Читать онлайн Опал императрицы, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Опал императрицы - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.12 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Опал императрицы - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Опал императрицы - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Опал императрицы

Читать онлайн

Аннотация

Альдо Морозини, венецианский князь и знаток старины, увлечен поисками четырех бесценных камней священной реликвии. История третьего из них, прекрасного опала, оказывается связанной с самой романтической женщиной австрийской династии – Елизаветой, супругой императора Франца-Иосифа. Поиски камня приводят князя к таинственной женщине в маске. Благодаря помощи той, которую князь полюбил больше жизни, он находит опал, теряет возлюбленную, но не любовь! Их история еще не закончена...


Следующая страница

1
ТРИ ДНЯ В ВЕНЕ

Осень 1923
Укрывшись под большим зонтом, одолженным у лакея из гостиницы «Захер», Альдо Морозини, венецианский князь и антиквар, бегом пересек Аугустинерштрассе, следя лишь за тем, чтобы не слишком забрызгать свои лакированные туфли. Он держал путь к служебному входу оперного театра, решив воспользоваться старинной привилегией постояльцев знаменитого отеля, предоставлявшейся им на случай плохой погоды. А погода, видит бог, на этот раз и впрямь была ужасной! С тех пор как князь-антиквар приехал в Вену, не переставал лить дождь, постоянный, назойливый, несильный, но упорный, и австрийская столица промокла насквозь. И хотя завлекли его сюда весьма таинственным письмом, Альдо готов уже был пожалеть о дорогой его сердцу Венеции. Впрочем, и там он последние несколько месяцев тосковал – впервые в жизни.
Нет, конечно, он не перестал интересоваться разнообразными редкостями и предметами старины – а особенно историческими драгоценностями, но после возвращения из Англии Морозини искал и не находил в себе той жадности, что была ему свойственна до той ночи, когда в его жизнь вошел Симон Аронов. Это произошло в мрачных подземельях варшавского гетто. Наверное, не найти человека более загадочного и более притягательного, чем этот Хромой! И куда труднее стало вздыхать над фарфоровой супницей, пусть даже сделанной в Севре для самой Екатерины Великой, или над парой венецианских подставок для поленьев в камине, пусть даже ими пользовались во дворце Реццонико и они имели честь согревать шлепанцы Рихарда Вагнера, – куда труднее стало восхищаться всем этим после опасностей, пережитых вместе с другом Адальбером Видаль-Пеликорном, во время охоты за этим новым Граалем: драгоценными камнями, украденными в незапамятные времена с нагрудника Первосвященника Иерусалимского храма.
Он, Морозини, держал в руках эти священные сокровища, превратившиеся в легенду в памяти иудеев и некоторых историков, эти камни, пришедшие из глубины веков, сопровождаемые целым шлейфом безумств, несчастий, преступлений! Незабываемая минута! Большая квадратная пластина из золота, которую Симон Аронов прятал в своей темной молельне, хранила волнующие следы путешествия через столетия – со времен разграбления храма легионами Титуса. И еще более волнующие следы – раны, оставленные жадными лапами воров в каждой из четырех линий, где изначально было по три камня. Из двенадцати неограненных камней, символизировавших двенадцать колен Израилевых, сохранилось лишь восемь – и, как назло, наименее ценных! Были похищены сапфир Завулона, алмаз Вениамина, опал Дана и рубин Иуды. А по преданию, народу Израиля не обрести родины и независимости, пока священное украшение не вернется в страну в первозданном виде...
Точно следуя указаниям Хромого и благодаря удаче, друзья за девять месяцев ухитрились обнаружить два из четырех пропавших камней: сапфир, которым в течение трех веков владели герцоги Монлор, предки Морозини по материнской линии, и наследство Карла Смелого, герцога Бургундского, алмаз, известный под названием «Роза Йорков», на которые отстаивала свои права английская королевская династия.
И какого же труда это стоило! Как случается с любым священным предметом, оскверненным алчностью, обе драгоценности стали приносить несчастья. Княгиня Изабелла, мать Альдо, заплатила жизнью за сапфир «Голубая звезда». Та же участь постигла его последнего владельца – сэра Эрика Фэррэлса, богатого торговца оружием. Он был убит (во всяком случае, согласно официальной версии) бывшим любовником своей жены. Что до алмаза, то и не сосчитать, сколько трупов оставил он на своем пути! Но до чего же увлекательные приключения пришлось пережить двум приятелям, пустившимся на розыски камней! Вот об этой поре и тосковал Морозини с самого начала 1923 года. А сейчас год уже подходил к концу.
После Рождественских праздников, проведенных в Венеции, в кругу семьи, Альдо ближе к Сретению остался почти в полном одиночестве. Его семья, в которую входили милая маркиза де Соммьер, двоюродная бабушка Альдо, и ее кузина и чтица Мари-Анжелина дю План-Крепен, равно как и его друг, ставший почти братом, археолог Адальбер Видаль-Пеликорн, – так вот, эта семья распалась. В результате повального бегства князь остался в обществе своего бывшего наставника и теперешнего поверенного Ги Бюто и двух верных слуг – Заккарии и Чечины Пьерлунги, знавших его со дня рождения. И это – в момент, когда возродилась надежда на начало новых великих приключений!
Надежда возродилась 31 января, когда доставили письмо из швейцарского банка, которым Хромой имел обыкновение пользоваться для связи со своими корреспондентами. В конверте, помимо векселя на крупную сумму, лежала записка от самого Симона. Но текст ее разочаровал: Аронов не только не назначал Морозини новой встречи, но, коротко поздравив с «последней посылкой», советовал «немного отдохнуть и ничего не предпринимать впредь до новых указаний, чтобы все немного успокоилось».
