Читать онлайн Марианна в огненном венке Книга 1, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ГЛАВА II. ВЕЛИКИЙ ГНЕВ АРКАДИУСА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.1 (Голосов: 77)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Марианна в огненном венке Книга 1

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА II. ВЕЛИКИЙ ГНЕВ АРКАДИУСА

Дождь! Он начался сразу после слишком мягкого Рождества и с тех пор больше не переставал — мелкий, назойливый, заволакивающий все вокруг. На другом берегу Босфора, азиатском, рыбачья деревня Кандили представлялась расплывчатой массой, над которой возвышался обязательный минарет величиной с карандаш. В этом жидком тумане яркие цвета лодок — розовых, желтых, зеленых — и белая окраска домов сливались в непроглядную серость, от которой не отличались даже черные кудели кипарисов. Босфор выглядел мрачно… Под пронзительными криками мечущихся птиц великая морская река заливала тоской бесконечные дни.
Марианна проводила их почти все время в тандуре, чьи окна с золочеными решетками выходили на серую воду. Это была небольшая комната круглой формы, полностью обставленная диванами, чьи ножки сходились к центру. А сам центр занимала четырехугольная изразцовая печка, покрытая куском шерсти с разноцветной вышивкой, краями которого сидевшие на диванах укрывали ноги, защищаясь таким образом от сырости и холода.
Дворец Хюмайунабад, построенный в прошлом веке Ибрагимом-пашой и ставший жилищем Турхан-бея по милости Махмуда II, насчитывал много таких уютных комнат, но если Марианна выбрала именно эту, то только потому, что выступавшие окна выходили прямо на Босфор и позволяли ей наблюдать за приходящими и уходящими судами, которые ежедневно заполняли его.
Это был вид гораздо более бодрящий, чем сады под дождем, великолепные, конечно, но выглядевшие за высокой защитной оградой почти так же мрачно, как и крепость Румели-Гиссар, чьи зубчатые стены и три круглые башни громоздились над водой, чтобы охранять пролив огнем своих пушек, и были такие массивные и высокие, что оставались видимыми, даже когда ледяные туманы с близкого Черного моря заволакивали этот стык двух миров…
За исключением небольших прогулок в саду, когда короткий перерыв в дожде позволял это, молодая женщина часами оставалась здесь, несмотря на укоры Жоливаля, умолявшего ее хоть немного делать упражнения, и такие же просьбы персидского врача, которого князь приставил к ее персоне взамен доктора Мериона. Ее беременность приближалась к своему сроку. Она чувствовала себя неповоротливой, усталой и не смела даже смотреть в зеркало на свою фигуру, чье изменение отныне невозможно было скрыть, и лицо, на котором, казалось, остались одни громадные глаза.
Но вид моря стал для Марианны таким же необходимым, как наркотик, и ей удавалось оторваться от него только с большим трудом. Ночи, заставлявшие ее непрерывно вставать, были бесконечными, несмотря на успокаивающее, которое прописал обеспокоенный ее возрастающей нервозностью врач.
Опустив руки на вышивку, которая никогда не будет закончена, или на книгу, которую она не читала, она пребывала тут между выстрелами, возвещавшими начало и конец дня. Запертая в этой застекленной клетке, напоминавшей кормовую каюту, наблюдая за скользившими под дворцом судами и небольшой пристанью, чьи мраморные сходы исчезали в мутной воде, она выглядывала знакомую фигуру, которая все не появлялась.
Год 1811 — й мирно завершился, уступив место новому, первый месяц которого уже миновал. И тем не менее Язон еще не приехал. И каждый новый день подтачивал надежду Марианны увидеть его вообще. Если бы не присутствие «Волшебницы», она была бы уверена, что он окончательно отказался от нее, Марианны, и его любовь умерла навсегда. Бриг, по-прежнему стоявший на якоре под флагом Турхаи-бея у лестницы Фанара, оставался единственной надеждой, за которую она изо всех сил цеплялась. Он не мог потерять интерес к кораблю, столь любимому, даже если женщина, чье изображение этот корабль носил, стала для него ничем.
Ослабевшая, болезненная, с прочно засевшим в сердце отчаянием, Марианна упрекала себя в том, что она называла трусостью. Прежняя Марианна, та, из Селтона, ударом шпаги поразившая в свадебную ночь своего супруга, чтобы отомстить за поруганную честь, просто отвернулась от человека, который так грубо оскорбил ее.
С тех пор, казалось, протекли столетия… И у зябнувшей, подавленной женщины, забившейся в подушки, как больная кошка, осталось сил, только чтобы смаковать единственное желание, которое еще поддерживало ее: снова увидеть его!
От капитана корабля, совершавшего регулярные рейсы в Монемвазию, чтобы пополнять в кладовых Турханбея запасы мальвазии, удалось узнать, что в первых числах декабря американец покинул Морэ и направился в Афины. Но с тех пор никто не мог сказать, что с ним сталось. Похоже, он улетучился, подобно дыму в небе древней столицы разума.
Сто раз заставляла Марианна Жоливаля повторять слова, сказанные рыбаками посланцу Турхан-бея, которому тот, кстати, поручил привезти Язона, если он выразит желание: иностранец прочитал письмо, переданное ему вместе с золотом, когда он полностью выздоровел. Затем, без лишних слов опустив его в карман, он ограничился тем, что стал подыскивать судно до Афин. Горячо поблагодарив добровольных сиделок, он заставил их принять половину врученного ему золота и утром, на рассвете, отправился на небольшой шхуне, совершавшей каботажные рейсы до Пирея. Когда прибыл капитан Турхан-бея, после отъезда Язона прошло уже две недели.
Что он искал в Афинах? Следы человека, который обманул его, одурманил, обокрал и бросил в море после того, как лишил всего, что было ему дорого в мире: любви, корабля и иллюзий… вернее сказать, возможности добраться до Константинополя. Если только, получив отвращение к Европе и европейцам, он попросту не отыщет корабль, который отвезет его к Гибралтару и необъятности Атлантики…
И по мере того, как проходило время, Марианна все больше склонялась к этой последней гипотезе: она никогда не увидит Язона в этом мире… но, быть может, Бог окажет ей милость и возьмет ее жизнь вместо жизни ребенка, который скоро появится…Каждый вечер в одно и то же время, когда первые огни загорались на азиатском берегу, князь Коррадо приходил с новостями, появляясь у входа в павильон, предназначенный для молодой женщины и отстоявший от его собственного на всю длину сада. Дворец Хюмайунабад, верный забавному турецкому стилю XVIII века, представлял собой удивительную смесь остроконечных крыш, орнаментов, гирлянд и астрагалов, украшенных трилистником и арабесками, киосков, нависающих над водой или цветниками, словно гигантские клетки с золочеными решетками, бассейнов и павильонов, служивших местом купания и других ритуалов повседневной жизни.
