Читать онлайн На перекрестке больших дорог, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Проклятый бриллиант в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - На перекрестке больших дорог - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.57 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

На перекрестке больших дорог - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
На перекрестке больших дорог - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

На перекрестке больших дорог

Читать онлайн

Аннотация

Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины. Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждая за унижения. Любовь Катрин победила все!


Следующая страница

Проклятый бриллиант

На ладонях у Катрин сверкал гранями черный бриллиант, отбрасывая свет на потолок и стены большого зала крепости Карлат, где Катрин и ее близкие нашли приют после превращения в руины замка Монсальви. Молодая женщина смотрела на игру камня при свете свечей. Ее рука покрывалась удивительным переливом лучей, пронизанных кровавыми ручейками. Перед ней на бархатной скатерти лежали другие драгоценности, ее украшения тех времен, когда она была королевой Брюгге и Дижона, любовницей всесильного и почитаемого Филиппа Бургундского. Она не обращала на них внимания. А между тем здесь были редкие украшения из уральских аметистов, которые Гарен де Бразен, ее первый муж, подарил ей на свадьбу, рубины и сапфиры, аквамарины, топазы из Синая, карбункулы с Урала, венгерские опалы, бадахшанская ляпис-лазурь, огромные изумруды из рудников Джебль Сикаит, подаренные Филиппом индийские бриллианты. Но только черный бриллиант – самое дорогое сокровище главного ювелира Бургундии – привлек ее внимание, когда брат Этьен Шарло вытащил из своей потрепанной рясы и высыпал на стол сказочное богатство.
Когда-то Гарен де Бразен купил его у капитана, который украл бриллиант в Индии со статуи священного идола и был рад отделаться от него: бриллиант приносил несчастье. Гарен, приговоренный к смерти, отравился в тюрьме, чтобы избежать петли и позорного шествия в кандалах через весь город. А разве Катрин, его наследницу, не преследовал тот же рок? Несчастья шли за ней по пятам, за ней и ее близкими, за тем, кого она любила.
Арно де Монсальви, ее муж, объявленный трусом и предателем за то, что хотел освободить Жанну-Колдунью
type="note" l:href="#n_1">[1]
, был брошен в заразную тюрьму всевластного Жоржа де Ла Тремуя, фаворита Карла VII. Он чуть было не умер там, а когда вышел и вернулся к себе домой, застал замок де Монсальви разоренным и разрушенным по приказу короля. А потом пришло горе, страшное горе, и, хотя уже прошло восемь месяцев, Катрин начинала дрожать от отчаяния, вспоминая об этом: в грязной тюрьме де Ла Тремуя Арно заразился проказой. Навсегда отвергнутый, он влачил жалкое существование в лепрозории Кальвие – мертвый для своих близких, мертвый для всех остальных, один со своими страданиями.
Пальцы Катрин сжались в кулак, скрыв от взора бриллиант. Теперь он был теплым, нагретый человеческим теплом. Какая злая сила таилась в этом черном великолепии? Люди будут драться за него, и не один век будет течь кровь. У нее появился соблазн бросить камень в огонь, уничтожить его, но могли ли понять этот поступок старый преданный монах и эта пожилая женщина, ее свекровь, безмолвно восхищавшаяся редкой драгоценностью? Бриллиант являл собой целое состояние!.. А замок Монсальви требовал восстановления. Катрин раскрыла кулак и бросила бриллиант на стол.
– Какое чудо! – восторгалась Изабелла де Монсальви. – За всю жизнь не видела ничего подобного! Это будет наша семейная реликвия.
– Нет, мама, – задумчиво возразила Катрин. – Я не оставлю этот черный бриллиант. Это проклятый камень. Он приносит одни несчастья, и к тому же за него можно выручить много золота! В этом черном камне есть и замок, и люди для охраны, есть на что переделать Монсальви и вернуть ему прежний облик, вернуть моему сыну положение, которое дают деньги и власть… Да, все это заключено в бриллианте!
– Как жаль! – сказала мадам де Монсальви. – Он такой красивый!
– Но еще более опасный! – добавил брат Этьен. – Вы слышали, госпожа Катрин, что Николь Сон, торговка женскими нарядами, которая приютила вас в Руане, умерла?
– Как умерла?
– Ее убили! Она отвозила драгоценный хеннен, весь в золотых кружевах, для герцогини Бедфорд. Ее нашли в Сене с перерезанным горлом…
Катрин ничего не ответила, но ее взгляд, брошенный на бриллиант, говорил сам за себя. Даже оставленный на хранение, проклятый камень приносил смерть! С ним надо было расстаться – и чем раньше, тем лучше.
– Однако, – добавил монах с доброй улыбкой, – не будем преувеличивать. Возможно, это только случайное совпадение. Согласитесь, что я его провез почти через все королевство, через страну, где свирепствует нищета и хозяйничают бандиты… и со мной ничего плохого не случилось.
Действительно, это было какое-то чудо, что в разгар зимы 1433 года монах-францисканец из Беврэ сумел пересечь несчастную Францию, нищую, залитую кровью бандами головорезов и солдатами английских гарнизонов, натыканных там и сям, и никто не догадался, что в грубом холщовом мешке, спрятанном под рясой, он перевозил прямо-таки королевское богатство.
В день казни Орлеанской Девы, когда Катрин и Арно де Монсальви скрылись из Руана, сказочные сокровища молодой женщины остались на сохранение у их друга мастера-каменщика Жана Сона и хранились там до того времени, пока брат Этьен Шарло, самый верный тайный агент королевы Иоланды, герцогини д'Анжу, графини Прованса и королевы четырех королевств – Арагона, Сицилии, Неаполя и Иерусалима, – нашел время доставить их законным владельцам.