На следующий же день дворец Морозини начал пустеть. Первым его покинул Адальбер, в глубине души довольный, что получил отпуск, который решил провести в Египте. Уже несколько месяцев умы археологов будоражила фантастическая новость – была открыта гробница юного фараона Тутанхамона. Найденные там сокровища не давали археологу покоя: уж очень хотелось взглянуть на них собственными глазами.
– Я смогу провести несколько дней с моим дорогим другом, профессором Лоре, хранителем музея в Каире, – объяснял Адальбер. – Мы не виделись уже два года, и он, должно быть, смертельно завидует открытиям этих чертовых англичан. Я буду регулярно посылать тебе весточки!
Видаль-Пеликорн отплыл с первым же кораблем, взявшим курс на Александрию, и почти сразу же вслед за ним уехали мадам де Соммьер и Мари-Анжелина. К полному, надо сказать, отчаянию последней. В течение всего января План-Крепен старалась заменить несравненную Мину
type="note" l:href="#n_1">[1]
в качестве секретаря Альдо, вполне успешно с этим справлялась и, проникшись любовью к древностям, очень хотела остаться. К сожалению, хотя старая дама и обожала внучатого племянника, она с не меньшей силой боялась венецианской зимы, в этом году особенно сырой и холодной. Ее мучил ревматизм, она пыталась это скрывать, чтобы не мешать работе, но, как только нотариус Массариа известил Морозини, что молодой человек, предложенный им в качестве секретаря Альдо, прибыл и готов приступить к исполнению своих обязанностей, маркиза тут же распорядилась складывать вещи и перебираться в более сухие края. Мари-Аикелина протестовала.
– Если мы рассчитываем, что в Париже идеальный климат, то совершаем большую ошибку! – заявила она, используя местоимения первого лица во множественном числе, как всегда, когда обращалась к мадам де Соммьер.
– Не делайте из меня сумасшедшую, План-Крепен! У меня нет ни малейшего намерения мерзнуть в Париже!
– Значит, мы предпочтем Лазурный берег?
– Чудовищная толпа! И со всего света! А почему бы не Египет?
– Египет? – проворчал несколько уязвленный Альдо. – И вы тоже?
– Поймите меня правильно: милейший Адальбер за этот месяц все уши нам прожужжал и в конце концов соблазнил меня. И потом, дыхание пустыни может оказаться полезным для моих суставов. План-Крепен, отправляйтесь к Куку, пусть нам забронируют каюты и номера в «Мена-хауз» в Гизе для начала. А там посмотрим.
– Когда мы отправляемся?
– Завтра... немедленно, с первым же пароходом! И не надо делать такое лицо! У вас уже столько разнообразных талантов, что вы легко освоите лопату и кирку. Это будет приятным разнообразием после ваших подъемов в воздух!
type="note" l:href="#n_2">[2]
Через два дня дамы исчезли, оставив после себя горы сожалений и полную пустоту, осязаемую почти физически, особенно в лаковой гостиной, где Морозини и Ги Бюто чаще всего ужинали... Бывший наставник тоже тяжело переживал внезапное бегство обитателей дворца. В конце первого ужина, проведенного в полном молчании, он отважился выразить свои чувства:
– Вам надо жениться, Альдо! Этот огромный дом выстроен не для того, чтобы превратиться в холостяцкую берлогу...
– Женитесь сами, дорогой мой, если вам так хочется! А меня это не привлекает. – Затем, небрежно прикурив, добавил: – Вам не кажется, что мы смешны? В конце концов, наши гости провели здесь всего месяц, а прежде, если память мне не изменяет, мы отлично жили вдвоем?
Губы месье Бюто под тонкими седыми усами растянулись в полуулыбке:
– Мы никогда не жили вдвоем, Альдо! Совсем недавно с нами была Мина. И, мне кажется, о ней-то я больше всего и сожалею...
Морозини переменился в лице и раздавил в пепельнице только что закуренную сигарету:
– Прошу вас, Ги, не будем говорить о Мине! Вы же знаете, ее не существует. Это всего лишь иллюзия, видимость, за которой скрывалась мимолетная прихоть богатой девушки, пожелавшей развлечься...
– Вы несправедливы, и сами это понимаете. Мина... или скорее Лиза, если называть ее настоящим именем, никогда не искала здесь развлечений. Она любила Венецию, любила этот дворец, она хотела в нем жить...
– ...и, прикинувшись синим чулком, далеко не доброжелательным взглядом рассматривать в микроскоп такую странную зверюшку, как я! Ее приговор не был для меня благоприятным.
– А ваш? Теперь, когда вы знаете, кто она на самом деле?
– Не имеет никакого значения! Кого, по-вашему, это интересует?
– Например, меня, – улыбнулся Бюто. – Я убежден: она – та женщина, которая вам нужна.
– Это ваше мнение, и, поскольку никто его не разделяет, оставьте его при себе. Пойдемте лучше спать. Завтра нужно будет ввести в курс дела юного Пизани, а поскольку, кроме этого, назначено несколько встреч, день будет длинным... Впрочем, если он хорошо справится с работой, мы скоро позабудем Мину.
Действительно, с первого же взгляда Альдо понял: этот новобранец ему подойдет. Молодой светловолосый венецианец, вежливый, прекрасно воспитанный, со вкусом одетый, скорее скуповатый на слова, пришелся к месту в мраморно-золотом дворце, превращенном в антикварный магазин международного класса. Он вписался сюда с поразительной естественностью, потому что испытывал подлинную страсть к предметам искусства древности. Особенно – К дальневосточным. Эрудиция Анджело Пизани в этой области изумила его нового хозяина – подхватив со столика покрытую серовато-зеленой глазурью флягу XVIII века и даже не повернув ее, чтобы взглянуть на «ньен-хао», знак царствовавшей династии, новичок-секретарь воскликнул:
– Потрясающе! Эта фляга с тройным горлышком эпохи Киен-Лонга, украшенная рельефным «волшебным» знаком в форме «пяти священных гор», настоящее чудо! Ей просто цены нет!
– Я тем не менее собираюсь назначить ей цену, – заметил Морозини. – Но не могу удержаться от похвалы! Мэтр Массариа не говорил мне, что вы синолог такого уровня!
