Читать онлайн Мера любви, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Троицын день в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Мера любви - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.21 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Мера любви - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Мера любви - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Мера любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Троицын день

К счастью для Готье, он не сильно ударился и избежал удара о лодку. Собрав все силы, он вплавь добрался до Катрин. Беранже с легкостью, присущей его возрасту, в мгновение ока спустился с лестницы, и они втроем вытащили Катрин из воды. Она была без сознания.
– А я уже не надеялся вытащить ее, – прошептал Сен-Реми. – Если бы вы не додумались привязать Катрин, мы бы не нашли ее в такой темноте. Что произошло?
– Я не знаю. Она была в панике и не слышала никаких увещеваний. Было бы лучше, если бы я спустил ее на спине, но наверху было мало места для подобного упражнения.
– Главное, что она и вы здесь! Теперь бежим! Нам повезло, что этой ночью в городе так шумно и никто ничего не слышал…
Сен-Реми и Готье взялись за весла, а Беранже устроился на корме, положив голову Катрин себе на колени. Лодка быстро заскользила по темной воде и скрылась в тени моста, когда по нему с грохотом прошла разъяренная толпа. Головорезы, распевающие песенку о молодой невесте, ожидающей возлюбленного, вместо знамени несли палку с нанизанной на нее окровавленной головой.
Сен-Реми брезгливо поморщился.
– Я не узнал несчастного, но ясно, что эти демоны решили отнести его голову супруге или невесте. Город, объятый страхом, – страшный город!
Воцарилось относительное спокойствие, и гребцы принялись работать веслами изо всех сил, так как Катрин, очнувшись, стала стонать и метаться.
– Если она будет кричать, закройте ей рот рукой, – посоветовал Сен-Реми. – Не следует привлекать внимание. Никто, кроме настоятеля, не должен знать, что с нами женщина.
Наконец они приблизились к монастырю. Его громадные очертания выросли вдруг на берегу канала. Сен-Реми уверенно направил лодку в черную арку. Беглецы увидели широкий туннель, посередине которого находилась освещенная лестница, последние ступени которой уходили под воду.
Когда лодка стукнулась о камни, мужчина, стоявший высоко на лестнице и освещающий ступени, облегченно вздохнул и спустился.
– Ну вот и вы! Я так боялся, что вы задержитесь и прибудете, когда прозвонят к заутрене. Я хочу сам проводить гостей в приготовленные комнаты, пока в монастыре все еще спят. Скоро монастырь проснется.
Прекрасный крест, украшенный золотом и сапфирами, блестевший на скромной черной монашеской рясе, говорил о том, что это был настоятель августинцев. Высокий, худой, с лицом, изможденным постом и молитвами, отец Сиприан де Ренваль был не из тех светских аббатов, которые используют монастыри лишь для сбора дани. Его темно-зеленые глаза блестели мистическим огнем, а голос был одним из тех, которые ведут за собой толпу и подчиняют людей.
– Вот и мы! – произнес Сен-Реми. – Но не обошлось без происшествий. Госпожа де Монсальви упала с крыши в воду. Нам удалось ее вытащить, но она потеряла сознание и, кажется, страдает. Если не хочешь, чтобы твои монахи про нее прознали, ее надо поместить в укромное место. Ей необходим уход, так как я боюсь…
Он не закончил. Руки Готье, поднявшего Катрин, чтобы вынести ее из лодки, окрасились кровью. Малейшее движение причиняло ей боль, и она, извиваясь, протяжно застонала, чуть не выскользнув из рук юноши.
– Боже мой! Она ранена? – прошептал аббат.
– Нет, не ранена, – ответил Готье, – возможно, у нее преждевременные роды.
Аббат задрожал:
– Преждевременные… вы в этом уверены?
– Думаю, что да… Кровь и эти схватки говорят сами за себя. Причиной послужил сильный удар о воду. Куда мне ее перенести?
Он начал было подниматься по ступенькам, но настоятель остановил его.
– Эта дама не может здесь оставаться, – тихо, но твердо сказал он. – Можно спрятать здоровую, способную контролировать свои действия женщину. Графиня же страдает и будет кричать. Монастырь не так велик, и ее все услышат.
Сен-Реми и юноши с тревогой посмотрели друг на друга.
– Что же нам делать? – простонал Сен-Реми. – Мы не можем ни оставить ее в лодке, ни отвезти обратно. Ты прекрасно знаешь, что это было бы равносильно смертному приговору.
– Я знаю, знаю, но не из-за собственной черствости я не могу принять ее, она здесь не будет в безопасности.
Сердце Готье наполнилось яростью. Пережитый страх и усталость сделали свое дело, он потерял самообладание:
– Что прикажете делать, сир настоятель? Может быть, бросить ее снова в воду, чтобы она утонула? Это было бы так просто: в Брюгге не осталось бы заложника, и разом бы отпали все заботы. Так вот, я, Готье де Шазей, говорю вам, что вы приютите ее, пусть даже в погребе, но я должен сейчас же ей помочь. Если мы промедлим еще немного, она истечет кровью и умрет.
Твердой рукой монах сжал руку юноши, который вместе с Беранже держал Катрин на руках.
– Успокойтесь и положите ее в лодку, иначе вы ее уроните. Я, кажется, кое-что придумал. Монастырь бегинок. Это единственная женская обитель, где несчастная найдет приют и необходимый уход. Бегинки прекрасно умеют выхаживать.
– Ты думаешь, они среди ночи откроют нам дверь, да еще когда в городе бунт, а мы скорее похожи на бродяг, чем на честных людей? В большинстве своем это благородные дамы или девицы из богатых семей. Учитывая происходящее, они должны крепко закрыть ворота. Им самим грозит опасность, если чернь ополчится на правящие сословия.