В течение многих лет ноги брата Этьена, обутые в францисканские сандалии, мерили дороги королевства, перенося послания и приказы королевы Иоланды – тещи Карла VII – вплоть до самых секретных, обращенных к народу. Никто и не подозревал, что маленький, толстый, всегда улыбающийся монах скрывал под скромной внешностью недюжинный ум. Он добрался до Карлата уже под вечер. Хью Кеннеди, шотландец, наместник Карлата, выйдя проверять караулы, обратил внимание на полную фигуру монаха, резко выделявшуюся на снежном фоне. Монаха немедленно проводили к Катрин. Встретиться с ним после восемнадцати горестных месяцев было радостью для молодой графини. Брат Этьен всегда был опорой и советчиком, его присутствие оживляло в памяти дорогой образ Арно, но сейчас от этих воспоминаний разрывалось сердце. На этот раз брат Этьен при всем желании был бессилен что-нибудь сделать для их объединения. В этом мире больного проказой и ту, которая надела траур по живому мужу, разъединяла пропасть.
Встав из-за стола, Катрин подошла к окну. Наступила ночь, и только освещенное окно кухни отбрасывало красноватый свет на заснеженный двор. Но глаза молодой женщины уже давно не нуждались в дневном свете. Сквозь темноту, через расстояния нить, связывающая ее с отверженным обществом, горячо любимым Арно де Монсальви, оставалась и прочной, и скорбной… Она могла стоять часами, вот так неподвижно, глядя в окно, со слезами, катившимися по ее лицу, которые она и не старалась вытирать.
Брат Этьен кашлянул и тихо сказал:
– Мадам, не убивайтесь! Скажите, чем можно смягчить вашу боль?
– Ничем, отец мой! Мой супруг был для меня самым главным в жизни. Я перестала жить с того дня, когда… – Она не договорила, закрыла глаза… На темном экране закрытых век ее безжалостная память рисовала образ крепкого человека, одетого во все черное, удалявшегося в лучах солнца. В руках он нес охапку женских волос, ее волос, пожертвованных в порыве отчаяния и брошенных под ноги, как сказочный ковер, человеку, отторгнутому своими братьями. С тех пор волосы отросли. Они обрамляли ее лицо, как золотой оклад, но она безжалостно убирала их назад, закрывала черной вдовьей вуалью или прятала под белым, накрахмаленным чепчиком. Она хотела бы еще больше приглушить красоту своего лица, особенно когда ловила на себе восхищенный взгляд Кеннеди или выражение преданности и обожания в глазах ее берейтора Готье… Вот почему она не расставалась со своей черной вуалью.
Брат Этьен окинул задумчивым взглядом гибкую фигуру, очарование которой не могло скрыть скромное черное платье, нежное лицо и губы, по-прежнему прелестные, несмотря на страдания, фиолетовые удлиненные глаза, блестевшие в горе так же, как они блестели от страстной любви. И добрый монах подумал: «Неужели Бог действительно создал подобную красоту, чтобы дать ей погибнуть, быть задушенной траурной вуалью в чреве старого овернского замка? Если бы у Катрин не было десятимесячного ребенка, она без раздумий последовала бы за своим горячо любимым супругом и прокаженным, сознательно отдавая себя в руки медленной смерти». И теперь брат Этьен подыскивал слова, способные пробить эту броню горя. Что сказать ей? Говорить о Боге – бесполезно. Что Бог для этой женщины, пылко влюбленной в одного-единственного человека. Ради Арно, своего мужа, ради любви к нему Катрин с радостью готова заложить тело и душу дьяволу… Поэтому странно было слышать его слова:
– Не надо терять веру в добрую судьбу. Очень часто она наказывает тех, кого любит, чтобы лучше их вознаградить впоследствии.
Красивые губы Катрин сложились в пренебрежительную улыбку. Она слегка пожала плечами:
– Зачем мне вознаграждение? Зачем мне бог, о котором вы, конечно, будете говорить, брат Этьен? Если случится чудо и бог явится мне, я скажу ему: «Сеньор, Вы Всемогущий Бог, верните мне моего мужа и заберите все остальное, заберите даже часть моей вечной жизни, но верните!»
В душе монах посчитал себя идиотом, но не показал и виду:
– Мадам, вы богохульствуете! Вы сказали: «Заберите все остальное». Имеете ли вы в виду под остальным и вашего сына?
Красивое лицо выразило беспредельный ужас.
– Зачем вы все это говорите? Конечно, нет, я вообще не говорила о моем сыне, а имела в виду все эти суетные вещи – славу, власть, красоту и тому подобное.
Она указала пальцем на кучу сверкающих вещей, лежащих на столе, порывисто взяла пригоршни драгоценностей и поднесла их к свету.
– Здесь есть на что купить целые провинции. Около года тому назад я их вернула и была счастлива отдать это богатство ему… моему мужу! В его руках они могли бы принести счастье ему и нашим людям. А теперь, – камни медленно потекли из ее рук многоцветным каскадом, – они просто украшения, не что иное, как камни.
– Они вернут жизнь и могущество вашему дому, госпожа Катрин, это вопрос времени. Я пришел к вам не только ради возвращения сокровищ. По правде говоря, я был послан к вам. Вас просит вернуться королева Иоланда.
– Меня? А я не думала, что королева помнит обо мне.
– Она никого и никогда не забывает, мадам… и тем более тех, кто ей был предан! Одно точно: она хочет вас видеть. Но не спрашивайте зачем, королева мне этого не сказала… Я даже не могу предположить.
Темные глаза Катрин разглядывали монаха. Кажется, бродячая жизнь была залогом его неувядающей молодости. Он совсем не изменился. Лицо, как всегда, было круглым, свежим и смиренным. Но страдания и невзгоды сделали Катрин подозрительной. Даже самое ангельское лицо для нее представляло угрозу, не был исключением и старый друг, брат Этьен.
– Что сказала королева, посылая вас ко мне, брат Этьен? Не могли бы вы передать ее слова?
Он утвердительно кивнул головой и, не спуская глаз с Катрин, ответил:
– Конечно. «Существуют страдания, которые невозможно умиротворить, – сказала мне королева, – но в определенных случаях отмщение может облегчить страдания. Пошлите лечиться ко мне мадам Катрин де Монсальви и напомните ей, что она по-прежнему принадлежит к кругу моих дам. Траур не отдаляет ее от меня».