– По материнской линии ко мне перешла капелька крови Марко Поло, – скромно пояснил новый секретарь. – Мое увлечение, конечно, началось с Китая, но я кое-что знаю и о древностях из других стран.
– А в камнях, в древних драгоценностях вы тоже разбираетесь?
– Совсем нет, – с обезоруживающей улыбкой признался молодой человек. – За исключением, разумеется, китайских нефритовых безделушек и украшений, но, если господин Бюто пожелает со мной заняться, я очень быстро научусь.
Он действительно выказал явные склонности к новым знаниям, и, поскольку в секретарском деле его особенно нечему было учить, Морозини был весьма доволен своим приобретением. Осталась лишь капля сожаления, что, кроме как по делу, из Анджело невозможно было вытянуть и двух слов. Он передвигался по дворцу, словно безмолвная деловитая тень, радости от него не было никакой, и Альдо еще горше тосковал о Мине: она так живо на все откликалась, такие образные давала характеристики. Вот с кем никогда не было скучно...
Пытаясь разогнать тоску, Морозини завел роман с венгерской певицей, приехавшей исполнять «Лючию ди Ламмермур» в театре «Ла Фениче». Прелестная хрупкая блондинка немного напоминала Анельку и обладала чистым ангельским голоском, но больше ничего ангельского в ней не было. Альдо быстро обнаружил, что Ида столь же опытна в любви, сколь точна в расчетах, что она безошибочно отличает бриллиант от циркона и любыми средствами постарается присоединить княжеский титул к уже имеющемуся у нее титулу примадонны.
Вовсе не желая превращать эту залетную певчую пташку в наседку, Морозини поспешил рассеять ее иллюзии, и роман завершился июньским вечером на перроне вокзала Санта-Лючия вручением подарков – браслета с сапфирами, букета роз и большого платка, словно специально предназначенного для обряда прощания: непостоянный любовник еще долго видел, как он мелькал в окне спального вагона, пока поезд уносил Иду прочь.
Вернувшись домой с радостным облегчением, Морозини поймал себя на мысли, что ему уже не кажется таким горестным то одиночество вдвоем, которым они с Ги Бюто словно были отрезаны от остального мира.
А между тем вести от любимых ими людей приходили крайне редко. Казалось, пески Египта поглотили и Видаль-Пеликорна, и маркизу вместе с мадемуазель дю План-Крепен. И если молчание первого можно было оправдать слишком увлекательным делом, то две другие просто не имели права ограничиться одной-единственной открыткой за полгода!
Не было новостей и от кузины Альдо, Адрианы Орсеоло. Прекрасная графиня прошлой осенью отправилась в Рим, чтобы пристроить своего лакея – и любовника! – Спиридиона Меласа учиться пению у известного преподавателя бельканто, после чего тоже словно бы исчезла с лица земли. Даже на известие о том, что ее дом ограблен, она откликнулась лишь письмом в адрес комиссара Сальвини, выразив в нем свое полное доверие венецианской полиции. Графиня добавила также, что сейчас слишком занята и не может покинуть Рим, а все ее интересы поручила блюсти князю Морозини.
Несколько покоробленный подобной бесцеремонностью – Адриана даже не поздравила его с Новым годом! – Альдо снял телефонную трубку и попросил соединить его с палаццо Торлонья, где кузина имела обыкновение останавливаться. И услышал, что графиня, погостив неделю, уехала, не оставив адреса. По любезному тону собеседника Морозини догадался, что семейство Торлонья после ее отъезда вздохнуло с облегчением. Та же история с маэстро Скарпини: да, конечно, у грека красивый голос, но слишком трудный характер, чтобы можно было долго терпеть его общество. Нет, маэстро неизвестно, куда он отправился...
Первым побуждением Альдо было послать за билетом в столицу, но он быстро опомнился: вряд ли разумно носиться по огромному городу в надежде встретить беглецов, к тому же парочка вполне могла перебраться в Неаполь или куда-нибудь еще. Да и Ги, к которому он обратился за советом, держался мнения, что, раз графиня предпочитает скрываться, пусть продолжает свои приключения.
– Но я же ее единственный родственник и привязан к ней! – убеждал Альдо. – Я должен ее защитить!
– От нее самой? В результате вы просто поссоритесь. Знаете, Альдо, – седина в бороду, бес в ребро. Она как раз в таком возрасте, и, к несчастью, здесь ничем не поможешь. Надо дать ей возможность пройти все безумства до конца, а потом, когда придет время, подобрать обломки.
– Этот грек окончательно ее разорит. Она и сейчас уже не так богата.
– Ничьей вины тут нет.
Ответ был – сама мудрость, и с этого дня Альдо старался не упоминать даже имени Адрианы. Вполне достаточно и тех переживаний, какие вызвали у него некие письма, найденные им в потайном ящике флорентийского кабинета Адрианы после ограбления. И в особенности – одно письмо, подписанное «Р.». Альдо решил оставить его у себя, чтобы хорошенько поразмыслить на досуге. Он не видел другого ключа к тайне, кроме любви, но не осмеливался поделиться этой тайной даже с Ги, возможно, еще и потому, что боялся посмотреть правде в глаза: в глубине души Морозини со страхом догадывался, что эта женщина – его первая полудетская любовь! – так или иначе причастна к смерти его матери...
Альдо и впрямь не очень-то везло с дорогими его сердцу женщинами. Его мать была убита, кузина постепенно превращалась в развратницу. Что до прелестной Анельки, в которую он влюбился в садах Вилянова, ей пришлось предстать перед судом Олд-Бейли по обвинению в убийстве мужа, сэра Эрика Фэррэлса, за которого она вышла по приказу отца, графа Солманского. После окончания процесса она упорхнула в Соединенные Штаты вместе с упомянутым отцом, не найдя нужным хоть как-то выразить ему, Альдо, свою нежность или, по крайней мере, благодарность за все, что он для нее сделал. А ведь клялась, что любит только его...