– Чернь, как ты говоришь, их любит и уважает, так как они ей часто помогают. Что же касается ворот, они откроются, если я поеду с вами. Но надо действовать быстро, я должен вернуться к заутрене. Эти юноши вернутся сюда, поскольку бегинки их, разумеется, не примут.
– Мы не хотим оставлять госпожу в чужих руках, – возразил Беранже, выпятив грудь, словно петушок.
– Ей помогут, и она будет жить. Если вы на это не согласитесь – она умрет. Выбирайте, но делайте это быстрее.
Вместо ответа Готье снова уселся в лодку, поместив в нее Катрин и положив ее голову себе на колени. Аббат прикрепил факел к железному крюку и следом за Сен-Реми и Беранже сел в лодку. Через минуту ялик снова заскользил по спокойной воде в южном направлении. Дорога была недолгой, к великому облегчению Готье, который пытался заглушить непрекращающиеся стоны Катрин. Этот монастырь бегинок, основанный два века назад графиней Жанной Константинопольской, представлял собой огромный участок, обнесенный высокими стенами. Лодка остановилась под мостом у главных ворот. Настоятель августинцев вышел один и ударил в небольшой колокол. Он отсутствовал недолго и вернулся в сопровождении двух женщин в черных платьях с носилками в руках.
Стонавшую, страдающую от беспрерывных схваток Катрин уложили на носилки. Когда Готье и Беранже вздумали взяться за ручки носилок, одна из женщин остановила их.
– Мы сами позаботимся о ней, – спокойно сказала она. – Мы будем сообщать вам о ее здоровье.
– Бог отплатит вам за вашу доброту, сестра Беатриче, – сказал отец Сиприан, – и сделает так, чтобы вы не пожалели о ней.
– Мы бедны и зарабатываем на хлеб тяжелым трудом. Кто может желать нам зла? Ни один из недругов этой несчастной женщины, даже если он и узнает о ее местонахождении, не посмеет проникнуть к нам с нечистыми намерениями. Я вам желаю доброй ночи, братья мои.
Катрин ничего не слышала и не видела с тех пор, как ее вытащили из воды. Вернувшееся было сознание снова угасло в потоке страдания, полностью овладевшего ее телом. От падения болел каждый мускул, и от начавшихся родов тело ее корчилось, словно на раскаленной решетке. Ее разорванное чрево превратилось в одну сплошную острую боль. Ее перенесли, раздели, смыли кровь, уложили в кровать. Но это нисколько не облегчило ее страданий. Боль была такой жестокой, что палач со своим топором, появись он вдруг, показался бы ей ангелом-спасителем.
В глубинах ее истерзанного сознания свербила единственная мысль: она умерла, но из-за совершенного ею святотатства была приговорена к вечным мучениям. Ей ведь не зря привиделся бородатый демон с огненными глазами, спрятанными под черными густыми бровями, – он погрозил ей кулаком. Она изо всех сил пыталась оттолкнуть его и помешать умножить ее страдания. Но руки ее вдруг сделались неподвижными и суровый голос произнес:
– Это просто необходимо. Она должна это выпить, иначе никогда не освободится от бремени и может через час умереть.
Демоны, теперь их было трое, подошли ближе. Один сжал ее руки, другой зажал нос и третий хотел запихать ей что-то в горло, чтобы прекратить душераздирающие крики.
Катрин почувствовала, как теплая горьковатая жидкость полилась ей в рот и пропитала все ее внутренности. И уже не было ничего, кроме огромной черной волны, которая унесла ее в глубины небытия…
Рай изгнал ад, свет победил мрак, и Катрин вместе с лучом солнца вернулась к жизни. Вокруг нее все было белое: кровать, простыня, огромный балдахин, сквозь который пробивался радостный свет, разбудивший ее.
Катрин почувствовала себя посреди прозрачной скорлупы невесомого облака и почувствовала необычайную легкость. Еще вчера ее тело было подобно тяжелому носу корабля, обвитого тиной, сегодня же, порвав все путы, он устремился в открытое море.
За балдахином послышался шорох. Испытывающая блаженство Катрин приготовилась увидеть ангела.
Появилась маленькая старушка в черном платье и белом фартуке. Голова ее была покрыта белоснежным фаем
type="note" l:href="#n_1">[1]
бегинок. Она изучающе посмотрела на Катрин и, заметив, что у больной широко раскрыты глаза, радостно улыбнулась.
– Да будет благословенна святая Елизавета! – вздохнула она. – Вы проснулись! Как вы себя чувствуете?
Катрин без труда улыбнулась ей в ответ.
– Спасибо, намного лучше. Но что я здесь делаю?
– Вы не знаете, где находитесь?
Повернув голову к окошку, Катрин заметила вереницу белоснежных домов, расположенных вдоль огромной поляны, сплошь усаженной деревьями и несметным количеством весенних цветов. В свежей траве виднелись нарциссы, фиалки…
– Это монастырь бегинок, не так ли? А вы одна из…
Старушка присела в реверансе:
– Позвольте представиться, сестра Урсула. Вы нас так напугали.
– Но как я сюда попала?
Сестра Урсула подошла к небольшому столику, на котором были расставлены горшочки, медная ступка и флаконы. Она достала что-то из горшочка, положила это в ступку и принялась растирать.
– Вас приняла настоятельница, она вам и расскажет. Я не могу себе позволить.
Она быстро превратила содержимое ступки в порошок, бросила три щепотки в стаканчик, добавила что-то из флакона, все взболтала и протянула Катрин.
– Вы спасены, но теперь надо набираться сил, вы ведь потеряли много крови. Выпейте это. Потом я вам принесу молока и меда. К сожалению, из-за случившегося вы лишились ребенка, – грустно добавила она, заметив, что Катрин ощупывает живот и бока.