Церемониал был всегда один и тот же. Как бы слегка подчеркивая свое желание избежать всякой близости со своей необычной супругой, князь приходил вместе с Аркадиусом, которого он извлекал из библиотеки, где виконт проводил все дни, окруженный густыми клубами табачного дыма, между греческими писателями и изучением персидского языка. Дверь павильона Перед ними открывал Гракх, который с достоинством испытанного метрдотеля провожал их до салона, где донна Лавиния незаметно присматривала за будущей матерью, передавал их экономке и возвращался на свой пост в вестибюле, где ему ничего не оставалось делать, как играть в бильбоке, зевать и охранять дверь.
Юный кучер покинул французское посольство в ту же ночь, что и Жоливаль, и с такими же предосторожностями. Предупрежденный Жоливалем, который по возможности сжато объяснил ему чудо метаморфозы Калеба в Турхан-бея, Гракх проявил невероятную выдержку, не задав ни единого вопроса и даже ничуть не удивившись.
И хотя после его переезда во дворец в Бебеке он отчаянно скучал, ни за что в мире он не оставил бы дверь, которую вызвался охранять из боязни козней сэра Кэннинга.
Он никогда не испытывал теплых чувств к англичанам. Достойный сын Революции, Гракх — Ганнибал Пьош ненавидел всех подряд, кого в его детстве называли исчадиями «Питта и Кобургов». Он с большим неодобрением относился к знакомству его хозяйки с племянницей вышеупомянутого Питта. Кроме того, он считал сэра Кэннинга порождением сатаны, а его слуг — адскими поварятами, и известие, что все эти люди осмелились угрожать его дорогой княгине, повергло его в ужас.
Поэтому он и стал у расписной кедровой двери на пост, который доверил ему суровый начальник янычар из охраны сокровищ султана. И каждый вечер он с трудом сдерживался, чтобы не подвергнуть — как следовало по правилам — обыску князя и Жоливаля, так он боялся, что Кэннинг проскользнет под личиной одного из них и обманом захватит свою жертву.
В свою очередь, донна Лавиния провожала обоих мужчин до тандура, затем возвращалась к своим делам, готовая ответить на первый зов молодой женщины, которая часто, кстати, просила ее побыть с ней. Присутствие экономки могла выдержать даже такая израненная душа, как у Марианны. Ибо донна Лавиния умела молчать как никто…
При встрече обе женщины обошлись без лишних слов.
Они обнялись, как обнимаются мать и дочь после долгой разлуки, и донна Лавиния приступила к исполнению своих обязанностей так непринужденно, словно они никогда не расставались. Затем она окружила ее заботами, требуемыми ее положением, не делая, однако, ни малейшего намека на ожидаемого ребенка, и особенно никогда не показывала удовлетворения, которое любая другая не могла бы скрыть.
Она слишком хорошо знала, чего стоил княгине Сант'Анна столь желанный князем наследник…
Она также была единственной, кому разрешалось входить к Марианне. Она готовила ванну, помогала одеваться, причесываться, приносила еду и ночью спала в соседней комнате, дверь в которую оставалась открытой.
В своем душевном расстройстве Марианна была чувствительна к этой молчаливой заботливости. Она как ребенок позволяла ухаживать за собой, но по мере того, как ее час приближался, она звала Лавинию все чаще и чаще, как бы желая убедиться, что в трудный момент она будет на месте.
Что касается князя, его визиты были скопированы с одного образца. Он входил, справлялся о состоянии молодой женщины, осторожно пытался развеять ее меланхолию, рассказывая о новостях жизни османской столицы.
Иногда он приносил ей подарок. Часто это была книга, цветы, какая-нибудь редкая или забавная вещица, драгоценность, но никогда духи, ибо, с тех пор как она вошла в свой третий триместр, Марианна почувствовала к ним отвращение, и сам Жоливаль, выходя из своей прокуренной комнаты, полностью сменял одежду, чтобы не принести запаха гелиотропа, приводившего ее в ужас.
Через четверть часа Коррадо вставал, прощался с молодой женщиной, желал ей доброй ночи и уходил, оставляя с ней Жоливаля. Его высокая фигура исчезала за зеленой бархатной портьерой, которую поднимала донна Лавиния, и Марианна до следующего дня уже не слышала его голос.
— Он напоминает мне духа Аладдина, — однажды поделилась она с Жоливалем, когда у нее было менее мрачное настроение. — У меня всегда такое ощущение, что стоит мне потереть какую — нибудь лампу и он возникнет передо мной в виде затвердевшего дыма.
— Это меня не удивляет. Бесспорно, князь человек поразительный, — заявил виконт, — и я имею в виду не только его внешность. Он — человек большого ума, высокой культуры и образованности, в известной мере даже артист…
Но он не закончил свой панегирик. Марианна отвернулась, вновь погрузившись в свою меланхолию. И добряк Жоливаль не мог удержаться, чтобы мысленно не послать Язона Бофора ко всем чертям, ибо сейчас он готов был дорого заплатить, чтобы выкорчевать из ослабленного духа молодой женщины ростки болезни.
Тоска о красавце корсаре методично съедала ее, и беспомощный перед этим горем Жоливаль ничем не мог ее утешить. Где то благословенное время, когда — как оказалось — поверхностно влюбленная в Наполеона Марианна радостно учиняла любые сумасбродства, никогда не натыкаясь на своем пути на такие ядовитые шипы, как теперь?
Он не осмеливался спросить о чувствах, которые внушал ей Коррадо. Сам он, чем больше познавал, не без труда, кстати, неповторимую индивидуальность князя, эту загадочную душу, замкнутую в себе и так хорошо защищенную, что она казалась запертой навсегда, тем больше ощущал привязанность к нему. Он начинал глубоко сожалеть о жестокой шутке, сыгранной судьбой, которая сделала такое исключительное существо парией среди его европейских братьев.
По правде говоря, Марианна сама не способна была объяснить, что она испытывала перед лицом человека, чье имя она носила. Он одновременно восхищал и раздражал ее, как слишком безукоризненное произведение искусства, а с другой стороны, невольная симпатия, которую она испытывала к рабу Калебу, претерпела некоторые изменения, когда она распространилась на князя Сант'Анна.
Не потому, что она перестала сострадать этой жертве несправедливой судьбы, но это сострадание немного стушевалось перед тем чувством, что она ощущала к самой себе. И быть может, она испытывала бы искреннюю и, глубокую радость при посещениях человека его достоинств, если бы он не вынудил ее согласиться с последствиями перенесенных испытаний. Ибо по мере того, как проходили дни, она все больше обвиняла его в своей слабости, недомоганиях, в исчезновении ее красоты.
— Я похожа на изголодавшуюся кошку, которая проглотила мяч, — сокрушалась она, когда случайно бросала взгляд в зеркало. — Я стала такой безобразной, что самый влюбленный мужчина придет в уныние…
В тот вечер Марианна была в еще худшем настроении, чем обычно. Тоска и усталость слишком ясно читались на ее лице с резко выступавшими скулами. Ее исхудавшие руки почти не отличались от белизны просторного шерстяного платья, и встревоженный Жоливаль невольно спрашивал себя, как она вынесет предстоящее…
По словам донны Лавинии, она ела очень мало, скорее из-за уговоров, чем по желанию. Ненасытный голод исчез три месяца назад, и теперь молодая женщина совершенно не думала о том, во что превратится ее фигура после родов.
