги как действительно принадлежащие мне. А потом… вы носите имя, которое я ценю по Ньюпорту в Америке.
— Я там никогда не был.
— Однако я знал там в Ньюпорте адмирала де Барраса.
— Это мой дядя. Герой семьи, в которой я слыву за паршивую овцу. В то время как он достиг славы в Америке, меня пожирали комары в Пондишери, но я не нашел сокровищ Гольконды.
— Во всяком случае, вы для меня собрат по оружию. Ну что, принимаете? Вы можете это мне вернуть, когда вам улыбнется удача.
Что-то похожее на чувство признания прошло по холодному и саркастическому лицу молодого провансальца.
— В конце концов, вы, может, просто святой.
Благодарю вас. Я попытаюсь вам возвратить это каким-то образом.
Он вновь пустился в игру с видимой радостью.
Удача, как по волшебству, пришла к нему, и через час он смог возвратить Жилю все, что тот ему одолжил.
— Вы просто приносите удачу, друг мой! — воскликнул он, протягивая ему руку. — Я вас долго не забуду.
— Но здесь никто не имеет ни малейшего желания забывать шевалье де Турнемина! — раздался сзади голос графини. — Это он сам за игрой совершенно забыл хозяйку дома. А она еще не имела возможности обменяться даже двумя словами со знаменитым Кречетом. Хозяйка умирает от такого желания.
Жиль встал.
— Извините меня, сударыня. Я к вашим услугам.
— Ах нет, графиня, не лишайте меня его общества. Он приносит удачу.
Она махнула веером, проведя им по щеке Барраса.
— Вы наглец, виконт, и если вы хотите оставаться моим собратом, то должны вести себя по-другому. Кто вам сказал, что я не доставлю ему большего удовольствия, чем вы?
Виконт пожал плечами.
— Все зависит, графиня, от того, что вы ему предложите. Конечно, красивая женщина располагает таким сокровищем, перед которым сокровища банка лишь пыль. Ну что ж, удачи, шевалье, но побыстрее возвращайтесь.
— Оставим этого грубияна, шевалье, пойдемте выпьем чего-нибудь. Ничего нет лучше, чтобы познакомиться, чем разделить хлеб и соль.
Они удалились в столовую, где на огромном овальном столе, украшенном фруктами и серебряными кувшинами, были расставлены закуски.
Жиль согласился на чашку кофе и ожидал начала разговора. Но она, казалось, не особенно спешила. С того времени, когда он покинул игорный стол, она не произнесла ни единого слова и ограничивалась лишь улыбками.
Она тоже пила свой кофе, внимательно наблюдая за ним из-за позолоченного края чашки, но по-прежнему ничего не говорила. В желтом свете свечей зеленые глаза усиливали ее сходство с кошкой, преследующей свою жертву с жестокой ласковостью. Сейчас она цапнет ее когтями и съест.
— Ну что же, графиня, о чем же вы хотели со мной поговорить?
— О вас… обо мне! Почему вы меня так ненавидите, совсем меня не зная? — выпалила она. — Может, потому, что я похожа на кого-то, кого вы любите?
— Кто вам сказал, что я вас ненавижу, сударыня?
— Никто. Это так, впечатление.
— Это ложное впечатление. Как могу я вас ненавидеть, когда я вижу вас впервые?
— Мы говорим друг с другом в первый раз. Но мы уже однажды виделись. Помните, на этой же улице, однажды вечером. Вы, наверное, кого-то ждали, а я наивно подумала, что меня, что я вам нравлюсь. В действительности вы ждали другую, и она пришла позже. И вы ее любите. Вы ведь любите ее, Жюли де Лятур, не правда ли?
— Я бы, наверное, вас полюбил, если бы встретил вас до нее, — сказал Жиль, удивленный внезапной печалью в голосе графини.
— Конечно же, это не так. Я не из тех, кого может полюбить знатный человек, не так ли?
— Сударыня, но ваш супруг…
Она поставила зазвеневшую в дрожавшей руке чашку. Плохо сдерживаемые слезы блестели в ее глазах.
— Не говорите мне о нем! — тихо проговорила она жалобным голосом. — Это гений бедной девушки, какою я была, а может, и сейчас я такова. А на что другое я могла надеяться? Вы когда-нибудь знали нищету, шевалье?
— Нищету нет, а бедность да, сударыня, — ответил он серьезно.