Больная выпила приготовленное лекарство, упала на подушки и разрыдалась. Сокрушенно качая головой, добрая Урсула на цыпочках вышла из комнаты. Убежденная в том, что молодая женщина оплакивает потерю ребенка, она и не подозревала, что та, напротив, плачет от облегчения. Но сказать такое этим святым созданиям было невозможно, они бы в ужасе сразу же выгнали ее из дома.
Сестра Беатриче, пришедшая к Катрин, обрадовалась, увидев свою подопечную сидящей в кровати с большой кружкой бульона. Прервав обрушившийся на нее поток благодарности, она улыбнулась:
– Приняв вас, мы лишь исполнили свой долг – над вашей жизнью нависла угроза. К сожалению, по нашим правилам было невозможно принять также ваших слуг, но будьте уверены, что при каждой возможности мы сообщали им о вашем здоровье.
– Где они сейчас?
– Разумеется, в монастыре августинцев.
Настоятельница коротко рассказала о том, что ей было известно об ужасной ночи.
– У нас как раз пустовали два домика: в одном из них мы вас и разместили на время выздоровления. Я надеюсь, что вам здесь будет хорошо, а потом…
Катрин задрожала:
– Потом? У меня не останется причин обременять вас с той минуты, когда я встану на ноги. Я хочу вернуться домой.
– В вашем состоянии это совершенно невозможно. К счастью, наш монастырь находится в стороне от городского шума. Толпа благодарна нам за творимое нами добро, поэтому мы не опасаемся ее безрассудства. Воспользовавшись неразберихой, городские руководители с семьями бежали из города, ища защиты у герцога Филиппа. Остались лишь Луи ван де Валь и его сын, чтобы поддерживать хоть какой-то порядок. Это было нелегко. Чтобы прекратить массовое бегство, пришлось закрыть городские ворота и поставить усиленную охрану: из города невозможно выехать без пропуска, подписанного бургомистром и двумя представителями цехов. Теперь вы понимаете, что выехать из города невозможно и для вас лучше всего оставаться здесь. Ваш побег наделал много шума. Весь город перерыли, чтобы найти вас, не заглянули только к нам. Ваши бывшие стражники в бешенстве, они думают, что вы отправились к герцогу. Они боятся, что вы раздуете огонь мести, и за это ненавидят вас. Выйти отсюда равносильно самоубийству. Это касается и ваших слуг, они сейчас скрываются у отца Сиприана. Доверьтесь мне и оставайтесь здесь до полного выздоровления.
– А чем я буду заниматься днем?
Сестра Беатриче рукой указала на маленькую, сверкающую чистотой комнату, скамеечку для молитвы и прялку.
– То, чем мы все занимаемся: молиться и работать. Рядом со спальней есть небольшая комната. Каждая из нас убирает свой дом, сестра Урсула и сестра Берта дадут вам все необходимое, а потом, чтобы заработать себе на хлеб, мы прядем шерсть. Вы умеете прясть?
– Сестра Беатриче, я выросла в простой семье, и мне не чужда никакая женская работа. Я уже давно не пряла, но думаю – это не забывается…
– Конечно. К сожалению, у нас сейчас очень мало шерсти, и, если Англия не возобновит торговлю с фламандскими городами, у нас ее совсем не будет. Теперь мы осваиваем новое ремесло: кружево на коклюшках.
– Кружево? Это редкое искусство. У меня были кружева из Италии, Пюи-ан-Веле и Малина.
– Это так, но одна из наших сестер, вдова богатого венецианского купца, нашла у нас пристанище. Она нас и обучает. Если захотите, она и вас научит. А сейчас вам надо прежде всего поправиться. Я буду рассказывать вам об обстановке в городе, а из монастыря августинцев вам наверняка будут присылать послания.
С этими словами настоятельница вышла, оставив Катрин наедине со своими мыслями о грядущих днях. На этот раз молодая женщина безропотно подчинилась судьбе. Избавившись от бремени стыда и тревог, которое давило на нее последние месяцы, она оставила свою прежнюю спешку, надеясь, что ворота Брюгге закрылись не на долгие годы. В монастыре бегинок она сможет восстановить силы. Часто в самые суровые периоды жизни она мечтала ненадолго укрыться за святыми стенами монастыря, чтобы попытаться в тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шепотом молитв, прислушаться к своему внутреннему голосу и обрести чистую душу прежних лет, когда любовь мужчин, опасности жизни и грохот сражений были для нее лишь пустым звуком. Иногда даже ей в голову приходила мысль, что ее сестра Луаза, вверившись Богу, совершила не такой уж плохой выбор.
Катрин понимала, что временное уединение и покой вылечат ее истерзанное тело и изболевшееся сердце. Ей необходимо было набраться сил, чтобы снова броситься в сражение – сражение с Арно.
Со времени приезда во Францию она изо всех сил старалась не думать и гнать воспоминания о Мишеле и Изабелле, чтобы ее душу не захлестнула волна отчаяния. Перед ней встала страшная проблема, и она целиком отдалась ее разрешению. Теперь все само собой решилось, и Катрин могла впустить в свой маленький домик образ веселого светловолосого маленького мальчика и блеск властных черных глаз малышки Изабеллы, которую она уже целый нескончаемый год не держала на руках. Теперь она стала настоящей маленькой девочкой и, может быть, не узнает ее. Было так приятно на закате дня вспоминать ее детский гнев и тихое бормотание Мишеля, повторяющего урок.
Господи! Каким счастливым будет день, когда она сможет прижать их к своему сердцу!
– Больше никогда, – клялась она себе, – я не уеду из Монсальви! Отныне, что бы ни произошло между мной и моим супругом, я никогда не покину родной очаг и моих детей.