И что уж говорить об ослепительной Дианоре, его давней пылкой любви, его прежней любовнице, ставшей супругой банкира Кледермана. Она не скрывала от него, что, выбирая между страстью и богатством, не колеблются. Но вот ведь ирония судьбы: Дианора, выйдя замуж за Кледермана, стала – и без всякого удовольствия – мачехой Мины, она же – Лиза Кледерман, его примерная, но склонная к превращениям секретарша, девушка, об отъезде которой дружно сожалел весь дом. И она тоже серым утром растворилась в тумане, даже не подумав, что ее бывшему хозяину, наверное, было бы приятно услышать на прощание несколько дружеских слов.
Прошло лето – пасмурное, тяжелое, грозовое. Чтобы не видеть орд туристов и новобрачных, по традиции проводящих в Венеции медовый месяц, Альдо время от времени сбегал на один из осетровое лагуны в компании своего давнишнего друга, аптекаря с улицы Санта-Маргарита Франко Гвардини, молчаливость которого очень ценил. Вдвоем проводили долгие мирные часы среди диких трав, на песчаной отмели или у развалин часовни, ловили рыбу, Купались, возвращаясь к простым радостям детства. Альдо старался гнать от себя мысли о том, что почта приносила ему лишь деловые письма или счета. Единственным островком в этом океане забвения стала коротенькая записка от мадам де Соммьер, сообщавшая, что она находится в Виши, куда приехала подлечить печень, вконец расстроенную африканской кухней. «Присоединяйся к нам, если не знаешь, чем заняться!» – так заканчивала маркиза свое письмецо, и эта беззастенчивость окончательно испортила настроение ее внучатому племяннику. Ну что же это в самом деле за люди – они вспоминают о вас только тогда, когда им недостает развлечений! Альдо решил надуться.
Но одно мучило его всерьез – отсутствие вестей от Адальбера. На раскопках, конечно, археолог редко подвергается опасностям, однако дело меняется, если ему приходит в голову свои мирные обязанности совмещать с работой секретного агента. А у Адальбера просто талант попадаться во всевозможные ловушки. И вот, чтобы хоть как-то успокоиться, Альдо решил телеграфировать хранителю каирского музея, профессору Лоре, – просто узнать, как поживает его друг. Вернувшись с почты, он обнаружил на столе письмо...
Нет, оно было не из Египта – из Цюриха. Сердце Морозини на мгновение замерло: Симон Аронов! Письмо могло быть только от него! Действительно, вскрыв конверт, он обнаружил в нем сложенный вчетверо листок бумаги, всего несколько машинописных строк: «В среду, 17 октября, на «Кавалере роз». Спросите ложу барона Луи Ротшильда».
Альдо почувствовал, как жизнь возвращается к нему. Его вновь овевал пьянящий ветер приключений, и он поспешил поскорее завершить необходимые дела. Благодарение богу, Ги и Анджело Пизани, антикварный магазин вполне мог обойтись и без него!
Перемена в настроении хозяина всколыхнула оцепенение, в которое погрузился дворец Морозини. Нахмурилась одна Чечина – кухарка и самый старый друг. Когда Альдо сообщил ей об отъезде, она перестала напевать, возясь со сковородками.
– Радуешься, что бросаешь нас? Очень мило с твоей стороны! – проворчала она.
– Не говори глупостей! Я радуюсь тому, что меня ждет потрясающее дело. Оно поможет мне вырваться из трясины серых будней.
– Серых будней! Больше бы слушал, что я говорю, так не мучился бы из-за этого. Разве не я советовала тебе сто раз куда-нибудь съездить? До чего же меня раздражал твой угнетенный вид!
– Значит, теперь ты довольна! Ведь я как раз уезжаю.
– Да, но мне не все равно, куда ты поедешь! Я думаю, тебе стоило бы поехать в... к примеру, в Вену.
Морозини с искренним изумлением уставился на Чечину:
– Почему в Вену? Имей в виду: летом там можно задохнуться.
Чечина принялась теребить ленточки, украшавшие ее чепец и то и дело взлетавшие над ее внушительной фигурой в такт взрывам ее восторгов или гнева.
– Летом можно задохнуться везде. Я сказала «Вена», а могла бы с таким же успехом сказать «Париж», «Рим», «Виши» или...
– Не ломай голову – я еду именно в Вену. Ты довольна?
Не сказав больше ни слова, Чечина вернулась к себе на кухню, старательно пряча улыбку, чем весьма заинтриговала Альдо. Однако, отлично зная, что больше от кухарки ничего не добьешься, он не стал над этим раздумывать и решил заняться укладкой вещей.
Морозини не знал, сможет ли задержаться в Вене после назначенной встречи, и потому отправился туда на три дня раньше, чтобы не лишать себя удовольствия побродить по городу, чье изящество и атмосферу грациозной легкости поддерживали доносившиеся из окон роскошных особняков звуки вальсов.
Небо хмурилось, но Морозини, сидя в купе поезда, пересекавшего долину Дуная и приближавшегося к Вене, чувствовал себя счастливым. Совершенно иррациональное чувство! И ни при чем здесь были воспоминания о довоенных празднествах, равно как и о двух других – чисто деловых – поездках в австрийскую столицу уже после окончания военных действий, когда он освободился из своего плена в старой тирольской крепости. В конце концов, вполне возможно, радость Альдо объяснялась только тем, что Вена – пусть даже он изо всех сил старался об этом не думать – для него значила больше, чем отправная точка погони за очередной пропавшей драгоценностью. Разве порой из самых глубин его памяти не доносился веселый голосок, объявлявший: «На Рождество я еду в Вену, к бабушке»?
Естественно, в столице Австрии проживало немало бабушек, и из этой короткой фразы можно было выудить не так уж много информации, но Морозини обладал замечательной памятью. Однажды услышанное имя застревало в ней навеки, а Мориц Кледерман, отец Лизы, как-то в холле лондонского «Ритца» произнес при нем имя графини фон Адлерштейн. Выяснить ее адрес, наверное, не составит труда, и Альдо решил нанести старой даме короткий визит. Хотя бы затем, чтобы навести справки о ценной сотруднице, слишком внезапно пропавшей из виду. Конечно, ради одного этого он не стал бы трогаться с места, но, раз уж случай представился, глупо было бы им не воспользоваться: история Мины-Лизы почти столь же захватывающа, как та, что связана с нагрудником.