— Это не одно и то же. Голод, холод, снег, точно как сегодня, когда не знаешь, как защититься, а ведь ты всего лишь маленькая девочка — такие вещи невозможно забыть. Чтобы не возвращаться в этот кошмар, что угодно сделаешь.
Удивленный таким внезапным приступом страдания и не в силах противиться охватившему его чувству жалости, он ласково взял руку Жанны, вцепившуюся в хрупкие косточки веера.
— Сегодня нищета далеко позади, она никогда больше не возвратится. У вас богатые, могущественные друзья.
— Что значат богатые и могущественные друзья перед настоящей любовью? — выпалила она ему с бешенством. — Вы знаете такую любовь. храните ее изо всех сил. И знаете что, шевалье, уходите отсюда тотчас же. Не оставайтесь больше в этом доме. Мой муж… вас ненавидит, он вас боится, и я не знаю почему.
— Ваш муж? Но что я ему сделал?
— Ничего, конечно. Но этого достаточно.
Она казалась в этот момент такой обеспокоенной и взволнованной, что он ей ободряюще улыбнулся. Это ли та самая опасность, о которой ему говорила мадемуазель Кольсон? Она в таком случае была не слишком большой, и старая дева преувеличивала.
— Я ухожу. И благодарю вас. Но не хотите ли вы мне сказать что-нибудь, о чем было упомянуто в розовом письме? Если, конечно, это только не приманка.
— Ах да, письмо! Я едва не забыла. Нет, это не просто приманка. Удалось отнять Жюли у этого демона Калиостро. Этот проклятый маг пользуется ею для своих колдовских опытов, но…
— Удалось? А кому?
— Я не могу вам этого сказать, но она вынуждена скрываться, поскольку этот дьявол силен и хитер. У него повсюду глаза.
— Скажите мне, где она, ничего больше, и я ухожу.
Она опасливо оглянулась, словно боясь быть услышанной, развернула свой веер, помахала им.
Улыбка возвратилась на ее лицо.
— Улица Клери, дом номер пятнадцать, у отставного полицейского, некоего Бозира. Но ради всего святого, не показывайте виду. За нами наблюдают. — И уже громким голосом она продолжила:
— Я огорчена, что вы должны ехать, шевалье, но вы еще придете, не так ли?
Она протянула ему руку. Он наклонился и поцеловал ее.
— Не премину, графиня. Я буду приходить каждый раз, когда вы сочтете нужным разрешить мне это.
Он прошел в первый салон. Игра была в полном разгаре. Не предупредив Лекульте, было невозможно уйти. Он предупредил его незаметно.
— Вы так спешите? — спросил банкир. — Это же глупо. Все в самом разгаре.
— Надо возвращаться. Завтра рано утром я должен быть во дворце.
— Возьмите, по крайней мере, мою карету. А потом вы скажете, чтобы она возвратилась сюда.
Стоит дьявольская погода.
Жиль поблагодарил, кивнул всему столу, обменялся крепким рукопожатьем по-английски с Баррасом, который ему бросил: «До скорого» — со своим звонким южным акцентом.
Направляясь к двери, он должен был пройти совсем близко от кардинала де Рогана. Тот, утомившись от игры, встал и отошел на несколько шагов с хозяйкой к окну. Жиль кивнул этой паре и, сам того не желая, схватил на лету фразу вновь улыбающейся Жанны, которую та адресовала прелату:
— Боже мой! Я не могла устоять перед женским любопытством, ваше преосвященство. Я сразу пошла посмотреть это знаменитое колье Бегмера и Бассанжа. Какое чудо! Какая жалость, что наша королева отказалась от такого украшения!
Некоторое время спустя, усевшись в теплую и надушенную карету банкира, он ехал к улице Клери, нисколько не сомневаясь, что немного впереди него в карете едет элегантный Рето де Виллетт, которому Жанна шепнула несколько слов в то время, когда Турнемин раскланивался с игроками в фараон.
Он не знал, что думать о Жанне. Была ли она действительно жертвой, как это она всеми силами хотела представить, а не опаснейшей авантюристкой, какой он ее видел в роще Трианона и Версаля? Тогда она так артистически владеет собой, чтобы с таким искусством играть свою роль.