Через три дня она уже была на ногах и начала жить как все бегинки. Сестра Урсула принесла ей немного шерсти для пряжи, а дама Берта пришла с маленькой голубой подушечкой, нитками, булавками и маленькими коклюшками обучать ее азам искусства плетения кружев. Из записок Сен-Реми и Готье она узнавала о событиях за монастырскими стенами. Филипп Добрый с непонятным безразличием встретил посланников Брюгге. Высший долг прежде всего требовал его присутствия в Голландии, где надо было погасить следы правления, оставленные Жаклин де Бавьер, самой романтической и взбалмошной из принцесс. Господа из Брюгге позволили ему с небольшим отрядом проехать через их драгоценный город, чтобы выиграть время.
«Что бы то ни было, – писал Сен-Реми, – герцог скоро будет в городе. Будьте готовы присоединиться к нам в монашеском платье в ночь перед его приездом. Как только мы окажемся рядом с ним, нам будет нечего опасаться, и вы будете свободны. Вы и представить себе не можете, с какой радостью я воссоединюсь со своим шелковым рыцарским плащом и нагрудником из золотого руна, придающего мне статность.
Ваш конюх и паж безнадежно скучают. Их представили в монастыре под видом чужеземных братьев-странников. Один как будто из Нормандии, другой – из Прованса, а я по-прежнему паломник, которого вы видели. Нам это стоит долгого простаивания в часовне. Настоятель говорит нам, что у нас появилась прекрасная возможность помолиться о спасении наших душ, но я боюсь, как бы мы не стали от этого неверующими. Монсеньору герцогу следовало бы поторопиться! До скорого! Простите эту долгую болтовню, но это приятное времяпрепровождение – поговорить немного с красивой женщиной, и я восполняю неутоленную жажду, нежно целуя ваши пальчики».
Это письмо, полученное в начале месяца, способствовало выздоровлению Катрин, так как оно принесло надежду на скорое освобождение. Присутствие Филиппа в Брюгге было бы для нее лучшим способом скрыться. В этот вечер, засыпая в кровати под белым балдахином, она нежно убаюкивала себя надеждой на скорое возвращение в Монсальви. То, что еще недавно казалось несбыточным, стало реальностью. Конечно, ей придется при встрече кое-что объяснить герцогу Филиппу, но после всего, что она пережила, бурное объяснение со вспыльчивым герцогом не могло ее испугать…
Вечером в среду, двадцать первого мая, в Троицын день, сестра Беатриче вошла в дом Катрин со свертком в руках.
– Вы покинете монастырь этой ночью. Это известие только что пришло из монастыря августинцев.
– Разве герцог уже приезжает?
– Он находится в пяти лье отсюда, в Руле. Завтра, пока его армия будет обходить город, он войдет в него с сеньорами из ближайшего окружения и небольшим эскортом.
– Через какие ворота он войдет?
– Через ворота де ля Бувери, расположенные совсем рядом. Я сама приду за вами и отведу на место, откуда вас привезли, – под мост у больших ворот. Там вас будут ждать ваши друзья, чтобы отвезти к августинцам. Когда соберется плотная толпа, вы сможете, ничем не рискуя, смешаться с ней и присоединиться к монсеньору. Вы не можете средь бела дня поехать прямо отсюда.
– Я понимаю… и я бесконечно вам благодарна за все, что вы для меня сделали, но как я могу доказать вам свою признательность?
– Завтра, когда вы встретитесь с герцогом Филиппом, – сказала сестра Беатриче, – постарайтесь забыть причиненное вам здесь зло и попросите пощады и прощения для этого безрассудного города, который, как и раньше, будет ему принадлежать, если он проявит немного снисходительности. Суровое наказание способно превратить возмущение в ненависть, а слова прощения могут вызвать слезы раскаяния.
– Сестра Беатриче, я все это знаю. И будьте уверены, что у меня никогда не возникало другой мысли. Когда-то я так любила этот город! И сейчас я не оставлю его в беде. Поверьте, я сделаю все, что будет в моих силах!
Не произнеся ни слова, настоятельница обняла Катрин и вышла, возможно, чтобы скрыть свое волнение. На пороге она остановилась, чтобы пожелать ей отдыха, и сказала, что вернется за час до рассвета.
Этой ночью Катрин не смогла сомкнуть глаз. Что-то неотступно беспокоило ее. Может, это было решение Филиппа войти в город с небольшой свитой, да еще испрошенное им на это «разрешение». Это так было на него не похоже! Надо быть безумцами, чтобы забыть о гордости великого герцога Запада, о его хитром и мстительном характере. Действительно ли он собирается отправить четыре тысячи пикардийцев и бургундских рыцарей в обход Брюгге, в то время как сам с горсткой приближенных проедет по городу, дымящемуся от крови? Конечно, бургундский принц был дипломатом и одним из самых ловких и образованных правителей, но случаи, когда дипломатия торжествовала над мстительностью, были редки: король Франции в течение долгих суровых лет узнал это на собственном примере.
Когда настоятельница вошла, Катрин уже была готова, одета в монашеское платье и стояла у приоткрытой двери. Было еще темно. Сестра Беатриче молча взяла Катрин за руку, и они стали пробираться по территории монастыря. После полуночи поднялся сильный ветер. Он раскачивал верхушки деревьев. Их скрип заглушал шаги.
– С Богом, дочь моя, – прошептала сестра Беатриче, обнимая Катрин, и скрылась за воротами, прежде чем Катрин успела произнести слова прощания.
Из-под моста выросли тени, и Катрин внезапно очутилась в плену трех пар мужских рук.
– Я не солгу, госпожа Катрин, месяц, который мы провели без вас, был самым долгим в моей жизни, – вздохнув, заявил Готье.