Совершив пятнадцатиминутный ритуал, князь встал, чтобы попрощаться. Он склонился над протянутой рукой Марианны, когда вбежала донна Лавиния и сказала ему что-то на ухо. Он вздрогнул и нахмурил брови.
— Где они? — спросил он только.
— У главного входа.
— Я иду туда…
Его обычная флегма внезапно исчезла. Едва извинившись, он бегом покинул комнату, сопровождаемый недоуменным взглядом Жоливаля. Такое поведение было настолько необычным, что возбудило любопытство Марианны.
— Плохая новость? — спросила она.
Лавиния заколебалась. Ей следовало сказать, что новость касается одного Коррадо, но она не смогла устоять перед слабым голосом и печальным взглядом ее молодой хозяйки. Она решила ответить так уклончиво, как возможно.
— И да и нет. Пытались украсть один из кораблей в порту, но вор пойман, и его привели сюда.
По необъяснимой причине сердце Марианны забилось быстрее. Оно послало ток крови к щекам, которые на мгновение обрели естественный цвет.
— Украсть один из кораблей? — машинально повторила она. — А какой?
Донна Лавиния не успела ответить. Закрывавшая тандур длинная бархатная портьера уже поднялась под рукой князя. Светлые глаза поочередно прошлись по обращенным к нему лицам и остановились на Марианне.
— Сударыня, — сказал он, заметно стараясь усмирить волнение, — только что пытались украсть ваш корабль. Мои люди схватили вора и доставили сюда вместе с его сообщниками. Хотите увидеть его?
— Увидеть его? Но почему я? Почему вы сами не займетесь им? — спросила Марианна с внезапным волнением.
— Я уже видел его в руках моих моряков и не собираюсь говорить с ним. Но я настаиваю на том, что это вы… вы одна должны встретиться с ним. Мое присутствие только осложнит дело, так что я оставляю вас.
Сейчас он будет здесь…
Теперь Марианна поняла, почему сердце ее забилось быстрее, почему испытала она такое внезапное волнение. Теперь уж она знала, кто вор. И словно чудом она почувствовала, как жажда жизни снова возвращается в ее ослабевшее тело. Она вновь стала самой собой, а не вместилищем чужой жизни, которая ее истощала…
Однако в охватившей ее радости появилась уже своеобразная трещина. Человек, который сейчас войдет, был схвачен, когда пытался похитить бриг. А если бы это ему удалось? Маловероятно, чтобы он спрятал его в какой-нибудь бухте и вернулся в Константинополь на поиски той, которая так ждала его… Корабль таких размеров легко не спрячешь! Более чем вероятно, он устремился бы в открытое море, чтобы избежать преследования, и Марианна со страхом подумала, что для моряка его корабль может стоить дороже, чем любовь женщины. И из — за этого страха она старалась заглушить в себе коварный голос, пытавшийся замутить наступавшие чудесные мгновения.
Инстинктивно чувствуя потребность в опоре, она протянула руки к Жоливалю, который сел рядом с ней на диван и взял их в свои. Они были ледяными, и молодая женщина дрожала всем телом, но в обращенных к Коррадо глазах сияли звезды.
— Благодарю вас, — сказала она тихо. — Благодарю… от всего сердца!
Она хотела протянуть ему руку, но он, похоже, не видел ее. С внезапно замкнувшимся лицом он поклонился и исчез. Но Марианна была слишком счастлива, чтобы задаваться вопросом, о чем он мог подумать именно в эту минуту. С бессознательным эгоизмом любящих людей она думала только о том, кто должен войти.
Взглянув на Аркадиуса полными опасения глазами, она сказала:
— Мне нужно зеркало. Безусловно, я выгляжу ужасно… безобразной до испуга.
— Безобразной? Нет! Вы из тех, кому никогда не удается стать безобразной, однако насчет испуга… то не без этого! Могу биться об заклад, что сейчас вы жалеете, что не слушались дядюшки Аркадиуса и не ели немного больше. В любом случае не так уж плохо, что вы предстанете перед ним в таком прискорбном виде. А теперь постарайтесь сохранить спокойствие, друг мой.
Хотите, чтобы я ушел?
— Нет! Нет! Никоим образом! Вспомните, какими были наши Взаимоотношения, когда мы расстались. Кто может знать, не изменило ли это долгое выздоровление его отношение ко мне? Может быть, я буду нуждаться в помощи. Так что не покидайте меня, друг мой, умоляю вас… Впрочем, уже поздно.
Действительно, из соседнего салона послышался скрип половиц под быстрыми шагами. Повелительный голос, ничуть не ослабевший, как думала Марианна, чередовался с более тихим донны Лавинии. Затем портьера снова поднялась. Появилась экономка в черном платье и тотчас склонилась в реверансе.
— Если ваше светлейшее сиятельство разрешит…
Господин Язон Бофор!
Он вошел вслед за ней, и маленькая уютная комната сразу показалась тесной. Он показался таким большим, что Марианна спросила себя, не вырос ли он еще за время их разлуки. Но он почти не изменился. То же загорелое волевое лицо, те же растрепанные черные волосы. Ни время, ни болезнь, ни горе, похоже, не были властны над Язоном Бофором: он вернулся из-за порога смерти таким же, словно с ним ничего не произошло.
И взволнованная Марианна, сразу забыв обо всем, что ей пришлось из-за него вынести, равно как и о возникших подозрениях, смотрела на него, как Мария Магдалина должна была смотреть на воскресшего Христа: глазами, сверкающими слезами и внутренним огнем.
К сожалению, новоприбывший не обладал безмятежностью его божественного образца. Пораженный, он замер на пороге, весь в порыве гнева, бросившем его в эту внезапно открывшуюся ему уютную комнату. Ему сказали, что там он найдет «владелицу» его любимого брига, и он приготовился высказать этой воровке все, что накипело у него на сердце, но появившиеся перед ним два лица повергли его в такое изумление, что он никак не мог прийти в себя. И поскольку горло Марианны отказалось ей служить, Жоливаль решил прервать молчание. Осторожно отпустив потеплевшие руки молодой женщины, он встал и подошел к корсару.
— Входите же, Бофор! Я не знаю точно, желанный ли вы гость, но могу точно сказать, что вас ждали.
В тоне виконта не было ни тени радушия. Очень чопорный, он еще не забыл последствия — хотя Жоливаль был самый незлопамятный человек в мире — пребывания в оковах на «Волшебнице» вместе с бедным Гракхом, а особенно перенесенные Марианной страдания. Аркадиус не мог заставить себя простить это. Если бы он не знал, до какой степени его юная подруга любит этого человека, если бы он не видел ее на протяжении всех этих недель чахнувшей от ожидания, он испытал бы истинное наслаждение, вышвырнув Язона за дверь, тем более что ко всему добавилась еще попытка воровства.