– Я признательна за память обо мне, но не забыла ли она, что семья Монсальви находится в изгнании, объявлена предателями и трусами, разыскивается королевским наместником? Знает ли она, что избежать казни и застенков можно или умерев, или попав в лепрозорий? Недаром же королева упомянула о моем трауре. Но что она еще знает?
– Как всегда, она знает все. Мессир Кеннеди ей обо всем сообщил.
– Значит, весь двор судачит об этом, – с горечью сказала Катрин. – Какая радость для Ла Тремуя сознавать, что один из самых смелых капитанов короля находится в лепрозории!
– Никто, кроме королевы, ничего не знает, а королева умеет молчать, – возразил ей монах. – По секрету мессир Кеннеди сообщил ей, равно как предупредил местное население и своих солдат, что собственной рукой перережет горло тому, кто посмеет рассказать о судьбе мессира Арно. Для всего остального света ваш муж мертв, мадам, даже для короля. Думаю, вы мало знаете о том, что происходит под вашей собственной крышей.
Катрин покраснела. Это была правда. С того проклятого дня, когда монах отвел Арно в больницу для прокаженных в Кальвие, она не покидала дома, не показывалась в деревне, настолько она боялась местных жителей. Целыми днями она сидела взаперти и только в сумерки выходила подышать на крепостную стену. Она подолгу стояла неподвижно, устремив взгляд в одном направлении. Ее берейтор Готье, которого она спасла когда-то от виселицы, сопровождал ее, но оставался в стороне, не решаясь помешать размышлениям. Только Хью Кеннеди подходил к Катрин, когда она, закончив прогулку, спускалась по лестнице. Солдаты с состраданием и беспокойством смотрели на эту женщину, одетую в черное, стройную и гордую, которая всегда скрывала под вуалью свое лицо, выходя из дома. По вечерам, сидя вокруг костров, солдаты говорили о ней, о ее поразительной красоте, скрытой от всех уже десять месяцев. Среди них ходили всякие фантастические слухи. Говорили даже, что, сбрив свои сказочные волосы, красавица графиня подурнела и своим видом вызывает отвращение. Деревенские жители осеняли себя крестным знамением, когда видели ее на закате солнца в черном траурном одеянии, развевающемся на ветру. Понемногу красивая графиня де Монсальви стала легендой…
– Вы правы, – ответила Катрин с улыбкой. – Я ничего не знаю, потому что меня ничто не волнует, кроме, пожалуй, слова, произнесенного вами: отмщение… хотя и странно слышать его из уст служителя божьего. И все-таки я плохо понимаю, почему королева хочет помочь в этом деле отверженной.
– Своим призывом королева подчеркнула, что вы больше не отверженная. Находясь рядом с ней, вы будете в безопасности. Что же касается отмщения, то ваши и ее интересы совпадают. Вы не знаете, что дерзость Ла Тремуя перешла все границы, что прошедшим летом войска испанца Вилла-Андрадо, находящиеся на его содержании, грабили, жгли и опустошали Мэн и Анжу – земли королевы. Пришло время покончить с фаворитом, мадам. Вы поедете? Еще хочу сказать, что мессир Хью Кеннеди отозван королевой и будет сопровождать вас.
Впервые монах увидел, как заблестели глаза Катрин, а щеки порозовели.
– А кто будет охранять Карлат? А мой сын? А моя мать?
Брат Этьен повернулся к Изабелле де Монсальви, по-прежнему неподвижно сидевшей в кресле.
– Мадам де Монсальви должна вернуться в аббатство Монсальви, где новый аббат, молодой и решительный, ждет ее. Там они будут в безопасности, ожидая, пока вы вырвете у королевы реабилитацию для вашего мужа и освобождение из-под ареста всех его владений. Управление Карлатом будет передано новому наместнику, присланному графом д'Арманьяком. К тому же мессир Кеннеди был здесь временно. Так вы поедете?
Катрин посмотрела на свою свекровь, встала перед ней на колени, взяла ее морщинистые руки в свои ладони. Уход Арно сблизил их. Высокомерный прием, оказанный ей когда-то графиней, отошел в область воспоминаний, и теперь двух женщин объединяло чувство глубокой привязанности.
– Что мне делать, мама?
– Подчиниться, дочь моя! Королеве не говорят «нет», и наша семья только выиграет от вашего пребывания при дворе.
– Я знаю. Но мне так тяжело оставлять вас, вас и Мишеля, и быть далеко от… – Она снова посмотрела на окно, но Изабелла ласково повернула ее лицо к себе.
– Вы его слишком любите, чтобы расстояние имело какое-то значение. Езжайте и не беспокойтесь. Я буду ухаживать за Мишелем как нужно.
Катрин быстро поцеловала руки старой дамы и встала.
– Хорошо, я поеду. – Ее взгляд вдруг упал на кучу драгоценностей, оставленных на столе. – Я возьму часть этого, потому что мне будут нужны деньги. Вы оставите себе все остальное и используете по вашему усмотрению. Спокойно можете обменять несколько украшений на золотые монеты.
Она снова взяла в руки черный бриллиант и сжала его так, словно хотела раздавить.
– Где я должна встретиться с королевой?
– В Анжу, мадам… Отношения между королем и его тещей по-прежнему натянуты. Королева Иоланда в большей безопасности в своих владениях, чем в Бурже или Шиноне.
– Хорошо, поедем в Анжу. Но если нет возражений, завернем в Бурж. Я хочу попросить мэтра Жака Кера найти мне покупателя на этот проклятый камень.
Новость о скором отъезде обрадовала троих, и прежде всего Хью Кеннеди. Шотландец чувствовал себя тревожно в Овернских горах, которые он плохо знал, хотя они и напоминали ему родные края. Кроме того, обстановка изоляции, царившая в замке и усугублявшаяся страданиями Катрин, становилась невыносимой. Он разрывался между глубоким желанием помочь молодой женщине, к которой испытывал сильное влечение, и необходимостью снова вернуться к старой доброй жизни – сражениям, нападениям, к трудной жизни в лагерях в компании мужественных воинов. Вернуться в приятные городишки долины Луары и проделать весь путь в компании Катрин было для него вдвойне радостным событием. И он не стал терять ни одной минуты, начав приготовления к дороге.