В пятницу Троицына дня было ветрено, как в ноябре. Обрывки серых облаков мчались по предгрозовому небу, над шпилями церквей и громадной дозорной башней. Катрин, покидая монастырь с тремя спутниками, решила, что то, что произойдет сегодня, не имеет ничего общего с обычными пышными наездами принца.
Конечно, речь шла лишь о недолгой остановке в Брюгге. Было решено принять принца в городской ратуше, чтобы вручить ему подарки и устроить в его честь небольшой банкет. Но никто в городе не ожидал встретить улыбку на высокомерном лице Филиппа. Все терялись в догадках, что он скажет…
Огромная толпа заполонила улицы, и четверо путников без труда смешались с ней. Но, как в день своего приезда, Катрин поразило безмолвие толпы. Слышна была лишь приглушенная речь, видны были наглые или озабоченные лица.
К трем стало известно, что герцог прибыл в деревню Сен-Мишель. Нотабли с эскортом направились к воротам Бивери. Катрин увидела, как мимо в праздничной шляпе прошел бледный и осунувшийся Луи ван де Валь. За ним шли его сын и несколько предводителей цеховых организаций со своими эмблемами и знаменами. Впереди шли его деверь Винсент де Шотлер, городской капитан и несколько вооруженных солдат.
Мнимые монахи последовали было за кортежем, но остановились сразу за воротами. Нотабли стали переходить через мост. Уже можно было различить бургундское знамя и первых солдат личной охраны герцога.
Высокий величественный всадник выехал вперед навстречу бургомистру и сопровождающим его гражданам города. Катрин сразу же узнала Филиппа. Он был весь закован в броню. Конюший держал в руках его каску, украшенную золотом. На матовой стали оружия ослепительно сияло Золотое Руно. Герцог остановил закованного в железо коня и, подбоченясь, стал дожидаться кортежа из Брюгге. Рядом с ним стоял его паж Хюгенэн дю Бле. Кортеж ван де Валя уже вплотную приблизился к герцогу, когда из толпы, наблюдавшей за происходящим с высоты городских стен, раздался крик:
– Пикардийцы! Нас предали!
Ван де Валь, услышав крики, повернулся к согражданам, сделав успокаивающий жест рукой, но вдруг заметил приближение вооруженного войска. Оно уверенно двигалось к воротам Бивери.
– Я бы удивился, если бы монсеньор позволил безнаказанно насмехаться над собой, – прошептал Сен-Реми. Он, вытянув шею, наблюдал за происходящим за воротами. – Посмотрите! Во главе колонны атакующих Дампьер и сир де Рошфор! Это решительные воины.
– Нас раздавят, – прошептала Катрин. – Мы не можем здесь оставаться.
Вместо ответа Готье взял ее за руку и помог подняться на несколько ступенек.
– Нам не следует отходить далеко, если мы хотим как можно скорее присоединиться к герцогу, – сказал он.
Послышались крики ярости и ужаса. Они едва успели пригнуться к лестнице, как толпа ринулась к воротам, направляясь обратно в город. Пикардийские лучники были уже совсем рядом. Они приближались шаг за шагом и стояли так близко друг от друга, что походили на железную стену.
Кто-то крикнул:
– Закрывайте ворота! Не дайте им войти!
Несколько мужчин принялись закрывать ворота и поднимать огромный мост, но было уже слишком поздно. Пикардийцы подошли совсем близко и начали сражение, чтобы проложить себе путь. Народ, стоявший у ворот, стал разбегаться, чтобы избежать их стрел.
Некоторые упали. Катрин в ужасе увидела, как женщина покатилась под копыта коня сира де Дампьера, и тот спокойно прошел по ней.
Герцог продвигался вперед, окруженный нотаблями, умоляющими его отозвать солдат и сдержать данные обещания. Слышно было, как он крикнул:
– Я не расстанусь со своим войском. Ваш город предал меня, и я больше не верю ему.
Затем, когда копыта его коня застучали по дощатому подъемному мосту, Катрин увидела, как он выхватил шпагу и, указывая на знамена с эмблемами цехов, воскликнул:
– Вот Голландия, которую я хочу подчинить!
Ему в ответ раздались возгласы рыцарей и лучников.
В тот момент, когда он проходил под сводами ворот, ему навстречу из церкви Спасителя вышла процессия священнослужителей. Двойная вереница в белых стихарях окружала балдахин, под которым епископ в золотом облачении укрыл дароносицу из драгоценных камней – святое причастие. Епископ поприветствовал принца и поднял дароносицу. Филиппу пришлось сойти с коня и преклонить колено перед Богом.
– Не нападайте на этот добрый град, монсеньор, – попросил епископ. – Он и так несчастен и страдает от того, что прогневил вас. Вы же обещали…
– Я ничего не обещал! – гневно воскликнул Филипп. – Я попросил позволить мне пройти через этот проклятый мятежный город, а если некоторые из моих солдат сопровождают меня, это не значит, что я привел сюда целую армию.
– Верните пикардийцев, сеньор герцог. Они уже бегут к рынку, решив, что прокладывают вам путь.
Герцог поручил одному сеньору из своего окружения, сиру де Лиштервельде, следовать за пикардийцами, чтобы выяснить, нет ли на рынке скопления народа.
– Я же не нищий, чтобы бродить под страхом кинжала по мрачным улицам! Я сказал, что покажу вам, кто я есть. Сир епископ, возвращайтесь-ка в свою церковь, а мне позвольте исполнять долг принца.
Он в окружении нескольких синьоров ждал посреди улицы, пока процессия выровняется.
Вдруг Сен-Реми схватил Катрин за руку.
– Пошли! Это удачный момент!