Его прием вполне соответствовал состоянию его духа.
Сознательно или нет, он стремился к столкновению.
Но гнев Язона испарился, едва за ним опустилась портьера. С трудом оторвав взгляд от Марианны, на которую он смотрел, как на призрак, он обратил его к Жоливалю, вытянувшемуся во весь свой небольшой рост.
— Господин Жоливаль, — выговорил он наконец. — Но что вы здесь делаете? Я считал вас мертвым.
— Что ж, откровенней не скажешь! — проворчал виконт. — Не знаю, кто мог подать вам такую мысль. Если бы вы считали меня проданным работорговцами на хлопковые плантации, еще куда ни шло… но похоронить меня заживо… Если это вас интересует, я чувствую себя чудесно.
По губам Бофора скользнула улыбка.
— Простите меня, мне не следовало это говорить.
Но то, что произошло со мной, настолько невероятно!
Попытайтесь понять: я приезжаю сюда, узнаю свой корабль, хочу вновь овладеть своим добром с помощью горстки нанятых в порту людей, вдруг банда громил бросается на меня, ведет к владелице, и я оказываюсь лицом к лицу с вами.
Словно притягиваемый магнитом, он повернулся к Марианне, чье лицо белело над грудой шелковых подушек всех оттенков зеленого. Огибая печку, он направился к дивану. Молодая женщина со страхом смотрела на него. Что он сейчас сделает? Он улыбался с радостью, которая казалась искренней, но его действия настолько непредсказуемы! Забыл ли он все, что произошло на его корабле, или же обстоятельства их последней, столь драматичной встречи еще хранятся в его памяти и он готовится встать на дыбы?
Последний раз это было на палубе «Волшебницы».
С высоты ее полуюта Язон наблюдал, как истязали Калеба за попытку убить доктора Лейтона, и «Марианна, вне себя от гнева, вмешалась. Она вновь увидела потерявшего сознание мнимого эфиопа, привязанного к грот-мачте, трагически обвисшего всей тяжестью на вывернутых запястьях. Она вновь услышала пренебрежительные слова Язона:
» Что делает здесь эта женщина? Пусть ее отведут к себе!«
Они противостояли друг другу перед всем экипажем. Она излила свое презрение и ярость прямо в лицо человеку с почти безумным взглядом, человеку, который тогда был — теперь она знает — во власти губительного наркотика. Но какие воспоминания оставил этот наркотик в его памяти?
Очевидно, никаких, ибо в прикованном к ее лицу взгляде Язона она снова увидела прежний огонь, который уже никогда не надеялась увидеть. Волна счастья залила ее: неужели трагические воспоминания о пережитом на широте Киферы могли растаять как сон? Если в памяти Язона не осталось и следа о том, с какой радостью Марианна очистит и свою память.
Язон подошел ближе, опустился на одно колено и протянул свою большую руку, словно в знак примирения.
— Марианна! — сказал он тихо. — Я знал, что ты в этом городе, что я смогу найти тебя, но я не предполагал, что это произойдет так скоро. Мне кажется, что это сон. Как это могло случиться?
Она поднялась среди подушек и потянулась к нему всем своим существом, слишком счастливая, чтобы рассчитывать движения.
— Я скажу тебе все! Главное, что ты здесь! Наконец-то! И это чудесно! Сядь рядом со мной… здесь… поближе!
С живостью, на которую она не была способна на протяжении недель, Марианна отбросила покрывало и раздвинула подушки, чтобы дать ему место рядом с собой, совершенно не думая о своем состоянии. Изменения в ее теле стали более чем заметными, но она поняла это слишком поздно, увидев, как Язон побледнел, резко встал и попятился.
— Итак, — сказал он с горечью, — значит, хоть это мне не приснилось? Это не было кошмаром, вызванным адскими пилюлями Лейтона. Ты беременна…
Взгляд Марианны потух. Тогда Жоливаль, понимая, что сейчас все может рухнуть, что молодая женщина обречена на новые мучения, взорвался:
— Ах нет! Только не начинайте снова. Ваши истории, ваши великие чувства и ваша неуступчивая гордость, я уже сыт ими по горло, Бофор! Вы только вошли и сразу становитесь в позу обвинителя. Вы без предупреждения сваливаетесь нам на голову, да к тому же и в довольно щекотливом положении человека, пытавшегося присвоить себе то, что ему не принадлежит больше…
— Где вы откопали, что мой корабль больше не принадлежит мне? — с вызовом оборвал его Язон.
— В морском кодексе! Ваш корабль, мой дорогой, был захвачен турками, препровожден сюда, как добыча, каковой он является, и владельцем его стал некий Ахмет, и именно потому, что это он его захватил. Ее величество султанша-валиде, кузина Марианны, выкупила вашу посудину, отдала в ремонт, так как после пребывания в руках Лейтона в нем была большая необходимость, и подарила Марианне. Другими словами, после того как вы позволили вашему проклятому врачу обокрасть Марианну и попытаться убить ее при ужасных обстоятельствах, вы теперь являетесь, чтобы обчистить ее полностью, и в довершение всего приходите в возмущение, потому что находите ее в положении, которое вас не устраивает? Ах нет, мой дорогой, так дело не пойдет!
Язон пожал плечами.
— Я не понял ничего из того, что вы сказали! Лейтон поступил со мной, как бандит, но я не знал, что он сделал с вами…
— Ах, вы не знали? Вы не знали, что в ночь после экзекуции Калеба, в то время как вы храпели в своей каюте, одурманенный ромом и наркотиками, он бросил это несчастное дитя в шлюпке, связанной, в одной ночной рубашке, после того как украл все, чем она владела, и приказал половине экипажа изнасиловать бедную Агату? Если бы шлюпку с умиравшей от голода и жажды Марианной не встретил рыбак с Санторина, сейчас мы могли бы только хранить о ней вечную память. Ее еле вернули к жизни. Но вы к этому непричастны, насколько я знаю?.. Итак, я прошу вас, окажите милость немного укротить порывы вашей чувствительной души. Да, она беременна. Она даже близка к разрешению от бремени, но то, что вы отказались выслушать на вашем проклятом корабле, клянусь, вы выслушаете теперь от альфы до рШеги, или я попрошу Турхан-бея, чтобы его люди связали вас.
— Аркадиус! — взмолилась Марианна, испуганная видом своего друга в состоянии такой ярости. — Прошу вас, успокойтесь…
— Успокоиться? Не раньше, чем выложу всю правду этому упрямому ослу. Так что слушайте меня внимательно, Язон Бофор: вы выйдете отсюда, только когда узнаете правду, всю правду о драме, которую пережила Марианна и которую ваша тупость только усугубила. Вам лучше сесть, потому что это будет продолжаться долго…
Густо покраснев, со сжатыми кулаками, пожираемый желанием обрушить их на мрачное лицо американца, Жоливаль напоминал маленького боевого петуха. Он не мог припомнить, чтобы когда — нибудь испытывал подобную ярость, кроме, пожалуй, момента, когда ему было десять лет и один юный балбес, его кузен, из чистой злобы убил на его глазах его любимую собаку. Страдальческое лицо Марианны, когда Язон с таким презрением произнес:» Ты беременна «, напомнило ему то страшное событие и пробудило в нем давно дремавшие силы.