Морозини сошел с поезда на вокзале Императрицы Елизаветы. С плотно затянутого облаками неба лил дождь, но это не помешало путешественнику весело насвистывать аллегро Моцарта, усаживаясь в такси, которое должно было доставить его в «Захер» – самый любимый его отель в городе.
Истинный памятник знаменитому искусству жить венцев, приятное воспоминание об Австро-Венгерской империи, «Захер» носил имя своего основателя – бывшего повара князя Меттерниха. Роскошное здание в стиле «бидермейер» возвышалось как раз позади Оперы. Начиная с 1878 года здесь останавливались все имперские знаменитости в области искусства, политики, военного дела и гурманства, а также важные особы из-за границы. С отелем были неразрывно связаны воспоминания об изысканных трапезах эрцгерцога Рудольфа, трагического героя Майерлинга, его друзей и их прекрасных подруг. Однако эта царственная и романтическая тень ничем не омрачала заведения, второй достопримечательностью которого был шоколадный торт с начинкой из абрикосового варенья, подававшийся со взбитыми сливками – слава этого торта прогремела на весь мир. Фрау Анна Захер, последняя представительница рода, вела дело железной рукой в бархатной перчатке. Она курила гаванские сигары, воспитывала неласковых мопсов и, несмотря на возраст и располневшею талию, умела, как никто, присесть в реверансе перед членами императорских или королевских семей.
Именно она появилась на пороге, стоило Морозини войти в холл, украшенный живыми растениями и двумя аллегорическими женскими фигурами в два человеческих роста и с могучими грудями. Будучи всего-навсего скромным князем, Морозини удостоился лишь чести поцеловать пухлую руку, как поступил бы с любой хозяйкой любого дома, принимающей его у себя. Присутствие этой женщины придавало отелю особое очарование: Анна Захер умела принять каждого в соответствии с его рангом, а если приезжал завсегдатай, его встречали как истинного друга. Это относилось и к Морозини. Тяжеловатое, но все еще свежее лицо, обрамленное серебряными волосами, озарилось радостной улыбкой.
– Так приятно видеть вас, ваше сиятельство, словно вы привезли с собой прекрасное солнце Италии. Я счастлива снова сказать вам: добро пожаловать в этот дом!
– Очень надеюсь услышать это от вас еще много-много раз, дорогая фрау Захер!
– Это одному богу известно! Я ведь не молодею.
– Сколько времени вы пробудете у нас?
– Понятия не имею. Зависит от дела, которым мне предстоит заняться. Но это не единственная причина, другая – вечерний спектакль в Опере в среду...
– Ах, «Кавалер роз»! Чудесно, чудесно! Это будет удивительный вечер! Выпьем вместе традиционную чашечку кофе, пока ваши вещи отнесут в номер?
– У вас заведены для друзей прелестные обычаи, фрау Захер. Грех отказываться.
Они вместе вошли в «Роте кафе» – элегантный салон с затянутыми красным шелком стенами, освещенный хрустальными люстрами. Им тут же подали знаменитый кофе по-венски, украшенный взбитыми сливками и сопровождаемый стаканом воды со льдом, – такой кофе австрийцы обожали. Морозини тоже. Он искренне считал, что во всей Европе только этот способ употребления восточного напитка может соперничать с итальянским, все остальные разновидности – жалкие помои.
Попивая кофе, они болтали о том о сем, превозносили Венецию, да и Вену тоже – несмотря на финансовые затруднения, светская жизнь в городе оживлялась с каждым днем. А ведь это просто необходимо, чтобы, как прежде, привлекать туристов со всего света. Вена без музыки и вальсов перестанет быть Веной. В противоположность Германии, только что «урезанной» Францией на Рур и с каждым днем все больше погружающейся в анархию и экстремизм, родовой бастион империи Габсбургов старался вернуть себе душу и даже возвысить ее. Ведь канцлером Австрии был священник, монсеньор Шейпель. Этот бывший преподаватель богословия, ставший депутатом, а потом и президентом христианско-социалистической партии, пытался вывести страну из безденежья, введя новую денежную единицу – шиллинг – и соблюдая режим строгой экономии. В то же время он старался утвердить суровую мораль. Конечно, это нравилось не всем, но Австрия довольно успешно выбиралась из послевоенных бедствий. Фрау Захер не сомневалась, что канцлер – благородный человек.
– Иногда даже кажется, что мы вернулись во времена нашего дорогого императора. Прекрасное было время... Старая аристократия вновь осмеливается быть самою собой...
– Кстати о старой аристократии – может быть, вы окажете мне помощь, фрау Захер? Я хотел воспользоваться моим пребыванием здесь, чтобы отыскать одну из подруг моей матери, пропавшую из виду со времен войны. Вы ведь знаете не только весь город, но и все выпуски «Готского альманаха» наизусть...
– Если это в моих силах, только спросите...
– Большое спасибо. Вот: не ушла ли, по вашим сведениям, в лучший мир графиня фон Адлерштейн?
Искусно подрисованные брови старой дамы поднялись по меньшей мере на сантиметр, а рука нервно затеребила жемчужную подвеску на черной бархотке, обвивавшей ее шею в тщетной надежде подтянуть увядшую кожу.
– С чего бы ей туда уйти? Мы примерно ровесницы. Правда, среди высшего дворянства, в окружении монархов я знала больше мужчин, чем женщин...
– И все же вы, очевидно, знаете эту даму, раз вам известно, сколько ей лет?
– На самом деле я знаю ее по двум причинам. Во-первых, лет двадцать пять назад свадьба ее дочери с банкиром, очень богатым, но без капли дворянской крови, наделала много шума. Ее положение при дворе могло бы сильно ухудшиться, если бы не вмешалась наша бедная императрица Елизавета. Незадолго до смерти. Она хорошо знала семью Кледерман.
– А другая причина?