Он бросился вперед, увлекая за собой женщину и двух юношей. Оказавшись перед принцем, он сдернул накладную бороду и черный капюшон. Поклонившись, он сказал:
– Монсеньор, я выполнил поручение и теперь рад сообщить вам о своей удаче. – Он одним движением отбросил капюшон Катрин.
– Посмотрите сами, монсеньор!
Мрачное лицо Филиппа Бургундского осветилось улыбкой.
– Сир Золотое Руно, вот и вы наконец! По правде говоря, я уже начал опасаться, что потерял своего короля оружия. И вы, графиня… Как я рад видеть вас живой.
Катрин поклонилась, герцог нагнулся, чтобы поднять ее, и, пристально глядя ей в глаза, сказал:
– Моя дорогая, как только мы с этим покончим, вам придется многое мне объяснить.
Вспомнив об обещании, данном сестре Беатриче, она взмолилась, скрестив на груди руки:
– Монсеньор, будьте милосердны! Немного нужно для того, чтобы Брюгге снова стал одним из самых верных ваших городов.
Нетерпеливым жестом он прервал ее.
– Больше ни слова об этом! Я здесь для того, чтобы спасти вас, и мне бы не пришлось этого делать, если бы вы не попали в это осиное гнездо. А теперь оставайтесь здесь и ждите меня с вашими людьми и Сен-Реми. Я дам вам знать, как только завоюю город.
Сен-Реми молча увлек Катрин к страже у ворот, но она стала сопротивляться, желая любой ценой видеть происходящее. Герцог со своими людьми двинулся вперед, и еще громче зазвучали умоляющие голоса нотаблей. Но, ни слова не говоря, он продолжал продвижение с холодной усмешкой на устах.
– Мне это не нравится! – пробормотал Сен-Реми. – Он слишком самоуверен и не соблаговолил взять побольше людей. Четырнадцать или пятнадцать сотен пикардийцев не смогут подчинить город со стотысячным населением. Надеюсь, что остальная армия следует сзади.
И действительно, на дороге появилась новая стальная волна. Медленно приближалась вереница разноцветных флажков. Вдруг перед глазами мнимых монахов все смешалось. Многочисленная толпа с криками об отмщении спустилась с насыпи. Прежде чем лучники поняли происходящее, двадцать пар рук схватились за лебедку отпускной решетки, и она с шумом захлопнулась.
– Господи Боже мой! – вздохнула Катрин. – Герцог теперь отрезан от остальной армии.
– Надо его предупредить! – сказал Готье. – Мессир Золотое Руно, идите вы, он вас послушает. А мы с Беранже будем охранять госпожу Катрин.
В это время Беранже, последовавший за герцогом, вернулся бегом, увидел опущенную решетку и поспешил к своим товарищам.
– Кто закрыл ворота?
Готье рукой указал на мужчин и женщин, вооруженных дубинками, топорами, просто палками, которые с перекошенными от ярости лицами занимали оборону у ворот.
– Надо сейчас же открыть их! Герцог возвращается! Боже мой, это ужасно! Нас всех уничтожат!
Он рассказал о том, что только что видел. Сир де Лиштервельде, посланный герцогом в разведку на рынок и никого там не обнаруживший, возвращался со своими людьми. Желая предупредить своего господина, он крикнул:
– Город наш, он сдался на милость монсеньора!
Вдруг неизвестно откуда раздался вопль:
– Не рано ли праздновать победу? Знаешь ли ты, сколько людей может укрыться в рыночных закоулках?
И сразу отовсюду полезли мужчины, женщины, старики и даже дети с палками, ножами, топорами, а некоторые даже с луками в руках. Они стекались на рыночную площадь со всех улочек и домов. Филипп понял, что ему не избежать сражения, и отдал лучникам приказ стрелять. Град стрел обрушился на толпу. Так случилось, что пострадали женщины и старики. С крыши упал ребенок, из окна выпала девушка…
Сам герцог, выхватив шпагу, пронзил горожанина, повисшего на шее его коня.
– Он отступает. Сейчас весь город обрушится на нас. Слышите?
Порывы ветра доносили громогласный звон набата.
– Надо открыть решетку, – крикнул Сен-Реми. – Монсеньора растерзают. А у нас даже нет оружия.
– Как же, – вздохнул Готье. – А ваше монашеское платье? Попробуйте обратиться к ним с речью.
Сен-Реми бросился к тем, кто охранял ворота, размахивая деревянным крестом, висевшим у него на шее.
– Братья мои! Не гневите Бога, удерживая вашего господина. Братья мои…
В ответ раздались улюлюканье и смех. Но он продолжал, уверенный в том, что его не тронут.
– Твой герцог, – крикнул кто-то, – мы живо отправим его к Всевышнему. Посмотри-ка, вон он бежит!
Действительно, группа сеньоров и солдат, окружающих герцога, хлынула назад к воротам, не прекращая сражаться. Через мгновение герцог окажется у решетки. Сен-Реми прыгнул на одного из тех, кого он только что пытался вразумить, вырвал у него топор и принялся размахивать им. Наблюдавший за ним Готье схватил молоток и пришел ему на выручку. Прижавшись к стене, Катрин в ужасе смотрела на струящуюся кровь и убитых горожан. Беранже бесстрашно прикрывал ее своим телом, решив умереть за свою хозяйку, как полагается настоящему пажу.
Образовалась настоящая свалка. Вдруг какой-то мужчина бросился навстречу обезумевшей толпе.
– Я вас умоляю! Подумайте о том, что вы делаете! Вас накажет Бог, а месть Бургундии сотрет наш город с лица земли!
Это был ван де Валь. В разорванной в клочья одежде, с окровавленной щекой, он пытался избежать самого страшного – убийства Филиппа. Но никто не хотел его слушать.
