Читать онлайн Любовь, только любовь, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Философия Абу-аль-Хаира в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.97 (Голосов: 145)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Любовь, только любовь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Философия Абу-аль-Хаира

В день святого Винсента, то есть 22 января, Катрин вместе с Одеттой отправилась на традиционный обед, который дядя Матье давал каждый год, в один и тот же день, в Марсанне. По всей Бургундии устраивались такие праздники в честь покровителя виноградарей святого Винсента.
Обе молодые женщины покинули рано утром дом де Бразена, где Одетта гостила уже несколько дней, и еще затемно отправились в путь. Веселые, словно школьницы на каникулах, они устроились в плотно закрытом паланкине, окруженные толпой слуг. Чтобы не мерзнуть, они велели положить внутрь грелки – железные сосуды, наполненные раскаленными углями.
Катрин почти забыла, что она замужем, потому что прошел уже целый месяц, как она рассталась с Гареном. С детской радостью она заняла ожидавшие ее роскошные покои в великолепном доме мужа. Она целыми днями изучала его, немного удивленная, что оказалась такой богатой и знатной дамой. Но она не забыла свою семью и каждый день навещала мать и дядю Матье на улице Грифонов, по дороге заглядывая на улицу Татпуар, чтобы поболтать минутку с Марией де Шандивер. У дяди Матье ее всегда принимали с радостью, тем более что Лоиза все-таки ушла в монастырь.
Свадьба сестры странно повлияла на старшую дочь Жакетты Легуа. До сих пор она как-то мирилась с окружающим миром, но теперь он стал для нее невыносимым. Труднее всего ей было привыкнуть к мысли о том, что Катрин оказалась во власти мужа, перешла на другую сторону, в ненавистный мир мужчин. Примерно через месяц после того, как ее сестра поселилась в доме Шандивера, Лоиза объявила о своем желании стать послушницей в суровом монастыре бернардинок. Никто не осмелился препятствовать ей, все чувствовали, что это бесполезно. К тому же добрый Матье и его сестра испытали смутное облегчение: характер Лоизы день ото дня портился, у нее всегда было плохое настроение, с ней было очень трудно, и Жакетта с огорчением думала, что ее старшую дочку ждет невеселое будущее. Монастырь, о котором она мечтала с детства, был единственным местом, где Лоиза могла обрести душевный покой. Так что ей позволили присоединиться к белой стае будущих невест Христа.
– Господу нашему, – цедил сквозь зубы дядя Матье, – придется быть бесконечно терпеливым и бесконечно снисходительным… потому что у его будущей супруги нелегкий характер. – И он с облегчением вздохнул, когда перестал видеть застывшее лицо племянницы. Теперь он жил вдвоем с сестрой и с удовольствием позволял баловать себя.
Приехав в Марсанне, Катрин и Одетта застали деревню в возбуждении. Уже давно шли приготовления к празднику. С главной и единственной улицы тщательно убирали снег. На всех домах, даже самых бедных, висели самые красивые полотна, какие только нашлись в сундуках. Двери и окна были украшены ветками колючего остролиста и серебристой омелой. Деревня благоухала жареной свининой, потому что для традиционного обеда закололи самых жирных свиней – животные одни расплачивались за общее веселье.
У дяди Матье, который вместе с монахами монастыря Святого Бенина был самым богатым владельцем виноградников, десять свиней заплатили жизнью за пир, который суконщик устроил для тех, кто в сезон сбора винограда будет снимать лиловые грозди. Дядя Матье был богат, хотя и не любил этим хвастать. Для этого обеда он велел откупорить шесть бочек вина.
Праздник начался в середине дня. Торжественная месса закончилась поздно. Все были голодны, Катрин в том числе. Вместе с Одеттой она уселась за стол, во главе которого сидела Жакетта, сияющая от радости, в прекрасном платье малинового атласа, подбитом беличьим мехом, – подарок дочки. За другим столом Матье, весь в темно-коричневом бархате с лисьим мехом, со сдвинутым набок капюшоном, подбадривал пьющих, которые совершенно в этом не нуждались. Веселые, игривые, подогретые добрым вином речи время от времени перебивались старыми песнями. Все это сливалось в атмосферу добродушного веселья, в которое Катрин окунулась без всякой задней мысли. Было так хорошо развлекаться, чувствовать себя молодой и красивой – что подтверждали смелые взгляды нескольких парней.