– Куда более меркантильная, – смеясь, ответила Анна Захер. – У графини слабость к нашему торту, и она непременно присылает за ним, когда приезжает в Вену. Но сейчас ее здесь нет, поскольку с начала лета ни одного заказа из дворца на Гиммельфортгассе не поступало...
Морозини чуть не захлопал в ладоши от радости: эта душечка, сама того не подозревая, дала ему бесценные сведения – ведь спрашивать адрес было не слишком удобно, поскольку речь якобы шла о подруге его матери. Однако Альдо позволил себе только вздохнуть и меланхолически улыбнуться.
– Ну что ж, мне не повезло! Придется ограничиться визитной карточкой с парой слов. Может быть, графиня мне ответит...
– О, я уверена, она не преминет это сделать! Она будет рада вам не меньше, чем я сама...
Как раз в этом Морозини сомневался – ведь бабушка Мины-Лизы даже не подозревала о его существовании.
На следующий день после обеда, несмотря на дождь, Альдо прогуливался по Гиммельфортгассе, до которой от гостиницы было не более двухсот метров. Это была тихая улочка, каких много в центре города; прежде ее замыкали насыпи, которые император Франц-Иосиф заменил Рингом – чудесным кольцевым бульваром, засаженным деревьями и цветами. И, как на всех подобных улицах, здесь стояли старинные особняки и два или три дворца, один из которых был особенно примечателен. Три ряда высоких окон над антресолью, внушительный сводчатый портал, по обе стороны которого косматые атланты поддерживали ажурный балкон резного камня. С обеих сторон – двери поменьше, ведущие в нижние помещения. Узковатое – всего семь окон по фасаду – здание походило на жилища крупной буржуазии XVIII века, но герб, украшавший скульптурный навес над центральным окном, свидетельствовал о том, что дворец принадлежит аристократам. А поскольку на нем был изображен усевшийся на скалу черный орел на золотом поле, у Морозини не осталось ни малейшего сомнения: это и есть дом, который он искал, ведь Адлерштейн означает «орлиный камень».
Альдо довольно долго рассматривал дворец, не привлекая внимания редких прохожих: в этом изумительном городе на каждом шагу можно было встретить туристов, остановившихся, чтобы полюбоваться тем или иным строением. Поначалу за двойными рамами не ощущалось никаких признаков жизни, потом из одной из маленьких дверей вышел человек с корзиной – несомненно, слуга, посланный за покупками. Морозини, мгновенно приняв решение, в три прыжка оказался рядом с ним.
– Извините, пожалуйста, – произнес он по-немецки, – но мне хотелось бы узнать, действительно ли это дворец графини фон Адлерштейн.
Прежде чем ответить, человек с корзиной оценивающе взглянул на элегантного иностранца, чем-то неуловимо отличавшегося от прочих туристов. Видимо, осмотр удовлетворил его, потому что он проронил:
– Да, это так.
– Благодарю вас, – обезоруживающе улыбнулся Альдо. – И если вы служите в этом дворце, может быть, вы скажете, есть надежда, что графиня меня примет? Я – князь Морозини, прибыл из Венеции, – поспешил прибавить он, заметив проблеск недоверия в глазах собеседника.
Мимолетный, впрочем, проблеск! Ледяная маска на лице, казавшемся еще шире от густых, как у Франца-Иосифа, бакенбард, растаяла, словно под лучами солнца.
– О, ваше сиятельство, простите меня! Я ведь не мог догадаться. К сожалению, госпожа графиня в отъезде. Не угодно ли вашему сиятельству оставить для нее сообщение?
Альдо похлопал себя по карманам плаща:
– Я бы рад, но мне нечем писать. Впрочем, я мог бы передать записку с лакеем из отеля «Захер» и, когда ваша хозяйка вернется, надеюсь, буду иметь удовольствие встретиться с ней...
– Несомненно, если ваше сиятельство здесь задержится. Госпожа графиня недавно стала жертвой несчастного случая... к счастью, ничего серьезного, но она нуждается в покое. И она предпочла свою летнюю резиденцию в окрестностях Зальцбурга. Если ваше сиятельство ей напишет, я передам письмо немедленно.
– Не проще ли в таком случае дать мне ее адрес?
Нет, – отрезал человек с корзиной. Елей из его голоса мгновенно испарился. – Госпожа графиня предпочитает, чтобы ее корреспонденция шла через Вену. Поскольку она много путешествует, так надежнее. Всем сердцем рад служить вам, ваше сиятельство!
И «слуга его сиятельства» поспешно удалился в сторону Кертнерштрассе, оставив Морозный в некоторой растерянности. Его смутила не формулировка: австрийская вежливость часто бывает столь же сентиментальной, сколь и куртуазной. Нет, его удивил отказ – мягкий, но безусловный отказ сообщить адрес графини. Значит, о письме не могло быть и речи. А начиная с сегодняшнего вечера у него, вероятно, найдутся дела поважнее, чем гоняться за старой дамой да к тому же и со странностями. Альдо на какое-то мгновение даже пожалел, что явился к этому дворцу. Лиза, если узнает, может совершенно неправильно истолковать его дружеские намерения. Лучше бросить эту затею...
Укрепившись в своем решении, Морозини решил использовать всю свободную вторую половину дня на то, чтобы возобновить знакомство с сокровищами Габсбургов. Разве Симон Аронов не говорил при первой их встрече, что опал, возможно, находится среди них? И Альдо направился в Хофбург, бывший императорский дворец, часть которого теперь занимали государственные учреждения, а часть была отведена под коллекцию драгоценностей. Он и впрямь обнаружил там восхитительный опал венгерского происхождения, соседствовавший с прибывшим оттуда же гиацинтом и испанским аметистом, но это не мог быть тот камень, который они искали, – слишком большой!
Альдо утешился созерцанием великолепного изумруда, венчавшего императорскую корону, а также того, что некогда был Золотым руном. Но его удивило отсутствие драгоценностей, принадлежавших последним представителям династии. Ведь Морозини знал: у императрицы Елизаветы, чарующей Сисси, среди прочего был сказочный убор из опалов и бриллиантов, подаренный ей перед свадьбой эрцгерцогиней Софией, ее теткой и будущей мачехой, которая когда-то надевала этот убор в день собственного венчания. Не обнаружив ничего похожего, Альдо решил обратиться за справкой к хранителю коллекции и, испросив аудиенции, оказался перед неприветливым чиновником, едва выдавившим из себя:
– Драгоценности, находившиеся в личной собственности, больше нам не принадлежат. Их похитили у нас в конце войны, и это очень жаль. Среди них был и «Флорентиец», большой светло-желтый бриллиант, принадлежавший герцогам Бургундским, – его постигла общая участь, когда вершилось подлое ограбление австрийского народа. Впрочем, как и драгоценности Марии-Терезии, и... и другие.
– Кто похитил?
– Вас это вряд ли касается. А теперь попрошу меня извинить: я очень занят...
Морозини, которого таким недвусмысленным образом выставили за дверь, решил не упираться. Однако, задержавшись на минуту перед колыбелью римского короля и несколькими вещицами, принадлежавшими его матери, Марии-Луизе, он подумал, что неплохо бы поклониться могиле этого ребенка – сына Наполеона и короля Рима, вынужденного завершить свой короткий жизненный путь под австрийским титулом. И Альдо отправился в склеп Капуцинов.
Нет, конечно, он не питал никакой особой страсти к величайшему из Бонапартов – ведь именно из-за него Венеция пришла в упадок. Несмотря на свою французскую – по матери – кровь, князь Морозини не мог простить дерева свободы, посаженного на площади Сан-Марко 4 июня 1797 года, отречения последнего дожа Лудовико Манена и, наконец, фейерверка, во время которого войска новой Французской республики сожгли Золотую книгу Венеции вместе со знаками священной герцогской власти. Но образ покоившегося здесь оскорбленного мальчика, изгнанника, вечного пленника Австрии, затрагивал романтические струнки его характера и вызывал глубокую жалость. Альдо любил приходить к Орленку. Не впервые менах открывал перед ним королевскую усыпальницу в неурочные часы. Морозини знал, как взяться за дело. К толпам обычных посетителей – чаще всего англичан – здесь обращались с просьбой: перед тем как покинуть церковь, оставить у брата-привратника милостыню, предназначенную на освещение склепа и на суп для бедных, который в монастыре раздавали ежедневно в два часа. Морозини же щедро платил, едва войдя. Однако на этот раз он натолкнулся на некоторое сопротивление.
– Не знаю, можно ли мне впустить вас, – сказал ему служка. – Там уже находится дама... она иногда сюда приходит.
– Склеп достаточно просторен. Я постараюсь не мешать ей. Знаете ли вы, кого именно она навещает?
– Да. Она приносит цветы, а потом мы находим их на могиле эрцгерцога Рудольфа. А вы хотите навестить герцога Рейхштадтского, – прибавил монах, показывая на букетик фиалок, купленный Морозини перед тем, как войти. – Так постарайтесь, чтобы она вас не заметила. Ей обычно хочется побыть одной...
«А тебе, – подумал Морозини, – не хочется терять лепту, которую я вношу. Что ж, понятно...»
– Не беспокойтесь! Я буду молчалив, как призрак, – пообещал он.
Капуцин перекрестился и открыл тяжелую дверь, ведущую к императорским гробницам.
Ступая тише кошки, Альдо спустился в некрополь Габсбургов. Пройдя мимо первой ротонды, где царила императрица Мария-Терезия, мать королевы Марии-Антуанетты, он подошел ко второй, где покоился последний император Священной Римской империи Франц II в окружении четырех своих жен, между дочерью Марией-Луизой, забывчивой супругой Наполеона I, и внуком – Орленком. Гробница этого французского принца, которого злоба Меттерниха навеки окрестила герцогом Рейхштадтским, была видна издалека, и ее нельзя было спутать с другими, потому что бронзовый саркофаг покрывало множество свежих и высохших букетиков фиалок. Многие были перевязаны трехцветными ленточками
type="note" l:href="#n_2">[2]
. Гость положил свое приношение к остальным, перекрестился и в который уже раз вспомнил поэтические строки:
А теперь пусть твое высочество спит,Душа, для которой смерть – исцеление;Спи в глубине склепа и в двойной тюрьмеБронзового гроба и этого мундира...Спи, не всегда лжет легенда,Мечта подчас правдивей документа.Спи. Что бы ни сказали, ты – тот юноша и Сын...
Так Морозини молился.
Тусклый свет заливал погруженный в безмолвие длинный склеп, эту «кладовую монархов», где лежало ни больше ни меньше как тридцать восемь покойников. Морозини, поддавшись царившей здесь атмосфере, едва не забыл, что он не один в склепе, но внезапно из современной части усыпальницы, где последним сном спали Франц-Иосиф, его очаровательная супруга Елизавета, убитая итальянским анархистом, и их сын Рудольф, донесся легкий звук – похоже, кто-то плакал... Альдо прошел вперед, стараясь оставаться незамеченным, и увидел женщину...
Высокая, тоненькая, в ниспадающей до пят траурной вуали, она стояла перед гробницей, на которую только что положила букет роз, и рыдала, закрыв лицо руками. Призрак скорби, а возможно, призрак Сисси – Альдо слышал, что однажды ночью, вскоре после смерти сына, она велела открыть склеп и попыталась вызвать Рудольфа из царства мертвых.
Сознавая, что подглядывать за женщиной, охваченной таким горем, – предельная нескромность, Морозини вернулся на прежнее место еще тише, чем пришел. Наверху он снова встретился с тем же капуцином, смиренно дожидавшимся ухода гостей, спрятав руки в рукава, и не удержался от вопроса – знает ли монах ту даму, она производит такое сильное впечатление.
– Значит, вы ее видели?
– Я ее видел, она меня – нет.
– Тем лучше. Она действительно производит впечатление. Даже на меня, хотя я видел ее много раз.
– Кто она такая?
Морозини приготовился увеличить пособие для бедных, но монах отказался:
– Я не знаю, кто она, и вы должны мне поверить. Только нашему преподобному отцу аббату известно ее имя. Все, что мы знаем: ей разрешено приходить сюда в любое время, когда она захочет, и это бывает не так часто. Лично я впускал ее дважды.