Сен-Реми и Готье удалось размотать цепь.
Готье попытался поднять огромную железную решетку.
– Они закрыли цепь на замок, – крикнул он, – и лебедка не двигается.
– Надо сбить замок.
– Поторопитесь! – крикнул Сен-Реми, по-прежнему орудующий топором. – Нас сейчас разорвут на куски.
Герцог с горсткой уцелевших приближенных прижались к решетке, пытаясь отразить натиск огромной ревущей толпы. А за воротами бургундские солдаты стреляли в разместившихся на городских стенах горожан.
Вдруг рядом с Готье оказался бургомистр. Он притащил за собой рабочего, вооруженного огромными щипцами.
– Разбей замок! – приказал он.
Мужчина, явно испуганный, колебался:
– Если я послушаюсь, меня уничтожат!
– В противном случае ты умрешь сейчас же! – прошипел Сен-Реми, приставив к его горлу кинжал, который он взял у убитого солдата.
Рабочий повиновался. С помощью Готье и Беранже ему удалось сбить замок. Сразу же под торжествующие вопли пикардийцев поднялась решетка.
Они бросились на выручку герцогу и его людям. Пикардийцы двинулись было дальше, но окрик принца остановил их.
– Назад! Надо смириться, мы не можем сражаться со стотысячной толпой безумцев.
Он схватил Катрин, поднял ее и посадил сзади на коня. Войско расступилось, и, пришпорив коня, он выехал из города по подъемному мосту.
Но, немного отъехав, он остановил коня, обернулся и дал волю своему гневу:
– Проклятый город, ты во второй раз вынуждаешь меня спасаться бегством. На этот раз я тебя не прощу! Когда я вернусь, а это случится скоро, ты не дождешься от меня пощады!
type="note" l:href="#n_2">[2]
Обезумев от ярости, он быстро поскакал по направлению к Розлеру, унося с собой Катрин. Она судорожно рыдала, обняв его за плечи. За их спиной слышались торжествующие крики жителей Брюгге.
По приезде в замок де Розлер герцог бросился в свою комнату, увлекая за собой Катрин. Он запретил кому-либо беспокоить его, что бы ни произошло.
Он метался по комнате, заложив руки за спину, сгорая от стыда и бешенства. Продрогшая, Катрин подошла к зажженному камину, спокойно выслушивая его ругательства. Она никогда не видела его таким и на минуту испугалась, не сошел ли он с ума.
Когда, подойдя к огню, он опустился на скамью, она робко начала:
– Монсеньор! Вы пережили страшный день! Ваше сердце и гордость кровоточат! Но вы не должны поддаваться отчаянию. Вы великий принц…
Он подскочил словно ужаленный:
– Великий принц, изгнанный из своих владений лавочниками и развратниками! Великий принц, оставивший своих людей на милость мятежников! Знаешь ли ты, чего стоил мне этот день? По меньшей мере двести пленных, погибших – без числа, среди которых один из моих лучших капитанов. Знаешь ли ты, что Жан Виллье де л'Иль Адан пал у часовни Сен-Жюльен от руки кузнеца? Л'Иль Адан, рыцарь Золотого Руна, убит бродягой! А ты говоришь, что я великий принц. Если бы я действительно им был, я бы собрал огромную армию и завтра же напал на этот проклятый город, разорив его, потопив в крови, стерев с лица земли! Но нужны месяцы, чтобы собрать армию для одной осады! Эти негодяи знают. Этот город насмехается надо мной, над великим герцогом Запада!
Он внезапно замолчал и разразился рыданиями. Катрин никогда не видела мужчину, который бы так плакал, даже его, легкого на слезы. Он мог плакать по заказу и возвел слезы в дипломатическое оружие. Но на этот раз это был не спектакль. Слезы, прерываемые резкими всхлипами, лились ручьем. Напуганная подобным проявлением чувств, Катрин отошла к окну и выглянула на улицу. За окном стояла глухая ночь и шел затяжной дождь. Молодая женщина решила, что надо дать Филиппу выплакаться, так как слезы снимают горечь с души. Если бы только она могла уйти, чтобы пощадить гордость поверженного принца. Он может не простить ей, что она стала свидетелем его отчаяния.
Постепенно рыдания стали реже и стихли. Лишь потрескивание огня нарушало установившуюся тишину. Раздался охрипший голос Филиппа:
– Где ты? Иди ко мне.
Она нехотя покинула свое убежище.
– Я здесь, монсеньор.
– Я думал, что ты покинула меня! Подойди ближе, ближе…
Он поднялся сам, подбежал к ней и обнял ее, спрятав на ее груди мокрое от слез лицо.
– Я хочу забыться, Катрин, ты должна мне помочь…
Он жадно целовал ее шею, щеки, лицо, не замечая, что она оставалась бесчувственной и холодной к его ласкам.
– Что я могу сделать?
Вопрос, заданный мягким спокойным голосом, был для него словно ушат холодной воды. Филипп выпустил ее из рук.
– Что ты можешь сделать? Помочь мне забыться, а ты прекрасно это умеешь. Дай мне твое тело, мы будем заниматься любовью до полного изнеможения. Сними это рубище и распусти волосы. Мне нужен блеск твоей плоти, ее нежность и тепло.
Его пальцы принялись лихорадочно развязывать ее черную рясу, веревку на поясе. Он взбесился, увидев под рясой еще одно платье.
– Помоги-ка мне!
– Нет! Если вы хотите взять меня, возьмите, но не рассчитывайте на мою помощь!
Он отступил, словно от пощечины. Она увидела, как от нового приступа гнева на его висках вспухли вены.
– Ты не хочешь принадлежать мне? Ты, моя возлюбленная, отказываешь мне?