За светским человеком, утонченным и скептическим, Жоливаль вновь увидел маленького Аркадиуса, доведенного до предела примитивной дикости актом жестокости, усиленным несправедливостью. Тогда он бросился на высокого кузена и укусил его до крови — маленькое обезумевшее животное, впившееся так крепко в руку-убийцу, что его едва оторвали. И теперь снова Жоливаль чувствовал себя способным укусить.
Инстинкт моряка подсказал Язону, что он зашел слишком далеко и что этот, до сих пор верный друг, может превратиться в смертельного врага. Он капитулировал и, как ему было предложено, уселся, скрестив длинные ноги в сапогах.
— Я слушаю вас, — вздохнул он. — Мне кажется, что действительно есть много вещей, о которых я не знал…
Внезапно ощутив стеснение, он не смел больше смотреть в сторону Марианны. А молодая женщина собралась покинуть свое гнездо из подушек.
— Будьте добры позвать донну Лавинию, Аркадиус! Я хочу уйти…
Язон сейчас же запротестовал:
— Почему ты хочешь уйти? Если я был не прав, я буду только благодарен, ибо я тоже… страдал. Прошу тебя, останься!
Несмотря на сделанное им признание, похоже, немало стоившее его гордости, молодая женщина отрицательно покачала головой:
— Нет. Все то, что расскажет Жоливаль, вызовет слишком тяжелые для меня воспоминания. И вообще я предпочитаю не присутствовать при этом. Так ты будешь более свободен в своих суждениях. В мое отсутствие ты увидишь вещи более ясно. Я не хочу ни в чем влиять на тебя…
— Да не будешь ты влиять на меня. Останься, умоляю тебя! Мне тоже надо столько сказать тебе…
— Хорошо, ты скажешь позже… если у тебя еще будет желание сделать это. В противном случае… ты сможешь уехать, даже сегодня вечером, совершенно свободно. И мы больше никогда не встретимся. Так, впрочем, произошло бы, если бы тебе сегодня удалось увести» Волшебницу «, не так ли? Ты же знал, что я в этом городе, тебе написали об этом, и у меня было достаточно трудностей, чтобы добраться сюда. Однако ты поднял бы паруса, даже не попытавшись меня увидеть…
— Нет! Клянусь тебе, что нет! Я толком не знал, что хотел делать, но не собирался отплывать далеко. Понимаешь, когда я увидел среди жалких лоханок свой бриг, я немного потерял голову, и у меня в мозгу билась только одна мысль: овладеть им, увести оттуда. Мне казалось, что он увяз в зловонном болоте… Тогда я нашел в порту нескольких бездельников,
не особенно похожих на висельников, и с ними приступил к делу. Я думал, что это будет не очень трудно. Портовые охранники показались мне достаточно апатичными… И я ошибся. Но клянусь тебе, что я не покинул бы эту страну, не повидав тебя, не узнав хотя бы, что с тобой случилось… я не смог бы!
— Но как бы ты это сделал?
— Побережье скалистое, изрезанное. И там легко найти укрытие, однако, как я уже сказал, тогда я об этом не думал. Мной руководило чувство более сильное, чем я, чувство, без сомнения, подобное тому, что толкнуло меня на поиски тебя…
Он встал и теперь смотрел на нее со страхом, пораженный ее тусклым голосом, ее покорным тоном, свидетельствующим о бесконечной усталости. Он открыл также, какой слабой и беззащитной она выглядела. В этой отяжелевшей от близкого материнства женщине он не находил ничего от непокорного и заносчивого создания, заставившего его потерять голову и забыть все на свете, но он открыл в ней, несмотря на внушаемую ему ее положением некую боязнь, и чувство новое, вызывавшее инстинктивное желание покровительствовать ей, защитить от обрушившихся на ее хрупкие плечи тягот, вырвать ее из цепких лап нелепой судьбы…
Когда с помощью немедленно появившейся Лавинии она покидала диван, вцепившись в руку старой дамы, он внезапно испытал безумное желание схватить ее в объятия и унести далеко от этого дворца, чья восточная роскошь задевала его строгий вкус так же, как и его личную мораль. Он потянулся было к ней, но она остановила его взглядом, который пригвоздил его к месту.
— Нет! — сказала она непримиримым тоном. — То, что ты испытываешь, это только жалость. А я не хочу твоей жалости.
— Не говори глупости! Какая жалость? Откуда ты взяла? Клянусь тебе…
— Ах нет! Не клянись! Только что, когда ты вошел, я была готова забыть все, что произошло на твоем корабле. Мне даже показалось, что я все забыла… но ты снова пробудил прошлое. Поэтому я не хочу слушать тебя больше. Это ты, наоборот, будешь сейчас слушать Жоливаля.
Наконец я сказала тебе, что ты волен решить…
— Но что решить?
— Хочешь ли ты, чтобы мы остались друзьями.
Когда ты познакомишься со всеми составными частями этой проблемы, ты увидишь, сможешь ли сохранить ко мне какое-нибудь уважение. Что касается твоих чувств, это зависит только от твоего сердца.
— Останься! — взмолился Язон. — Я уверен в себе.
— — Тебе повезло. А я не могу этим похвастаться.
Только что я была счастлива, теперь же не знаю… Лучше я уйду.
— Позвольте ей уйти, — вмешался Жоливаль. — Она устала, больна… Ей требуется отдых, и нет никакой необходимости выносить испытание, каким будет для нее этот рассказ. Ведь есть воспоминания, вызывать которые не доставляет особой радости. И затем, мне будет легче изложить вам все под моим углом зрения. Донна Лавиния, — добавил он с гораздо большей приветливостью, — не могли бы вы оказать величайшую любезность и принести нам кофе, много кофе? Я думаю, что он потребуется и одному, и другому.
— Вы получите сколько угодно кофе и также что-нибудь более существенное, господин виконт, ибо этому господину, вероятно, надо основательно подкрепиться.
Язон уже открыл рот, может быть, чтобы отказаться, но Марианна опередила его.
— Ты можешь согласиться на хлеб и соль этого дома, потому что они от друга, который на протяжении месяцев заботился о тебе… и обо мне. Прежде чем уйти, я хочу сказать тебе еще одно: каковы бы ни были твои чувства сейчас, ты вновь получишь свой корабль. Жоливаль передаст тебе документы на владение.
— Как это возможно? Ты сказала, что бриг принадлежит тебе, а на нем чужой флаг?
— На нем флаг кораблей Турхан-бея, — устало ответила Марианна, — то есть хозяина этого дворца.