– Наверное, она принадлежит ко двору, а может быть, даже и к императорской фамилии?
Но монах больше не захотел отвечать и только покачал головой. Затем, слегка поклонившись, отошел и занял свое место у дверей.
Альдо немного поколебался. Из чистого любопытства ему хотелось проследить за дамой в черном и выяснить, где она живет. Инстинкт подсказывал ему, что с ней связана какая-то тайна, а тайны так манили его. Особенно в такой день, когда надо как-то убить время! И вот, опустившись на колени перед главным алтарем для короткой молитвы, он не поднимался до тех пор, пока до его слуха не донесся легкий скрип двери, у которой стоял монах. Незнакомка только что появилась. Он не двигался с места, пока она не вышла, а тогда вскочил и бесшумно, словно эльф, выскользнул вслед за ней. Так бесшумно, что совсем позабывший о нем монах-привратник, собиравшийся уже закрыть дверь, вздрогнул:
– Как, вы еще здесь?
– Я молился. Простите меня!
Короткий поклон – и он уже на улице. Как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как дама в глубоком трауре садится в крытый экипаж и уезжает. К счастью, движение, как всегда по вечерам, было оживленным, и лошадь двигалась медленно. Морозини, широко шагая своими длинными ногами, без труда поспевал за ней.
Они двинулись по Кертнерштрассе к собору Святого Стефана, затем свернули на Зингерштрассе, потом на Зайлерштатте и, сделав ничем не оправданный крюк – церковь Капуцинов была совсем близко! – в конце концов оказались на Гиммельфортгассе. Преследователь запыхался, и настроение у него уже начало портиться, однако любопытство разгорелось вновь, когда он увидел, что коляска подъехала ко дворцу Адлерштейнов. Вот он волею случая и вернулся туда, куда решил больше не приходить.
Что бы это могло значить? Старая графиня приютила у себя подругу или родственницу? Семья богата, следовательно, о жильцах не может быть и речи. И уж конечно, не старая графиня была призраком из склепа, чья фигура, а главное – быстрая, легкая поступь говорили о молодости этой женщины. Но кто же тогда это создание, чьи волочащиеся по земле юбки, казалось, отстали от моды на целое поколение? Даже для Вены, где современные обычаи и костюмы еще не получили права гражданства...
Спрятавшись в тени ворот напротив дворца, Альдо изо всех сил сдерживал свой латинский темперамент, подзуживавший его немедленно позвонить в двери жилища, ставшего вдруг таким таинственным. Это было бы глупо: если ему откроет тот самый слуга, с которым он недавно разговаривал, он примет его или за сумасшедшего, или за шпиона. К тому же за высокими окнами дворца не было света и внутри было так тихо, что Альдо стал сомневаться – уж не приснилось ли ему все приключение? Делать здесь было больше нечего, и лучше было уйти. Впрочем, стрелки часов указали ему: времени осталось ровно ° столько, сколько нужно, чтобы зайти в отель, переодеться в вечерний костюм, перекусить где-нибудь и отправиться в Оперу. Сунув руки в карманы, Морозини вышел под дождь...
Два часа спустя, затянутый в лондонский фрак, облегавший его отличную фигуру атлета, Морозини беспечно поднимался по величественной мраморной лестнице Государственного оперного театра, считавшегося в Австрии главным достоянием национальной культуры. Император Франц-Иосиф предписал содержать этот исторический памятник в роскоши, и это распоряжение неукоснительно соблюдалось. Итальянский мрамор и золото канделябров сверкали и переливались в свете стеклянных шаров. Казалось, все здесь осталось таким же, как было в золотые прошедшие времена... Женщины в вечерних платьях и дорогих мехах, изумительные драгоценности... пусть даже не всегда настоящие... Многие дамы были красивы и обладали тем особым очарованием, которое приписывают уроженкам Вены, и многие бросали приветливые взгляды на привлекательного иностранца – гостя, который, в свою очередь, не отказывал себе в удовольствии рассматривать дам.
Атмосфера в этот вечер была особенно праздничной – ведь давали «Кавалера роз», не новое, но вызывавшее всеобщий восторг творение Рихарда Штрауса, вписанное с 1911 года, когда оно было создано, в афишу Оперы, где композитор был и директором. Оркестром руководил сегодня знаменитый немецкий дирижер Бруно Вальтер, главные партии пели величайшие певцы того времени – Лотте Леманн – Марешаль, баритон Лориц Мельхиор – барон Ош. Настоящее гала-представление, которое почтил своим присутствием сам канцлер Шейпель.
Морозини наблюдал, как капельдинерша в черном, с прической, украшенной лентами, открывает перед ним дверь ложи первого яруса. В ложе находился единственный зритель, и Альдо с первого взгляда не узнал его. Одетый в безупречный черный фрак, мужчина сидел на бархатном стуле лицом к залу, откуда поднимался обычный шум голосов, оттеняемый приглушенными звуками настраивающего инструменты оркестра.
В первый миг Альдо увидел только откинутые назад серебристые волосы, довольно низко спускавшиеся на шею, неполный профиль, от которого он разглядел лишь вдвинутый под бровь монокль. Занимавший ложу человек не обернулся, и, не заметив нигде поблизости привычной трости с золотым набалдашником, Морозини подумал было, уж не ошибся ли он, надеясь встретить здесь своего странного клиента, но тут его сомнения рассеялись.
– Входите, дорогой князь! – раздался неподражаемый голос Симона Аронова. – Да, это я.




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Опал императрицы - Бенцони Жюльетта

Разделы:
1234567

Часть вторая

891011

Часть третья

1213

Ваши комментарии
к роману Опал императрицы - Бенцони Жюльетта


Комментарии к роману "Опал императрицы - Бенцони Жюльетта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1234567

Часть вторая

891011

Часть третья

1213

Rambler's Top100