Но ведь нищета, этот беспощадный растворитель всякого человеческого достоинства, не способна ли она была повернуть это хрупкое существо, рожденное в комфорте и безопасности, на неверную дорогу? По сути своей, главным виновником в этом обширнейшем заговоре, в котором Турнемин обнаружил лишь несколько частичек, не была эта женщина с блестевшими от слез глазами. А если она и играла без всякого сопротивления свою роль, то ей хладнокровно приказывал тот алчный амбициозный и вероломный принц с его холодным расчетом. В недрах своего дворца он с терпением паука ткал свою смертоносную паутину. Он надеялся оболгать своего собственного брата, не желая замечать, что корона, которую он у него вырвет, будет заляпана грязью. Если благодаря этой женщине Жюдит будет ему возвращена, то он попытается помочь Жанне выкарабкаться из того, что ей должно казаться кошмаром.
Приехав на улицу Клери, он сразу обнаружил дом Бозира. Это был узкий и высокий дом с обветшалым фасадом, дом довольно скромной наружности, зажатый между большим особняком прошлого века и тщательно обновленным каким-то магазином с закрытыми ставнями. Он отправил карету обратно к Лекульте, надеясь найти наемный экипаж на бульваре около ворот Сен-Дени.
Бывшая проезжая дорога, пользующаяся дурной славой, улица, на которой жил Корнель почти до самой своей смерти, эта улица во многом переменилась с тех пор, как на ней имела честь родиться маркиза де Помпадур. Большинство домов на ней были если не роскошными, то очень удобными. Многие имели сады. Осевые фонари, рассеивавшие дрожащий свет по снегу большими белыми пятнами, были известны тем, что они всегда вовремя загорались, чего совсем не было на многих улицах.
Когда карета исчезла за углом бульвара, все стихло и не слышалось никакого шума. Было больше десяти часов. Большинство жителей спали. Но в доме, который интересовал Жиля, через ставню последнего этажа пробивался слабый свет.
Впрочем, свет был и в соседнем доме, откуда к тому же раздавались звуки арфы.
Жиль подошел к двери, поднял было дверной бронзовый молоток, но тихо опустил его, стараясь не шуметь, потому что он заметил, что створка двери полуоткрыта в темный коридор, выходящий во двор.
Он чиркнул кремнем, вздул слабый огонек. В самом деле, дверь была полуоткрыта, и Жиль прошел во двор.
Там в глубине виднелась освещенная сверху дверь, возвышались две изношенные временем ступеньки. Жиль пошел к свету. Обитатели этого дома еще не спали и могли показать, где живет отставной полицейский Бозир.
Сначала тихо, потом сильнее он постучал в дверь, но не получил никакого ответа. Все же кто-то здесь должен был быть, иначе почему бы здесь горел свет. Он еще постучал, потом нажал на ручку, та поддалась, открылась с легким скрипом, и Жиль очутился в маленьком коридоре, обстановку которого составляли два соломенных стула и сундук, на котором горела свеча в бронзовом подсвечнике.
Он сделал несколько шагов, не стараясь скрывать произведенного шума, надеясь, что кто-нибудь появится, но стояла полная тишина.
В конце коридора он увидел закрытую дверь, а справа от сундука вторую. Под ней виднелась полоска света. Жиль постучал.
— Войдите! — проговорил приглушенный голос.
Открыв дверь, он увидел довольно просторную комнату, бывшую, видимо, одновременно гостиной и столовой. Стол, несколько стульев, обтянутых потертой тканью, буфет, три кресла с сиденьями из ситца кричащих цветов, маленький комод и часы составляли всю обстановку. На одном из кресел спиной к нему сидела женщина, повернувшись к камину, в котором горел огонь.
— Сударыня, — начал Жиль, — умоляю вас простить меня за мое вторжение, непрошеное вторжение в такой час, я хотел бы знать, живет ли в этом доме господин Бозир.
Женщина медленно поднялась, опираясь обеими руками на подлокотники кресла. Она была высокого роста, со светлыми волосами, а когда она повернулась к нему лицом, то он едва сдержал возглас удивления. Это была та самая женщина, которую он видел в Роще Венеры, та, которая была так похожа на королеву. Здесь она была довольно легко одета в полузастегнутый прозрачный пеньюар.
— Это здесь. Могу я вас спросить, что вы хотите?
Ее голос был едва слышен, она казалась сильно испуганной, но Жиль не успел ее ни о чем спросить. Поднялась закрывающая вход в другую комнату занавеска. Появились двое людей в масках со шпагами в руках, в тот же момент трое других выскочили из кухни.