Но этот флаг служит только для защиты» Волшебницы» от аппетитов английского посла. Как уже сказал Жоливаль, это султанша, моя кузина, сделала мне такой подарок после того, как выкупила бриг, но я считаю его просто взятым на хранение…
С большей силой, чем можно было ожидать в ее истощенном теле, она увлекла донну Лавинию из тандура, кое-как удерживая слезы.
Оторваться от Язона, близости которого она так желала, потребовало от нее неимоверного усилия, но так же абсолютно выше ее сил было услышать Жоливаля, пересказывающего подробности омерзительных ночей во дворце Соренцо и все то, что затем последовало. Ибо, хотя она являлась только жертвой, имелись некоторые, ужасные для ее стыдливости детали, о которых она не могла вспомнить без дурноты. И она пугливо отказалась краснеть перед человеком, которого любила. А он уже был на пути к тому, чтобы навязать ей возмущавшую ее роль виновной.
Психология американца была одновременно и простой, и сложной. Его любовь к Марианне оставалась, может быть, такой же живой, и эта мысль была, пожалуй, единственным утешением, оставшимся молодой женщине после нескольких проведенных рядом с ним минут.
С другой стороны, Язон был пленником протестантского, почти пуританского воспитания и строгих моральных устоев, которые не мешали ему, однако, несмотря на врожденное благородство и рыцарский характер, скорее быть убежденным защитником рабства, по его мнению, вполне естественного состояния для негров, с чем Марианна никак не могла согласиться.
Собственно, этой двойственностью и направлялись все действия и чувства этого человека. Женщины могли ждать от него самого большого внимания и самого глубокого уважения, но при малейшем ложном шаге его ответные действия были решительными и грубыми. Несчастная сразу причислялась к ускользающей из памяти толпе девиц, которых он встречал во всех портах мира и которые в его глазах заслуживали еще меньшее уважение, чем рабы с фамильной плантации в окрестностях Чарлстона. Однако стоило только созданию, принадлежащему к этому подозрительному полу, внушить ему, как это было в случае с Марианной, подлинную страсть, как прекрасная человеческая машина, именуемая «Язон Бофор», оказывалась полностью разрегулированной…
Вернувшись в свою комнату, Марианна с отвращением посмотрела на свою просторную кровать. Несмотря на усталость, она не испытывала ни малейшего желания спать. Ее тревожные мысли остались там, в теплом тандуре, где Язон слушает Жоливаля, рассказывающего ему чудовищную историю, не особенно церемонясь с подробностями, ибо виконт решил ни в чем не щадить своего собеседника…
Вспомнив о ярости, сотрясавшей ее старого друга, Марианна улыбнулась и еще раз поблагодарила небо, пославшее ей в ее бурной жизни такого защитника во всех испытаниях. Бог знает, как в ее положении вести себя, столкнувшись с моральными устоями Язона. Память о последней сцене, разыгравшейся в каюте «Волшебницы», еще заставляла розоветь ее щеки.
Повернувшись спиной к ложу, раскрытому горничной, она пошла присесть на громадную белую атласную подушку, лежавшую перед низким столиком, уставленным массой флаконов и баночек. Следовавшая за ней донна Лавиния набросила ей на плечи синее льняное полотенце и принялась вынимать шпильки и заколки, удерживавшие тяжелую прическу молодой женщины. Марианна спокойно ждала, затем, когда блестящий поток черных волос свободно потек по ее плечам, задержала руки с серебряными щетками.
— Дорогая Лавиния, — вполголоса проговорила она, — я хотела бы, чтобы вы заглянули в тандур… или хотя бы в голубой салон. Может быть, господин де Жоливаль нуждается в вас…
Старая дама понимающе улыбнулась.
— По-моему, ему принесли все, в чем он мог нуждаться, но может быть, вы желаете, сударыня, передать ему что-нибудь от вас?
— Да, передайте ему… незаметно, чтобы он зашел сюда, прежде чем вернуться в свои апартаменты. Даже если будет очень поздно, пусть он придет. До тех пор я не лягу.
— Это неблагоразумно, сударыня. Врач требует, чтобы вы ложились пораньше и спали побольше.
— Как это легко выполнить, когда сон бежит от вас! Ну хорошо, когда вернетесь, поможете мне лечь, но ничего не запирайте и не тушите лампы. Затем можете идти спать. Бесполезно бодрствовать до прихода виконта. Эти господа могут засидеться…
— Должна ли я приготовить комнату для друга вашего сиятельства?
Последние слова донна Лавиния непроизвольно произнесла несколько более жестким тоном. Непоколебимая верность и любовь к хозяину заставили ее почувствовать в этом слишком привлекательном высоком иностранце опасность, угрозу. И Марианна вдруг устыдилась создавшейся из-за неожиданного появления Язона ситуации: возлюбленный проникает к женщине в дом ее мужа… мужа, который не перестает осыпать ее благодеяниями.
Она могла утешить себя только тем, что за все это дорого заплатит, но от этого неприятное ощущение не уменьшалось. Решительно, нелегко пользоваться благами жизни, играя незавидную роль.
Взгляд, который Марианна подняла на Лавинию, был полон невольного раскаяния.
— Откровенно говоря, я не знаю. Возможно, он уедет немедленно, но может так случиться, что он согласится завершить ночь здесь. В любом случае долго он тут не пробудет…
Домоправительница согласно кивнула, помогла Марианне переодеться и уложила ее в постель, заботливо подсунув под плечи подушечки. Затем она проверила фитили и уровень масла в лампах, сделала реверанс и вышла, чтобы выполнить просьбу хозяйки.
Оставшись одна, Марианна некоторое время лежала неподвижно, наслаждаясь теплом мягких одеял и мерцающим светом ламп. Она попыталась ни о чем не думать, но это оказалось выше ее сил. Рассудок непрерывно возвращался к тандуру и представлял обоих находившихся там мужчин: Жоливаля, шагающего по кругу между диванами, и Язона, сидящего, без сомнения, с локтями на коленях и переплетенными пальцами, в той позе, которую она видела так много раз, когда он сосредоточивал все свое внимание… Несмотря на сказанные ему суровые слова; никогда еще Марианна так не любила его.
Чтобы попытаться избавиться от навязчивых мыслей, она наугад взяла одну из лежавших у изголовья книг, но, кроме названия, не смогла прочитать ни единой строчки, хотя знала содержание почти наизусть. Это было итальянское издание «Божественной комедии», одной из самых любимых ею книг, но буквы плясали перед глазами, такие же непонятные, как хеттская клинопись. В конце концов, рассердившись, она отбросила книгу, закрыла глаза и… заснула, даже не отдавая себе в этом отчета.
Внезапная боль разбудила ее. Она не могла долго проспать, так как уровень масла в лампе у изголовья почти не понизился. Вокруг царила тишина. Казалось, дворец погрузился в сон, закутанный в свои портьеры, занавеси и подушки, как в нежный кокон. Однако Жоливаль еще не пришел и, безусловно, все еще не спали.