И для Готье сообщение об отъезде стало приятной новостью. Нормандский гигант, потомок викингов, бывший лесоруб, питал к молодой женщине чувство слепой, молчаливой и фанатичной преданности. Он жил в преклонении перед ней, как перед идолом. Этот человек, не признававший бога и черпавший свои верования из старых скандинавских легенд, привезенных в ладьях первыми переселенцами, превратил свою языческую любовь к Катрин в особую религию.
С тех пор как Арно де Монсальви попал в лепрозорий, Готье тоже перестал жить. Он даже потерял интерес к охоте и почти не выходил из крепости. Он считал невозможным хоть на время оставить Катрин одну, полагая, что она перестанет жить, если он не будет охранять ее. Но каким долгим казался ему ход времени! Он видел, как дни наползают один на другой, похожие друг на друга, и ничто не давало повода надеяться, что придет момент, когда Катрин возродится к жизни. Но вот этот момент чудесным образом пришел! Они наконец уезжали, бросали этот проклятый замок ради нужного дела. И Готье простодушно принимал маленького монаха из Беврэ за кудесника.
Третьим человеком была Сара, преданная дочь цыганского племени, заблудившаяся на Западе, воспитанная Катрин, следовавшая за ней через все преграды бурной жизни. Ей перевалило за сорок пять, но Сара Черная сохранила в неприкосновенности свой молодой задор и любовь к жизни. Седина только слегка коснулась ее волос. Смуглая, гладкая и упругая кожа еще не поддавалась морщинам. Она лишь слегка располнела, что не пошло ей на пользу и сделало неспособной к дальним поездкам верхом. Но неистребимая любовь к дорожной жизни породила у нее, так же как и у Готье, беспокойство о Катрин, готовой заживо похоронить себя в Оверни, где она отсиживалась из-за тоненькой нитки, связывающей ее душу с затворником больницы Кальвие. Появление брата Этьена стало знаком божьим. Призыв королевы вырвет молодую женщину из горестных оков, заставит хоть немного интересоваться миром, который она отвергала. Сара внутри своей любящей души жаждала возбудить в Катрин любовь к жизни, но она была далека от того, чтобы желать ей увлечься другим мужчиной: Катрин – женщина-однолюб! И все-таки жизнь находит решения… Часто в тишине ночи цыганка гадала на воде и огне, пытаясь выведать у них секрет будущего, но огонь гас, а вода оставалась водою, и никаких видений не вызывалось. Книга Судьбы была закрыта для нее после ухода Арно. Ее беспокоила только мысль, как она оставит Мишеля, к которому привязалась, любила и страшно баловала. Но Сара не могла позволить Катрин пускаться без нее в это предприятие. Королевский двор – место опасное, и цыганка считала себя обязанной заботиться о Катрин. И такая забота была нужна раненой и ослабевшей душе молодой женщины. Сара хорошо знала, что Мишель ни в чем не будет нуждаться и рядом с горячо любящей его бабушкой будет в полной безопасности. Старая дама обожала внука, находя в нем все большее и большее сходство со своим старшим сыном.
Через несколько месяцев мальчику будет год. Большой и сильный для своего возраста, он казался Саре самым замечательным из всех детей на свете. Его толстощекое, розовое личико украшали большие светло-голубые глаза, плотные завитки волос блестели, как золотые стружки, вспенившиеся на голове. Он серьезно смотрел на незнакомые предметы, но умел очень заразительно смеяться. Уже сейчас мальчик проявлял мужество, и только покрасневшие десны выдавали прорезающиеся зубы. Когда ему было очень больно, огромные слезы катились по его щекам, но сжатый рот не издавал ни звука. Солдаты гарнизона, как и крестьяне, обожали Мишеля, сознававшего уже свою власть над людьми. Он царствовал в этом маленьком мирке, как тиран, а его любимыми рабами были мама, бабушка, Сара и старая Донасьена, крестьянка из Монсальви, служившая у графини горничной. Белокурый нормандец производил на него исключительное впечатление, и ребенок по-своему осторожничал с ним. Иначе говоря, он не капризничал при нем, оставляя капризы для всех четырех женщин. С Готье они ладили как мужчина с мужчиной, и Мишель широко улыбался, видя своего приятеля-великана.
Оставляя ребенка, Катрин шла на большую жертву, ведь она перенесла на него всю свою любовь, которую больше не могла отдавать отцу, и окружила его трепетной нежностью. Рядом с Мишелем Катрин вела себя как скупердяй, сидящий на мешке с золотом. Он был единственным и замечательным подарком от отца, этот ребенок, у которого не будет ни братьев, ни сестер. Он был последним в роду Монсальви. Любой ценой надо было создать для него будущее, достойное его предков, прежде всего достойное его отца. Вот почему, решительно отогнав слезы, молодая женщина со следующего утра окунулась в подготовку к отъезду ребенка и его бабушки. Как трудно было Катрин не плакать, аккуратно складывая в кожаный сундук маленькие вещички, большая часть которых вышла из-под ее заботливых рук.
– Понимаешь, мое горе эгоистично! – говорила она Саре, которая с серьезным видом помогала ей укладывать вещи. – Я знаю, что о нем будут заботиться не хуже меня, что в аббатстве с ним ничего не случится, там он будет в безопасности во время нашего отсутствия, которое, надеюсь, будет недолгим. И все-таки я очень опечалена.
Голос Катрин дрожал, и Сара, отгоняя от себя собственные тяжелые мысли, поспешила прийти на помощь молодой женщине:
– Ты думаешь, что мне не тяжело уезжать? Но ведь мы едем ради него, и коли это во благо, ничто не заставит меня отказаться от этой поездки.
И чтобы подтвердить серьезность своих намерений, Сара принялась бодро укладывать детские рубашечки в дорожный сундук.