Какое-то мгновение Жиль оставался неподвижным, а женщина, испустив слабый стон, бросилась к нему, как будто стремясь защитить его своим телом, плохо играя комедию отчаяния.
— Спасайся! Спасайся, если ты меня любишь! — восклицала она прерывающимся голосом.
Жиль оттолкнул ее с такой резкостью, что она упала на кресло, которое рухнуло вместе с ней, выхватил шпагу.
— Что все это значит? — холодно спросил он.
Один из двоих вышел вперед, наигранно выражая крайнее негодование:
— Это вы нам скажете, презренный, низкий совратитель. Я уже давно подозревал, а теперь я вас застал на месте, мои голуби. Господа, вы свидетели тому, что я застал свою жену почти обнаженной со своим любовником.
Послышался одобрительный шепот. Жиль рассмеялся:
— Насколько я понимаю, вы — мосье Бозир?
Ну, я вас не поздравляю. Вы плохой актер. А что до этой женщины, допускаю, что она хорошо сложена, ну, и что из этого?
— Вы слышите? — завопил человек. — Вы его слышите? Я не только застал его в объятиях моей жены…
Он отскочил, крича от боли. Резким выпадом Жиль обрезал ему веревку на маске. Маска спала, обнаружив лицо, которое было бы и красивым, если бы не явно видимые следы постоянного пьянства. На щеке краснела кровоточащая полоса.
— Ты утверждаешь, что я сделал тебя рогатым, надо же посмотреть, на кого ты похож. И
слишком громко ты кричишь. Ну что? — обратился он к столпившимся вокруг него в масках. — Вы тоже разделяете эту комедию? Вы все собрались, чтобы отомстить за честь этого бродяги. Ну, смелей! Пятеро против одного!
— Посмотрите получше! — сказал человек, вошедший вместе с Бозиром. — Нас восемь человек. Трое еще в коридоре.
В самом деле, вошли еще трое. Жиль понял, что на этот раз у него совсем мало шансов выйти отсюда живым, тем более что он узнал говорившего.
— Так это вы, господин д'Антрэг. Маска ваша совершенно бесполезна, я вас узнал. Так преступления в оскорблении королевского достоинства вам было мало. Вы еще и наемный убийца. Во всяком случае, вы могли бы найти предлог получше, чем авантюра с этой девицей.
— Я не люблю оставлять неоплаченными мои долги. А впрочем, никто вас не убивает. У вас есть шпага, защищайтесь.
— Я это и намерен делать. Но могу я узнать, кто на меня так обозлен, что организовал такую крупную операцию? Вы же не работаете на дорогую графиню Жанну? Уж не вы ли… Не кто-нибудь из д'Антрэгов?
— А почему бы и нет? — произнес другой голос, который узнать не составляло особого труда. — Почему кто-либо из рода д'Антрэгов не может служить представительнице рода Валуа?
— Вот это да! Вы тоже здесь, господин секретарь на все руки. Несомненно, ловушка хорошо устроена, передайте поздравления вашей хозяйке. Подумать только, какое-то время я верил, что она прикажет меня убить у себя дома. Каким же я был идиотом! Следует признать, что она превосходная актриса. Ну что же, храбрецы, что же мы тут делаем? Могу я вас попросить дать мне проход?
Его насмешка вызвала взрыв гнева д'Антрэга.
— Ну, давайте же. Атакуйте его в защиту чести монсеньера герцога Шартрского! Ну же, зарабатывайте ваши экю!
— Герцог Шартрский? А при чем здесь он? — вскричал искренне удивленный Жиль. — Ну, делать нечего, с сумасшедшими надо говорить на их языке. Ну, берегитесь же, господа!
Его шпага описала молниеносный полукруг, заставив попятиться нападающих. Другой рукой он схватил стул, пустил его в них. Один из них рухнул от прямого удара в голову. Затем, попятившись до боковой стены, он схватил одну из скульптурок буфета, резким движением опрокинул весь буфет, раздался звон бьющейся посуды.
Жиль обеспечил себе защиту справа.
— Мой буфет! Моя посуда! — завизжал Бозир с таким деланным горем, что Жиль расхохотался.
— Пошли за нее счет герцогу Шартрскому! По всей видимости, этот бал заказан им.