Широко раскрыв глаза, Марианна оставалась некоторое время неподвижной, прислушиваясь к биению сердца и продвижению этой боли, которая, зародившись между бедер, медленно распространялась по всему телу. Боль не была нестерпимой и уже утихала, но служила предупреждением, предвестником, может быть, готовящегося испытания. Не пришло ли наконец время освободиться от ее ноши?
Она колебалась, что ей следует сделать, и решила подождать, пока повторная боль не подтвердит ее диагноз, возможно, немного поспешный, чтобы тревожить врача, который в этот час должен крепко спать. Она протянула руку к сонетке, чтобы позвать донну Лавинию и спросить, что она об этом думает, когда раздался легкий стук в дверь. Не ожидая ответа, из — за тихо отошедшей створки показалась голова Аркадиуса.
— Я могу войти?
— Конечно! Я жду вас, друг мой…
Теперь боль полностью исчезла. Марианна приподнялась в постели и облокотилась на подушки, ободренная улыбкой, сиявшей на лице ее друга, где напрасно было бы искать следы недавнего гнева. В тени кровати. глаза Марианны заблестели радостным нетерпением.
— А Язон? Где он?
— Я думаю, что сейчас он должен укладываться…
Ему необходимо поспать… Мне тоже, кстати, ибо вместе с кофе добрейшая донна Лавиния принесла нам бутылку отменного коньяка! Я спрашиваю себя, что она подумает, обнаружив, что от него ничего не осталось…
У Марианны от изумления перехватило дух. Вот уж действительно, дальше идти некуда! В то время как она считала их втянутыми в тяжелую, почти драматическую дискуссию, оба приятеля сочли более простым напиться!
В этом нельзя было ошибиться, глядя на обрадованную мину, покрасневший нос и влажные глаза Жоливаля. Он находился в том состоянии, что принято называть «легкое опьянение», и Марианна, внезапно обеспокоенная, спросила себя, так ли уж стоит ей радоваться…
— Но это мне ничего не говорит о том, где Язон, — сурово сказала она. — Тем не менее я счастлива отметить, что вы провели чудесный вечер.
— Великолепный! Мы пришли к согласию по всем статьям. Но… вы изволили спросить меня, где находится наш друг? Ну-с, так он в комнате, соседней с моей.
— Он согласился провести ночь здесь?.. У князя Сант'Анна?
— У него не было никаких оснований отказаться. И затем, кто говорит здесь о князе Сант'Анна? Мы у Турхан-бея. Другими словами, у того, кого Бофор знал под именем Калеба!
— Вам следовало все объяснить ему, — возмутилась Марианна. — Почему вы не сказали…
— Что эта троица, как сам Господь, представляет собой одно лицо? Нет, мое дорогое дитя. Видите ли, — продолжал Жоливаль, оставляя игривый тон и становясь удивительно серьезным, — я не имел права раскрыть тайну, которая не принадлежит мне и которая, кстати, не больше принадлежит вам. Если бы князь желал, чтобы Язон Бофор узнал, что он послал на смерть под бичом вашего супруга и обращался с ним, как с рабом, он сказал бы нам это. Но, зная, как Язон относится к цветным, лучше ему оставаться в неведении. Раз после рождения ребенка вы порываете все отношения с князем и обретаете свободу, нет никакой неуместности в том, что Язон всегда будет считать его умершим.
Пока он говорил, Марианна, сначала возмутившись, мало-помалу успокоилась и задумалась. Мудрость Жоливаля, даже когда он черпал ее из благоуханной бутылки, иногда сбивала с толку, но была действенной. И очень часто, несмотря ни на что, он бывал прав…
— Но в таком случае, — сказала она, — как вы объяснили ему мое согласие остаться… в таком положении и почему я живу у экс-Калеба?
Жоливаль, похоже, с трудом удерживавший равновесие стоя, стыдливо присел на край кровати и вынул носовой платок, чтобы вытереть лоб, ибо в комнате было действительно очень тепло. Вся его особа сильно благоухала табаком, но, вопреки обыкновению, Марианна даже не обратила на это внимание.
— Ну же! — повторила она. — Как вы объяснили это?
— Самым простым образом… и даже почти не искажая действительность. Вы сохранили ребенка, зачатого при таких ужасных обстоятельствах, — я должен сказать, что для Дамиани оказалось лучше заблаговременно покинуть этот мир, потому что наш герой с этой минуты только и мечтает, каким мучениям он подверг бы его, — так на чем я остановился?.. Ах да! Итак, вы сохранили ребенка, ибо было уже поздно попытаться освободиться от него без риска для вашей жизни. Бофор это только одобрил, тем более что его мораль гораздо более строгая, чем ваша… собственно, я хочу сказать, чем наша…
— Что это значит? — спросила задетая Марианна.
— А то: кто бы ни был отец и каковы бы ни были обстоятельства, Бофор считает преступницей женщину, которая позволяет себе сделать аборт. Что вы хотите, у этого малого есть принципы и в их числе — уважение к человеческой жизни и особенно благосклонность к брошенным на произвол судьбы детям.
— Другими словами, — сказала ошеломленная Марианна, — он был разъярен и возмущен, узнав, что я жду ребенка, но он не был бы в восторге, если бы я от него избавилась?
— Совершенно точно! Он сказал мне: «Я искренне верил, что это… происшествие только часть кошмара, который так долго угнетал меня, но раз это оказалось реальностью, я счастлив узнать, что у нее хватило здравого смысла воздержаться от совершения подобной глупости! Женщины должны понимать, что ребенок гораздо больше их творение, чем мужчины. Кто бы ни был производитель, плод связан с матерью узами, которые некоторые из них обнаруживают слишком поздно!» Как видите, мне не потребовалось искать объяснений — он сам их нашел…
— А мое присутствие здесь?
— Совсем просто! Калеб обязан вам жизнью. Вполне естественно, что, вернувшись к своему подлинному облику и узнав о происках английского посла, он предложил вам убежище в его доме, где никому не придет в голову искать вас.
— И Язон поверил этому?
— Без тени сомнений. Его мучат угрызения совести при мысли о том, как он обращался с человеком такого достоинства. Он твердо решил завтра утром принести ему свои нижайшие извинения. Будьте спокойны! — поспешил он добавить, заметив нетерпеливый жест Марианны. — Я намерен, прежде чем отправлюсь спать, поставить князя в известность о происшедшем.
— В такой-то час? Он должен спать…
— Нет. Это человек, который спит мало и ночью больше бодрствует. Читает, пишет, занимается своими коллекциями и делами, которые весьма разносторонни.
Вы не все знаете о нем, Марианна, но я могу вам сказать, что это человек из самых интересных…
Какая муха укусила Жоливаля? С чего бы это он стал возносить панегирики князю? И как легко он переменил тему, так волнующую Марианну…
— Жоливаль, — сказала она с некоторым раздражением, — прошу вас, вернемся к Язону. Что он еще сказал? Что он думает? Что собирается делать?
Решительно отбросив всякое приличие, Аркадиус отчаянно зевнул, встал и потянулся, как облезлый кот после сна.