Катрин улыбнулась. Ее старая Сара никогда не изменится! Она умела задушить свое горе и предпочитала отдать себя на растерзание, нежели признаться в нем. Обычно она выливала свое недовольство в ярость и переносила его на неодушевленные предметы. С тех пор как она узнала, что ей придется жить вдали от ее любимчика, Сара разбила две миски, блюдо, кувшин для воды, табуретку и деревянную статуэтку святого Жеро. После этих подвигов она помчалась в часовню молиться Богу и просить прощения за свое невольное богохульство.
Продолжая яростно укладывать вещи, Сара бормотала: «Вообще-то хорошо, что Фортюна отказывается ехать с нами. Он будет хорошим защитником Мишелю, и потом…» Она вдруг прикусила язык, как она умела делать каждый раз, когда ее мысль высказывалась в полный голос и была связана с Арно де Монсальви. Маленький оруженосец из Гаскони страдал не меньше, чем Катрин. Он был горячо и бесконечно предан своему хозяину, как это свойственно некоторым мужчинам. Он обожал Арно де Монсальви за смелость, бескомпромиссность в вопросах чести, воинский талант и за то, что военачальники Карла VII называли «ужасный характер де Монсальви», – любопытное сочетание вспыльчивости, твердости характера и нерушимой преданности. То, что ужасная болезнь осмелилась напасть на его божество, вначале потрясло Фортюна, потом вызвало гнев, но перешло в отчаяние, из которого он не сумел выбраться. В день, когда Арно навсегда покидал свою семью, Фортюна заперся в одной из самых больших башен, отказавшись присутствовать при этих душераздирающих проводах.
Хью Кеннеди нашел его лежащим на голой земле, заткнувшим уши, чтобы не слышать ударов колокола. Он рыдал как ребенок. Потом Фортюна ходил по крепости словно несчастный призрак и возвращался к жизни раз в неделю, по пятницам, когда отправлялся в лепрозорий Кальвие, чтобы отнести корзину с продуктами в богоугодное заведение. Фортюна упорно отказывался брать кого-нибудь с собой. Он жаждал одиночества. Даже Готье, пользовавшийся его благосклонностью, не мог добиться согласия сопровождать его. И ни разу оруженосец не дал себя уговорить сесть на лошадь, чтобы ехать в Кальвие. Он шел туда пешком, как паломник к месту поклонения. Три четверти лье
type="note" l:href="#n_2">[2]
, которые отделяли Карлат от лепрозория, он шел, согнувшись под грузом тяжелой корзины, на обратном пути на его плечах лежал не менее тяжелый груз обострившейся печали.
Катрин хотела заставить его ездить верхом, но он отказывался:
– Нет, госпожа Катрин, не возьму даже осла! Он больше не может взбираться на лошадь, которую так любил, и я, его оруженосец, не поеду верхом к моему выбитому из седла хозяину!
Достоинство и любовь, которые сквозили в его словах, потрясли Катрин. Она больше не настаивала. Со слезами на глазах она обняла и поцеловала маленького оруженосца в обе щеки.
– Ты храбрее меня, – сказала она, – я не могу идти туда. Мне кажется, я умру перед этой дверью, которая никогда не откроется для него. Я довольствуюсь тем, что издалека смотрю на дым, поднимающийся из трубы камина… Я всего-навсего женщина! – добавила она растроганно.
Но в этот вечер, когда она вызвала Фортюна, чтобы сделать последние распоряжения перед завтрашним отъездом в Монсальви, она не удержалась и сказала:
– От Монсальви до Кальвие более пяти лье, Фортюна! Я хочу, чтобы ты взял лошадь или мула. Ты будешь просто оставлять животное на некотором расстоянии от…
Название места застряло у нее в горле. Но Фортюна покачал головой:
– Я положу на дорогу два дня, госпожа Катрин, вот и все!
На этот раз она ничего не ответила. Она поняла, что этому маленькому гасконцу необходимо испытывать мучения, когда он идет к тому, чья жизнь превратилась в одно сплошное страдание.
Сквозь сжатые зубы молодая женщина прошептала скорее для себя, чем для него:
– Придет день, когда я тоже пойду туда и больше не вернусь.
* * *
Рано утром Катрин была на крепостном валу, откуда вместе с Сарой и Готье смотрела на отъезд сына и свекрови. Она видела старинную повозку с кожаным верхом и пологами, выехавшую за крепостные ворота. Ледяной ветер продувал долину, покрытую снегом, но в повозке стояли две жаровни с горячими углями, и Мишелю, расположившемуся между бабушкой и горничной, холодно не будет. Сопровождаемый вооруженным до зубов эскортом, мальчик отправлялся туда, где он будет в безопасности, но его мать не смогла сдержать слез. И поскольку никто не видел их под муслиновой вуалью, она дала им волю. На своих губах она все еще ощущала мягкую свежесть детских щек. Она целовала его, как безумная, ее сердце разрывалось от горя от этого вынужденного расставания, потом отдала в руки бабушки. Женщины молча поцеловались, но в тот момент, когда Изабелла де Монсальви садилась в повозку, она поспешно перекрестила лоб своей невестки, и черный кожаный полог закрылся за ней.
Теперь кортеж, поднимаясь по извилистой дороге, достиг первых домов деревни. Со своего наблюдательного пункта Катрин видела красные и голубые колпаки крестьян, столпившихся у церкви. Женщины выходили из своих домов, некоторые из них держали в руках пучки пряжи, уложенные в ивовые корзиночки. При проезде повозки крестьяне снимали шапки. Абсолютная тишина стояла в деревне, укутанной в белое снежное покрывало. Струйки дыма из труб медленно тянулись серыми спиралями. Над горами, где каштаны, сбросившие свои листья, торчали темными скелетами, трудолюбивое солнце пускало сквозь облако бледные лучи, которые зловеще блестели на доспехах эскорта и золотили плюмажи султанов.
Лейтенант Ян Макларен, помощник Хью Кеннеди, возглавлял отряд шотландцев, сопровождавший в Монсальви маленького сеньора и его бабушку. Они должны будут возвратиться завтра. Отъезд на север намечался на среду.