Забыв о нем, он попытался проложить проход к двери, до которой буфет обеспечивал ему надежную защиту. Перед ним возникла преграда из троих людей, пытающихся заколоть его как кабана в его логове. Резким выпадом он достал горло одного, вторым ударом ранил в грудь второго, прыгнув почти до порога, ударил в пах ногой третьего. Тот рухнул, крича от боли.
Он очутился уже в коридоре, но радость оказалась короткой: шесть или семь человек преграждали ему дорогу во двор.
«Господи, — мысленно обратился к Богу Жиль, — пришел тот момент, когда я прошу тебя простить мне мои заблуждения. Недалек уже тот час, когда я предстану перед тобой!»
Он прижался спиной к стене, чтобы, по крайней мере, встретиться лицом с нападавшими. Одна шпага ранила его в плечо, другая — в бедро.
Ему удалось вывести из строя четверых. Через минуту начнется улюлюканье. Он уже чувствовал, как пульсирует его горячая кровь.
Вдруг кто-то испустил крик:
— Благословенная святая Анна! Это же он!
Идите сюда, сюда! Я вас защищу!
Ошеломленный, он заметил, что один из нападавших в маске повернулся к своим компаньонам, ранил одного в спину и устремился к Жилю.
— Что такое, сопляк? — прокричал один из нападавших.
— Мне заплатили, чтобы я убил хищника, а не хорошего человека, не моего друга. Идемте же, вы ранены, вдвоем мы, может быть, пройдем.
И, как тигр, он бросился на своих прежних сотоварищей, освобождая Жилю проход на двор.
— Но кто вы? — задыхаясь, спросил Жиль. — Почему вы мне помогаете?
— Вспомните Новый мост! Вы меня спасли от сержанта, набиравшего рекрутов. Я Жильдас-бретонец. Смелее!
Он сорвал с себя маску, бросил ее на землю.
Бой разгорелся с новой силой во дворе. Два человека бились спина к спине, один защищая другого. Раненный в правую руку, Жиль дрался теперь левой. Он получил еще две раны и чувствовал, что слабеет. Он потерял много крови. Д'Антрэги послали против него целую армию. Перед ним было такое скопище шпаг, что ему казалось временами, что это какое-то змеиное кишащее гнездо, в которое он неутомимо втыкал свою шпагу. Жильдас тоже дрался, как лев, и Жиль удивлялся тому, как этот мальчик, отведавший уже галер, научился владеть шпагой. Вокруг них снег покраснел от крови и был устлан телами.
— Попробуем вырваться на улицу! — прошептал Жиль. — Там мы можем найти помощь.
Прорвавшись, они устремились к коридору.
— Эй вы, там! — закричал д'Антрэг. — Они же уйдут от нас!
— Деритесь сами, подлый трус, делайте сами вашу грязную работу, а не заставляйте ее делать ваших наемников! — вскричал Жиль, оборачиваясь и преграждая дорогу трем шпагам и защищая отход Жильдаса.
Еще раз удар его шпаги вызвал вой боли одного и крик ужаса у другого.
— Это не человек! Это дьявол!
— Черт тебя побери! — воскликнул шевалье, проткнув ему грудь.
Падение этого тела дало ему короткую передышку. Он пробежал по коридору так быстро, как позволяли ему все тяжелевшие ноги. И в тот момент, когда он проходил через боковую дверь, которую он заметил еще при входе в дом, эта дверь открылась, появился человек с кинжалом в руке. Кинжал вонзился в спину. Жиль испустил приглушенный крик, колени его подогнулись, но он все же не упал. Шатаясь, он вышел на улицу и упал прямо на руки Жильдасу, который видел все это и успел убить человека с кинжалом.
Глаза Жиля остекленели. Он видел лицо юного бретонца, как в тумане. Жиль попытался улыбнуться.
— Я мертв! — прошептал он. — Прощай, друг мой!
И, выскользнув из обессиленных рук юноши, он упал лицом в снег, как раз в тот момент, когда д'Антрэг с оставшимися еще людьми выскочили из этой смертельной мышеловки, которую они устроили для Кречета.
— На помощь! — закричал Жильдас во весь голос. — На помощь! Ко мне!
Удар шпаги поразил его в плечо. Он тоже получил множество ранений, но ни одно из них не было смертельным. Теперь он понял, что одному ему не выдержать такой схватки. Тогда он с притворным хрипеньем, не ожидая, что все набросятся на него, скользнул на землю, прикрыв своим телом тело шевалье, изо всех сил молясь, чтобы нападавшие поверили, что он мертв, и не пытались его прикончить.