— Что он сказал? Слово чести, я больше ничего не помню… Но что он думает, могу вам сообщить: он любит вас сильней, чем когда-либо, и в нем больше угрызений совести, чем сорняков в саду, двадцать лет не знавшем рук садовника. Что касается того, что он хочет делать… право, он вам это скажет сам завтра утром, ибо, вполне естественно, едва он спустит ноги с кровати, как примчится к вашей двери… Все-таки… не ждите его очень рано.
Марианна была слишком счастлива, чтобы обидеться на своего старого друга за насмешку, которую она отнесла на счет бутылки с даром шарантской земли.
— Я вижу то, что есть, — смеясь, сказала она. — Ваша сегодняшняя попойка грозит оставить ему неприятные воспоминания…
— О! У него голова крепкая, он молод, бродяга! Но конечно, слишком… чересчур! Чтобы избавить вас от мучительных размышлений на остаток ночи, я все же считаю себя вправе добавить, что Бофор намеревается смиренно просить вас присоединиться к нему в Америке, когда состояние вашего здоровья это позволит.
— Присоединиться к нему! Но почему не ехать вместе? Он не может подождать меня?
В волнении она приподнялась, и Жоливаль, нагнувшись, ласково положил руки ей на плечи, заставляя снова лечь.
— Не начинайте опять безумствовать, Марианна.
Положение в Вашингтоне серьезное, так как отношения между Медисоном и Лондоном натянуты до предела.
Бофор сказал мне, что в Афинах встретил одного из своих друзей, кузена того капитана Бенбриджа, который когда-то привез на своем корабле подать султану от алжирского бея, став первым американцем до Язона, рискнувшим добраться сюда. Так этот знакомый поскорей возвращается в Соединенные Штаты, так как Бенбридж, назначенный главнокомандующим американского флота, собирает все лучшие корабли и лучших моряков. Готовящаяся война будет больше морской, чем наземной… Его друг хотел взять Бофора с собой, но тот стремился сюда, чтобы отыскать вас…
— И особенно, чтобы отыскать свой корабль, — меланхолично добавила Марианна. — Если американский флот нуждается в капитанах, то он еще больше нуждается в кораблях. А бриг — прекрасная боевая единица, быстрая и хорошо вооруженная… и затем, он подходит Язону, как вторая кожа. Вы очень добры, Жоливаль, пытаясь позолотить пилюлю, но я спрашиваю себя, не прав ли был князь в тот памятный день, когда он ушел, хлопнув дверью; без приманки в виде «Волшебницы», кто знает, увидели бы мы когда-нибудь снова Язона Бофора… Несмотря на все, что я услышала сегодня вечером, я не могу избавиться от этой мысли.
— Полноте! Перестаньте беспокоиться. Бофор не такой человек, чтобы изменять свои чувства или образ мыслей, вы это знаете так же хорошо, как и я. Ведь он полностью отказался от своих предубеждений и злопамятности. Что значит тогда для вас напряженное международное положение, если вы обретете счастье?..
— Счастье? — прошептала Марианна. — Но вы забыли, что, если начнется война, Язон должен будет сражаться?
— Моя дорогая, на протяжении более десятка лет у нас непрерывные войны, однако они не мешают целому множеству женщин быть счастливыми. Забудьте о войне! Отдыхайте, развлекайтесь, подарите князю столь желанного им ребенка и затем… если вы по-прежнему желаете этого, мы спокойно отправимся вместе в Италию, где вы окончательно урегулируете ваше положение.
После чего нам останется только сесть на корабль, идущий в Каролину.
Голос Жоливаля, немного смягчившийся от алкоголя, журчал, убаюкивая, но Марианна все же немедленно обнаружила подозрительную фразу.
— Если я по-прежнему желаю этого?.. Вы сошли с ума, Аркадиус?
Он неопределенно улыбнулся и сделал уклончивый жест.
— Женщины часто меняют убеждения! — довольствовался он таким ответом, не объясняя иначе свою мысль.
Но как втолковать этой слишком молодой женщине, истощенной и измученной, но в одно мгновение воспрянувшей к жизни в надежде на счастье при возвращении любимого человека, что все в мире меняется, когда она еще ничего не знала о материнстве и его сюрпризах?
Ведь она рассматривала грядущее как испытание и одновременно как некую формальность. Но она не представляла себе, как трудно будет изгнать из жизни и из памяти нежеланного сейчас ребенка.
Тем не менее пытаться поставить ее перед лицом реальности — это потерянное время. Пока у нее в руках не окажется маленький живой сверток, который скоро отделится от ее плоти, Марианна не могла предугадать свои собственные действия перед величайшим чудом всех времен: появлением новой жизни.
Сейчас, впрочем, лицо молодой женщины оставалось замкнутым.
— Я не меняю так легко свои убеждения, — твердо сказала она с чисто детским упрямством.
Но ее последнее слово завершилось коротким стоном. Боль вернулась, скрытая, медленно распространяющаяся… Жоливаль, философски пожав плечами, собиравшийся идти на покой, сразу остановился.
— Что с вами?
— Я… я не знаю. Боль… о, не очень сильная, но это уже второй раз, и я спрашиваю себя…
Она больше ничего не добавила. Жоливаль уже бежал по небольшому коридору, соединявшему комнаты Марианны и донны Лавинии, испуская крики, способные разбудить мертвого.
«Он всполошит весь дом!»— подумала Марианна, но она уже знала, что ей необходима помощь и что для нее наступил час исполнить высший долг женщины.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльетта



читала книгу Марианна - что называется на одном дыхании. в свое время после нее купила много книг Бенцони но собрать все так и не смогла о чем очень жалею. Хочу обратиться к читателям - читайте книги - ни одна аудиокассета не заменит личного общения с книгой
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльеттавалентина
17.07.2011, 0.19





cool
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльеттаliliana
24.10.2011, 17.53





люблю читать
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони Жюльеттааня
12.03.2012, 22.37





А где же продолжение?
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаЛюда
20.11.2012, 22.17





По крайней открыли тайну князя Коррадо))
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаМилена
17.08.2014, 10.45





очень люблю читать романы
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаАлена
9.12.2014, 14.59





Марианна- это первая книга Бенцони, которую я прочла. Теперь не остановлюсь, пока не прочитаю все её произведения. Я в восторге от этого автора!!!
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаЮлька
7.07.2015, 3.14





Ну зачем Бенцони положила Марианну в кровать к губернатору??? Появилась какая-то неоднозначность и в описании диалогов и поступков главного героя. Он больше не представляется этаким рыцарем традиционных романов. 7/10
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаВирджиния
16.07.2015, 13.17





Прочла "констанция" и Катрин.Хочется прочесть все ее романы.Читается легко,интересно,не хочется отрываться от чтения.
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаВалентина
27.07.2015, 17.56





Очень интересная книга !rnВсем советую.
Марианна в огненном венке Книга 1 - Бенцони ЖюльеттаАня
9.08.2016, 19.20








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100