Когда роща, спускающаяся в долину, поглотила маленький отряд и на снегу осталась только глубокая колея, Катрин повернула голову. Сара, скрестив руки на груди, смотрела глазами, полными слез, в том направлении, где исчезли всадники. Катрин стала искать глазами Готье, но он смотрел в другую сторону. Повернув лицо к западу, он, казалось, прислушивался к чему-то. Его тяжелое лицо было так напряжено, что Катрин, зная о его охотничьем нюхе, немедленно забеспокоилась.
– Что случилось? Ты что-то услышал?
Он утвердительно кивнул и, не отвечая, побежал к лестнице. Катрин последовала за ним, но он уже выбежал во двор. Она видела, как он пересек двор и быстро вбежал под навес, где работал кузнец, и через минуту выскочил оттуда, сопровождаемый Кеннеди. В этот момент раздался голос человека со сторожевой башни: «Вижу вооруженный отряд!» Тотчас она побежала назад по лестнице и вслед за Сарой бросилась к Черной башне. Сообщение о приближении войска вызвало в ней страх за сына, хотя отряд приближался с противоположной стороны. Она прибежала к башне одновременно с Готье и Кеннеди, красная, задыхавшаяся от бега по лестнице. Вместе они прильнули к бойницам. Действительно, по дороге, ведущей в Орийяк, двигался многочисленный отряд. Он вырисовывался на белом снегу длинной блестящей струйкой. Несколько флагов неразличимого пока цвета и что-то красное развевалось впереди. Катрин прищурила глаза, пытаясь рассмотреть герб. Ястребиный глаз Готье увидел.
– Красноватый щит, – сказал он, – с полоской и подковы! Я где-то уже видел нечто подобное.
Катрин улыбнулась.
– Ты становишься специалистом, – заметила она.
Кирпичное лицо Кеннеди приняло зловещее выражение. Он повернулся и скомандовал:
– Опустить решетки, поднять мост! Лучники, к стенам!
В один миг крепость превратилась в разворошенный муравейник. Часть солдат с луками и алебардами бежали на стены, другие поднимали мост и опускали решетки. Со всех сторон раздавались гортанные крики, приказы, звон оружия. Замок, уснувший под снегом, быстро пробуждался. На крепостной стене разжигали костры, тащили котлы для кипящей смолы.
Катрин подошла к Кеннеди.
– Вы готовите замок к обороне? Почему? – спросила она. – Кто все-таки приближается к нам?
– Кастильская собака, Вилла-Андрадо! – коротко бросил он в ответ. И чтобы показать, с каким уважением он относился к гостю, зло сплюнул, а потом добавил:
– Прошлой ночью разведчики заметили отблески костров со стороны Орийяка. Тогда я не придал этому значения, но, по-видимому, ошибся. Это он!
Катрин отошла и прислонилась плечом к стене. Она поправила свою черную вуаль, растрепавшуюся на ветру, чтобы спрятать покрасневшее лицо, потом втянула окоченевшие руки в широкие рукава. Имя испанца пробудило столько воспоминаний! В самом деле, они с Готье уже видели красный флаг с золотым шитьем. Это было год назад на развалинах замка Вентадур, откуда Вилла-Андрадо выгнал виконтов. Арно сражался против людей кастильца. Катрин прикрыла глаза, безуспешно пытаясь сдержать подступившие слезы. Она словно вновь увидела грот в узкой долине, служивший рвом для Вентадура, который стал прибежищем для пастухов, где она и родила сына. Она ясно видела красноватый свет костра и высокий силуэт Арно, отгородившего ее от дорожных бандитов. В глазах всплыло треугольное лицо Вилла-Андрадо, стоявшего на коленях перед ней: в его глазах светилось вожделение. Он прочитал поэму, слова которой она забыла, как и самого галантного врага. Потом он прислал ей корзину с провизией, чтобы поддержать убывающие силы матери и ребенка. Она вспоминала бы его с признательностью, если бы не страшный сюрприз, уготованный ей и ее семье, – сожженный дотла и разрушенный лейтенантом Валеттой по приказу Вилла-Андрадо замок Монсальви. Бернард д'Арманьяк повесил Валетту, но от этого преступление хозяина не стало менее значительным. И теперь он приближался к Карлату, он, бывший живым воплощением несчастий, преследовавших семью Монсальви.
Открыв глаза, Катрин увидела, что брат Этьен стоял рядом. Спрятав руки в рукава, монах внимательно наблюдал за движением вражеской колонны. Ей показалось, что легкая улыбка пробежала по его губам.
– Эти люди вас забавляют? – спросила она холодно.
– Забавляют? Это слишком сильно сказано. Они меня интересуют… и удивляют. Странный человек этот кастилец! Такое впечатление, что бог наградил его даром вездесущности. Готов поклясться, что он был в Альби, где жители его вовсе не ожидали. С другой стороны, какой-то человек в Анжу уверял меня, что этот вонючий шакал…
– Разве сан позволяет вам так выражаться, брат Этьен? – спросила Катрин, делая акцент на слове «брат».
Монах покраснел, как девушка, но затем широко улыбнулся ей.
– Вы тысячу раз правы. Я хотел только сказать, что мессир де Вилла-Андрадо провел зиму в Кастилии при дворе короля Хуана. Совершенно очевидно, что в Анжу к нему не будет проявлена снисходительность… и я хочу, чтобы вы прислушались к королеве Иоланде, когда она говорит о нем. И вот он здесь. Зачем он пришел?
– Думаю, что об этом мы скоро узнаем.
Толпа вооруженных людей уже подошла к крепостным стенам. Всадник с флагом направил свою лошадь к основанию скалы, на которой был построен замок. За ним следовал другой всадник в необычном красно-золотистом костюме глашатая, изрядно потрепанном во время зимних переходов. Отряд держался поодаль. Приблизившись к частоколу, опоясывающему скалу, оба всадника подняли головы.
– Кто здесь командует? – спросил герольд, поставив огромную ногу, обутую в кожаный сапог, на парапет.