— Они оба мертвы! Бежим отсюда! — произнес кто-то.
— Лучше было бы удостовериться в этом! — обрезал его холодный голос д'Антрэга. — Ударьте еще раз!
Но крики юноши всполошили улицу. Окна открывались, застучали ставни, из окон высовывались люди. Люди звали охрану.
— Нет больше времени. Надо бежать. Здесь близко пост охраны у ворот Сен-Дени.
И они устремились по улице, занесенной белым снегом, похожие на мрачных ворон, таща за собой раненых, избегая освещенных мест. С неописуемым облегчением Жильдас понял, что он спасен, и с трудом поднялся, моля Бога, чтобы тяжесть его тела не унесла последнее дыхание жизни из этого большого тела человека, которого он хотел спасти. Ему хотелось заплакать, но он не смог этого сделать, он пытался молиться, но не находил слов. Стоя на коленях в снегу, он не чувствовал ни холода, ни даже своих ран. Он был настолько истощен, что ноги и руки отказывались повиноваться ему. Не было сил даже звать на помощь.
— Идем! — послышался какой-то голос. — Держитесь!
В это же мгновение показался всадник, соскочил рядом с юношей, стоявшим по-прежнему на коленях.
— Бог мой! — вскричал тот, увидев распростертое на снегу тело в мундире в лохмотьях от ударов. — Я прибыл слишком поздно. Он мертв?
— Я не знаю! Я не осмеливаюсь дотронуться до него.
— Ты прав! Нужна помощь.
И виконт Поль де Баррас взялся за колокол у ворот большого особняка, откуда раздавались звуки музыки, и одновременно закричал таким зычным голосом, что вмиг вокруг столпились с полдюжины буржуа в ночных колпаках, в накинутых прямо на ночные рубашки шубах и одеялах. Они толпились, кричали, не принося сколь-нибудь ощутимой помощи. Баррасу лишь удалось от них узнать, что группа людей убежала после того, как они попытались убить какого-то знатного дворянина и юношу, стоящего на коленях возле него.
— Ну да! — пробормотал Баррас себе под нос. — Когда кучер Лекульте сказал, что отвез его на улицу Клери к дому пятнадцать, то есть к этому разбойнику Бозиру, я имел основания сомневаться. К несчастью… А, вы все же явились!
Широкие ворота особняка открылись, показалась группа мужчин, женщин довольно странного вида и для этой эпохи, и для этого времени года. Под огромными меховыми шубами они все были одеты в греческие тоги и туники, изготовленные из самых лучших шелков Лиона. В этом доме жила супружеская пара художников. Это был знаменитый Лебрен и его не менее знаменитая супруга. Мадам Виже-Лебрен, любимая портретистка Марии-Антуанетты, одна из красивейших женщин королевского двора. В этот вечер супруги-художники давали одну из своих знаменитых «античных» ассамблей, во время которых все старались забыть милости XVIII века и прожить какое-то мгновение в Греции эпохи Перикла.
— Я не знаю, в кого вы играете! — вознегодовал Баррас, с недоумением разглядывавший эту группу. — Но будет лучше, если вы займетесь тем, что происходит у ваших ворот. Здесь убивают офицера королевской гвардии.
— Эй, кто там! — закричал Лебрен, обращаясь к веренице слуг, сопровождавших процессию с факелами. — Быстро носилки, одеяла. Перенесите раненых в дом! А вы все возвращайтесь домой! — обратился он к буржуа. Те не заставили себя упрашивать и поспешили к себе в тепло домов.
С бесконечными предосторожностями окровавленное тело Жиля было перенесено на носилках в ярко освещенную, украшенную цветами комнату, помогли дойти и ошеломленному Жильдасу. Баррас решительно и властно руководил всеми.
— Быстро идите за врачом! — приказал он.
— Я врач, — объявил молодой человек, мило украшенный цветами, появившийся из глубины салона в сопровождении юной девушки, чья слегка растрепанная прическа ясно говорила о типе разговора, который они там вели.
— Тогда вот работа для вас! — заявил Баррас.
Сорвав с себя венок из роз, молодой врач властно, без особых церемоний отодвинул столпившихся вокруг «афинян». Перед носилками стояла на коленях Виже-Лебрен и вытирала своим белоснежным платком грязь с бледного лица Жиля.