– Я больше не ваша возлюбленная. Вспомните, Филипп. В Лилле я вам сказала, что это прощание.
– Тогда не нужно было оставаться на моих землях, тебе следовало вернуться домой, как ты об этом объявила. Я думал, что ты уже далеко, и вдруг узнаю, что ты в Брюгге, да еще беременна… от меня. И в довершение ко всему тебя там держат в заложницах, как обменную монету за их проклятые привилегии, которые я им никогда не верну. От кого ты была беременна?
Это было так на него похоже – задать вопрос в столь драматичные минуты.
– Вы считаете, что это так важно?
– Для меня – да. Может быть, отдаваясь мне в королевскую ночь, ты надеялась приписать мне чье-то отцовство?
Пожав плечами, она дерзко ответила:
– Монсеньор, для принца, самого образованного в христианском мире, вы говорите глупости! Я думала, что вы меня знаете лучше. Если вы так хотите знать, меня изнасиловали пьяные разбойники в вашем милом городе Дижоне. Я хотела вырвать этот стыд из своего тела. Мне рассказали о некой флорентийке, и я отправилась в Брюгге на ее поиски. Мне пришлось проехать через Лилль, я увидела вас… и захотела узнать, может ли старая любовь вылечить мое тело и душу. Филипп, вы были моим первым любовником, и женщине не дано узнать лучшего любовника, чем вы. Той ночью вы, сами того не зная, возродили меня к жизни. Упрекать меня в этом было бы жестоко.
Он подошел к Катрин, пытаясь снова обнять ее:
– Почему же сейчас ты отказываешь мне? Посмотри на эту кровать, покрытую мехами, на эту комнату, вспомни, как мы были счастливы с тобой в Лилле, вспомни о нашей радости, наших ласках. Я столько хочу дать тебе, а ты принесешь мне забвение и успокоение.
– Успокоение? Забвение чего? Того, что вы сегодня совершили?
– Что я сделал? Мне кажется, я тебя спас.
– Да, в придачу вы меня еще и спасли! Но на самом деле меня спасли не вы, а Сен-Реми, настоятель августинцев, сестра Беатриче – настоятельница монастыря бегинок, выходившая меня. Я могу сказать, что сделали вы: пренебрегая данным вами словом, ваши воины ворвались в открывшийся перед вами город, вы приказали стрелять по толпе. Под вашими стрелами погибли женщины и дети. Вы пробудили в людях отчаяние, худшее из безумств, и чуть не смешали свою кровь с кровью ваших жертв. Меня спасли не вы, а мои друзья, открывшие для вас решетку и выпустившие нас!
– Ты меня упрекаешь? Меня, принца, над которым они глумились и насмехались месяцы напролет?
– Да, несмотря на все их многочисленные великие прегрешения! Я справедлива. Я считаю вас неправым, потому что вы сильный, великолепный и намного умнее их. Сам разум должен был подсказать вам способ подчинить Брюгге без кровопролития и этого смертельно опасного обмана. Когда дети плохо воспитаны, в этом обвиняют не их, а их родителей, за спиной которых знания и опыт. Конечно, надо уметь карать, но милосердие, монсеньор, такое прекрасное слово! Правда, оно присуще лишь Богу!
Воцарившееся молчание, казалось, раздавит его. Герцог отвернулся от Катрин и потемневшими глазами смотрел на языки пламени в камине. Катрин увидела, как из них по бледным, осунувшимся от усталости и горя щекам медленно потекли слезы.
– Простите меня, – мягко сказала она, – но надо, чтобы кто-то сказал вам это. Вы знаете, я никогда не могла лгать и скрывать свои чувства.
Филипп встряхнул плечами, словно сбрасывая тяжелое бремя, и с болью в голосе сказал:
– Ты меня больше не любишь.
– Вы тоже, монсеньор, несмотря на эти комнаты и эти невероятные портреты. Ваша любовь – от гордыни, от плоти, а не от сердца. Видите ли, когда действительно любят, можно всем пожертвовать для любимого человека, отдать все без остатка, не сожалея об этом. Когда-то, может быть, вы любили меня так, но сейчас все иначе. А теперь позвольте мне удалиться. Я хотела бы узнать, прибыли ли сюда, как я надеюсь, мой конюх и паж. Мы немного отдохнем перед предстоящей дорогой.
– Вы уже хотите уезжать?
– Да, так будет лучше. Не следует, чтобы видели нас вместе, да и дорога в мои горы длинная.
Он тяжело вздохнул:
– Хорошо, уезжайте, ведь ничто не сможет удержать вас! Я позабочусь, чтобы ваше путешествие было не слишком трудным.
Катрин подошла к нему и встала на колени:
– Прощайте, монсеньор.
Он сделал нетерпеливый жест:
– Почему прощайте! Между Францией и Бургундией царит мир. Почему я должен быть приговорен к вечной разлуке с вами? Что бы ни думали, я буду бесконечно счастлив снова увидеть вас.
– Как будет угодно Богу…
Она поцеловала безвольно опущенную руку принца, поднялась и, не оборачиваясь, вышла из комнаты, не желая слышать горькие вздохи за своей спиной.
Следовало навсегда перевернуть эту страницу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Мера любви - Бенцони Жюльетта



Прочла все семь томов не могла оторваться.Очень красивая сказка о любви и женской преданости
Мера любви - Бенцони ЖюльеттаНадежда
19.11.2012, 14.02





История о любви, но красивой ее не назовешь. О более жестокой любви не читала, но хоть конец хороший, я бы так быстро не смогла бы простить, если вообще простила бы.
Мера любви - Бенцони ЖюльеттаМилена
30.06.2014, 16.53








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100