Кеннеди прокричал:
– Я, Хью Аллан Кеннеди из Кленигла, капитан короля Карла VII, защищаю этот замок, принадлежащий графу д'Арманьяку. Имеете что-нибудь против этого?
Растерявшийся герольд пробормотал что-то, прокашлялся, поднял вверх голову величавым движением и закричал:
– Я, Фермозо, боевой сподвижник мессира Родриго де Вилла-Андрадо графа де Рибальдо, сеньора де Пусинана, де Тальмонт и де…
– Достаточно! – оборвал шотландец. – Что хочет мессир Вилла-Андрадо?
Андрадо, считая, что переговоры затянулись, подъехал ближе и поставил коня между герольдом и древком воткнутого в землю флага. Под откинутым забралом шлема, украшенного двумя золотыми крыльями, венчиками и красными щитками, Катрин, укрывшаяся за каменным зубцом, видела, как блестят его острые, очень белые зубы в окружении короткой черной бороды.
– Хотел бы нанести вам визит, – любезно сообщил он, – и побеседовать.
– Со мной? – спросил Кеннеди с сомнением.
– Нет! Но не думайте, что я гнушаюсь вами, мой дорогой Кеннеди. А дело у меня к графине де Монсальви. Я знаю, что она здесь.
– Что вы хотите от нее? – спросил шотландец. – Госпожа Катрин никого не принимает.
– То, что я собираюсь ей сказать, я, с вашего разрешения, скажу ей сам. И надеюсь, она сделает исключение для человека, прибывшего издалека. Заметьте, я не уеду, не поговорив с ней.
Не показываясь, Катрин прошептала:
– Нужно узнать, что он хочет. Скажите, я приму его… но одного. Пусть он войдет, но без сопровождающих… Это даст время нашим добраться до места.
Кеннеди сделал знак, что понял, и продолжил переговоры с испанцем, тогда как Катрин вместе с Сарой и братом Этьеном ушла со стены. Она приняла решение, не колеблясь, потому что Вилла-Андрадо был человеком де Ла Тремуя, а она умела смотреть в лицо опасности. Если кастилец представляет угрозу, а она думала, что иного быть и не может, то тем более в этом надо немедленно убедиться.
* * *
Через некоторое время Родриго де Вилла-Андрадо, сопровождаемый пажом, несшим шлем, вошел в большой зал, где Катрин ожидала его. В окружении Сары и брата Этьена она сидела в кресле с высокой спинкой, приподнятом на пьедестале. Сложив красивые руки на коленях, распрямив плечи, она смотрела на вошедшего гостя. Она выглядела так величественно, что при виде этой дамы, вернее статуи в черном, испанец, застигнутый врасплох, остановился на пороге, а затем очень уверенно подошел. Улыбка победителя, с которой он появился в дверях, потухла, как гаснет свеча от порыва ветра. Бросив быстрый взгляд на Катрин, он согнулся почти до земли.
– Мадам, – сказал он певучим голосом, – соблаговолите принять благодарность за эти мгновения, которые вы милостиво дарите мне. Но я хотел бы поговорить с вами один на один.
– Мессир, вы хорошо понимаете, что я не могу пожелать вам быть гостем, прежде чем не узнаю, что привело вас сюда. Более того, мне нечего скрывать от госпожи Сары, воспитавшей меня, и брата Этьена Шарло, моего исповедника.
Монах сдержал улыбку при этом явном обмане, но не стал мешать ей, видя, что испанец рассматривает его с подозрением.
– Я знаю брата Этьена, – пробормотал Вилла-Андрадо. – Мессир де Ла Тремуй дорого бы заплатил за его старую шкуру и седую голову.
Катрин вскочила словно ужаленная. Краска гнева заливала ее лицо, и она выпалила с возмущением:
– Какая бы ни была причина вашего появления здесь, сеньор Вилла-Андрадо, знайте, что начинать визит с оскорбления тех, кого я глубоко уважаю и кто мне дорог, не сулит вам ничего хорошего. Поэтому будьте любезны, скажите нам прямо о цели вашего визита.
Несмотря на то, что кресло Катрин было приподнято на высоту двух ступенек постамента, его лицо оказалось на уровне ее лица, и глаза, запылавшие бешеным огнем, готовы были испепелить ее черную вуаль. Но он принудил себя улыбнуться.
– Это, пожалуй, плохое начало, и я прошу извинения. Тем более что я пришел с лучшими намерениями, и вы в этом убедитесь.
Катрин медленно опустилась в кресло, но не предложила гостю сесть, потому что не знала, пришел он как друг или как враг. Он сказал о добрых намерениях. Возможно, это было правдой, если вспомнить корзину с продуктами в гроте, но дымящиеся развалины Монсальви не располагали к доверию. Эта дерзкая улыбка очень напоминала волчий оскал.
– Говорите, – сказала она.
– Дорогая графиня, – начал он, преклонив колено к постаменту, – слухи о вашем несчастии дошли до меня, и сердце мое опечалилось. Такая молодая, такая красивая и обремененная ребенком, вы не можете оставаться без покровителя. Вам нужна рука, сердце…
– В этом замке у меня достаточно рук и преданных сердец, – отрезала Катрин. – Я плохо вас понимаю, говорите яснее!
Оливковое лицо кастильца порозовело. Он сжал губы, но еще раз обуздал свой гнев.
– Хорошо, я буду говорить с вами прямо, как вы того желаете. Госпожа Катрин, я прибыл сюда сказать вам следующее: милостью короля Франции Карла, которому я преданно служу…
– Хм! – кашлянул брат Этьен.
– …преданно служу, – громко говорил испанец, – также милостью моего сюзерена короля Хуана II Кастильского, я, сеньор Тальмонтский, граф де Рибальдо в Кастилии…
– Ба! – любезно прервал монах. – Король Хуан II вернул вам то, что вам принадлежало. Ваш дедушка, женившийся на сестре Бега де Виллен, уже был графом де Рибальдо, как мне кажется? Что касается владения Тальмонтом, то примите мои поздравления. Главный камергер милостив к тем, кто ему прислуживает, особенно распоряжаясь чужим добром!