— Как он красив! — вздыхала она.
— Как же его жалко! — промолвила другая женщина. — Такой молодой! Он действительно мертв?
— Как я могу знать? — огрызнулся врач. — Позвольте мне хоть подойти!
— Бог мой! Я же его знаю! — воскликнуло прелестное юное создание, задрапированное в тяжелый белый шелк, застегнутый крупным изумрудом.
Аглая де Гунольштейн подошла к Жильдасу, которого ввели в странную столовую, где вместо привычных столов стояли ряды кроватей, расположенных, как спицы в колесе. Она усадила его к огню. Слуга снял с него мокрую разорванную блузу. Лебрен налил ему стакан вина.
— Что же произошло? — спросила молодая особа властным тоном. — Кто это сделал?
Юный бретонец поднял на нее свой взгляд. Он, казалось, вновь оживал.
— Нам сказали, что это монсеньер герцог Шартрский.
Аглая негодующе воскликнула:
— Ужас! Кто мог придумать подобное? Никогда герцог не приказал бы кого-то убивать, а особенно офицера короля. Он же не сумасшедший!
— Я тоже такого мнения, сударыня, — присоединился к ней Баррас, слышавший этот разговор. — Я знаю герцога. Он резкий, увлекающийся, гордый, но он истинный дворянин. Будь он оскорблен этим человеком, он бы искал удовлетворения оружием, но никогда бы не приказал так подло убивать его головорезам. К тому же следует его об этом предупредить. Я узнаю до конца эту историю.
В коридоре раздался шепот облегчения. Врач объявил:
— Он еще не умер. Но ему отнюдь не лучше.
Мне нужна кровать, комната.
Красивое лицо художника короля побледнело.
— Здесь? Да вы с ума сошли, Корвизар. Эта темная история может поссорить нас и с Версалем, и с Пале-Роялем. Нужно, чтобы все выяснилось. Нельзя ли перенести его куда-нибудь в другое место? Куда-нибудь к друзьям?
— Ко мне! — резко оборвала его госпожа де Гунольштейн. — Это будет самым лучшим способом доказать, что герцог Филипп не причастен к этому подлому покушению. Доктор, его можно перенести?
Никола Корвизар пожал плечами.
— Это надо сделать. Но он может умереть, даже пока его спускают с лестницы.
— Тогда быстрее! Люди, быстро карету! Я нисколько не хочу вас ввязывать в эту историю, — обратилась она к супругам-художникам, — но вам придется одолжить мне одеяла, шубы, грелки.
Затем она спросила врача:
— Вы тоже поедете с нами, я надеюсь?
— Только переоденусь в одежды, более достойные служителя Эскулапа. Где вы живете, баронесса?
— Теперь я занимаю павильон Эрмитажа. Это рядом с замком Баньоле, принадлежащим монсеньеру герцогу Орлеанскому. Поедем через Бульвар и скоро будем на месте.
Минутой позже закутанный, как кокон. Жиль был перенесен на бархатные подушки прекрасной кареты, комфорт которой был тщательно продуман и приспособлен к нуждам такой красивой женщины. Госпожа де Гунольштейн сидела на подушках, голова Жиля покоилась на ее коленях.
Корвизар и перевязанный, закутанный в шубу Жильдас заняли места на передних сиденьях.
Баррас ехал верхом на своей лошади.
— Погоняй, Флорентен! — приказала баронесса кучеру. — Осторожно, избегай толчков.
Кучер с предосторожностями тронул лошадей, и экипаж двинулся по Бульвару, где по горящим кострам можно было видеть сторожевые посты.
Двери дома художников захлопнулись. А в своем доме Бозир в это время сделал все, чтобы освободить свое жилище от трупов с помощью единственного не убежавшего соучастника. Ему вовсе не хотелось быть повешенным за какую-то горстку экю. К счастью для него, снова повалил снег, заметая следы крови и боя.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльетта



Я не поняла конец, автор с этим колье историю в двух своих романах описывает по разному..
Ожерелье для дьявола - Бенцони ЖюльеттаМилена
23.07.2014, 9.29





Закручено . Интриги. Любовь. Класс.
Ожерелье для дьявола - Бенцони Жюльеттанатали
16.07.2015, 6.43








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100