С невероятным усилием Вилла-Андрадо проигнорировал это вторжение, но Катрин заметила, как надулись вены на его лбу, и подумала, что он вот-вот взорвется. Но ничего не произошло. Кастилец довольствовался двумя-тремя глубокими вздохами.
– Как бы то ни было, – продолжил он сквозь зубы, – я приехал сюда положить к вашим ногам мои титулы и именья, госпожа Катрин. Траурная вуаль не идет к такому красивому лицу. Вы – вдова, я – холостяк, богатый и могущественный… и я вас люблю. Соглашайтесь выйти за меня замуж.
Готовая к любому сюрпризу, Катрин все же опешила от такой наглости. Ее взгляд стал тревожным, а руки сжались в нервном напряжении.
– Вы меня прочите…
– Быть моей супругой! Во мне вы найдете мужа и покорного слугу, опору и защитника. У вашего сына будет отец…
Упоминание о маленьком Мишеле вызвало у нее возмущение. Как этот человек осмелился рассчитывать на отцовское место Арно, тот, который… Нет! Этого нельзя было терпеть! Дрожа от возмущения, она резким движением отбросила вуаль, под которой ей стало душно, открыв взгляду Вилла-Андрадо свое точеное, бледное лицо, на котором большие фиалковые глаза блестели, как два аметиста. Она покрепче сжала подлокотники кресла, инстинктивно ища опоры.
– Мессир, вам доставляет удовольствие называть меня вдовой. Действительно, я ношу траур, но я никогда не считала себя вдовой. Для меня мой любимый муж жив и будет жить до моего последнего вздоха, но, умри он, и вы были бы последним, да, самым последним среди тех, кто мог бы быть моим мужем.
– Скажите, пожалуйста, почему?
– С этим вопросом, мессир, обратитесь к руинам Монсальви. Я же вам все сказала. Желаю всего доброго.
Она поднялась, показывая тем самым, что аудиенция закончилась, но кастилец растянул свои розовые губы в двусмысленной улыбке.
– Кажется, мадам, вы плохо меня поняли. Я просил вашей руки, желая быть учтивым, но на самом деле вы «должны» выйти за меня замуж. Это приказ.
– Приказ? Какое уместное слово! Чей приказ?
– Вы хотите знать, от кого он исходит? От короля Карла, мадам! Его Величество сообщил через своего посланца Жоржа де Ла Тремуя, что хочет забыть ваши с мужем прегрешения перед короной при условии, что вы выйдете за меня и в будущем станете вести образ жизни, соответствующий положению супруги вельможи.
Лицо Катрин из бледного превратилось в розовое, а затем в багровое от приступа ярости. Испуганная Сара пыталась успокоить ее, положив руку на плечо. Но Катрин, обезумевшая от возмущения, не хотела никакого утешения. Неужели в Великой Книге Судьбы ей было предписано обязательно быть игрушкой в руках королевской семьи? То герцог Бургундии, то король Франции! Сжав кулаки, борясь с собой, не допуская дрожи в голосе, она ответила:
– Я редко видела таких наглых мерзавцев, как вы, мессир! Я вспоминала о корзине с провизией с чувством признательности, несмотря на ваши злодеяния. Но сегодня я горько раскаиваюсь в этом. Значит, не успокоившись на том, что довел до такого состояния моего мужа, Ла Тремуй намерен распространить свои права и на меня? Хотелось бы знать, сеньор, как это вы предполагаете сделать? Ведь вы уже об этом подумали?
– Армия, которую я привел с собой, – ответил испанец подчеркнуто вежливо, – может ясно показать, какое значение я придаю вашей персоне. Под Карлатом стоят две тысячи человек, мадам… и, если вы будете противиться, я устрою осаду вашей берлоги до тех пор, пока вы не попросите о пощаде.
– Это будет длиться долго…
– Я располагаю временем… Не думаю, что ваших запасов провизии хватит надолго. Вы весьма скоро сдадитесь, мадам, чтобы не видеть вашего сына умирающим от голода.
Катрин едва сдержала вздох облегчения: он не знал об отъезде Мишеля, и чем дольше он не будет знать, тем лучше. Она постаралась скрыть свою радость.
– Замок хорошо укреплен, а защитники у меня храбрые. Вы теряете время, мессир!
– А из-за вас глупо погибнут люди. Не лучше ли принять мое предложение? Подумайте. Ради ваших глаз я уклонился от очень заманчивого предложения – от руки мадам Маргариты, дочери монсеньора герцога Бургундского…
– Побочной дочери! – прошипел брат Этьен.
– Кровь принца никуда не денешь, она остается! С другой стороны, ваш управитель шотландец, а шотландцы бедны, жадны и мелочны… Они больше всего любят деньги…
Ему не пришлось закончить. Занятые диспутом, они не заметили, как Кеннеди и Готье вошли в зал. Андрадо оборвал свою речь, увидев шотландца. Покрасневший Кеннеди схватил Андрадо за воротник, напрягся, приподнял его и потащил рычащего, изрыгающего ругательства испанца к двери.
– А еще шотландцы любят больше, чем золото, господин трус, свою честь! Иди, скажи об этом твоему хозяину, – пробасил он грозно.
Готье, недовольный тем, что ему досталась мелкая дичь, схватил под мышки пажа и понес вслед за вспыльчивым шотландцем. Когда оба исчезли в дверях, брат Этьен повернулся к Катрин, трясущейся от смеха, и сказал:
– Вот, мадам, вас и лишили необходимости отвечать. Что скажете?
Она ничего не ответила и посмотрела на него, смущенная тем, что впервые за долгое время ей хотелось смеяться. Перед глазами по-прежнему стоял Вилла-Андрадо, дрыгающий ногами в руках Кеннеди, как красный длинноногий паук.



загрузка...

Следующая страница

Ваши комментарии
к роману На перекрестке больших дорог - Бенцони Жюльетта



Пройти через столько преград и потеряв начать все сначала)) прекрасный роман..
На перекрестке больших дорог - Бенцони ЖюльеттаМилена
23.06.2014, 19.08








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100