Вдруг, когда поварята внесли трех жареных свиней с золотистой хрустящей корочкой – каждую несли четверо, – у входа раздался оглушительный шум. Толпа людей, наверное опоздавших, протискивалась в дверь. Каждый старался войти первым, слышались ругательства, выкрикнутые во всю глотку, на фоне которых и прозвучал яростный голос хозяина.
– Ну и шум! – стукнув кулаком по столу, заорал дядя Матье. – Эй, вы! Перестаньте драться! Места хватит на всех!
Наконец толпа разорвалась и пролетела через порог, как пробка из бутылки шампанского. Катрин с изумлением увидела, что они волокли за собой что-то напоминающее тыкву на коротеньких ножках. Тыква что-то болтала на незнакомом языке.
– Посмотрите, мэтр Матье, что мы нашли по дороге! – воскликнул один из виноградарей, огромного роста парень с багровым лицом. Без видимого усилия он схватил странного человека и усадил его на стол как раз перед Матье. Затем он обеими руками сдернул тыкву, закрывавшую до шеи лицо человечка. Появилась белая борода, обрамлявшая мордочку хорька, – и то, и другое принадлежало Абу-аль-Хаиру, лекарю из Кордовы. Борода сохранила свой обычный белый цвет, а лицо от злости и удушья стало пунцовым.
– Видели ли вы хоть раз более противного урода? – Парень прыснул со смеху. – Я нашел его на дороге с двумя здоровыми детинами, черными, как сам сатана, все трое сидели на мулах, и рожи у всех троих были постные. Я подумал, что вам интересно будет взглянуть на такую диковину, пока мы не бросили их в реку. Не всегда удается повеселиться, правда ведь?
– Но, – воскликнул Матье, узнавший мавра, – это же мой приятель из трактира «Карл Великий», господин Абу-аль-Хаир собственной персоной! Несчастный, ты хотел бросить в реку моих друзей? Боже мой, что ты чуть было не натворил!
Он поспешил снять Абу-аль-Хаира со стола, предложил ему сесть, налил вина; от смущения крошечный мусульманин одним духом проглотил его. Он сильно перетрусил, но теперь понемногу к нему возвращался обычный цвет лица, и он не скрывал ни облегчения, ни радости, вызванной встречей со старым другом Матье.
– Друг мой, я думал, пришел мой последний час… Благословен Аллах, приведший меня к вам. Но, если не слишком поздно для того, чтобы спасти моих слуг, я бы очень хотел, чтобы их тоже не бросали в реку!
Матье приказал виновному, очень смущенному оборотом, который приняли события, отправиться за теми двоими; пока Жакетта, удивленная обширными связями брата, помогала крошечному врачу привести себя в порядок и как следует надеть желтую чалму, живые глазки Абу уже заметили Катрин, стоявшую в сторонке и не решавшуюся приблизиться. Внезапное появление кордовца заставило бешено колотиться ее сердце. Не говорил ли Гарен, что араб находится при Арно де Монсальви? От него она, несомненно, узнает что-нибудь о том, кем заняты ее ум и сердце.
Оживление, вызванное необыкновенным появлением мусульманина, понемногу улеглось. Устроившись в кресле, заваленном подушками, получив оловянную миску и кубок, Абу-аль-Хаир окончательно пришел в себя. Оторвавшись от созерцания Катрин, смутившего ее своей настойчивостью, он перевел взгляд на накрытый стол, задержав его на обильных кушаньях, которыми Матье хотел его угостить.
Суконщик замер с ножом в руке в ту самую минуту, когда собирался взяться за самую жирную из свиней. Вскрикнув от ужаса, Абу-аль-Хаир вскочил на ноги, оттолкнул кресло, с грохотом упавшее на землю, и со всех ног побежал к камину. Там, съежившись, став белее своей бороды, он дрожал всем телом и пронзительно визжал.
– Ну, что еще? – спросил Матье. – Эй, приятель, не убегайте. Идите лучше сюда, распробуем вместе это жаркое. Чего вы так испугались?
– Свинина! – дрожащим голосом проговорил Абу. – Свинья! Нечистое животное!.. Проклятое, запрещенное мясо!.. Правоверный не должен приближаться к столу, где подают отвратительную скотину…
Остолбеневший, с круглыми глазами, Матье переводил глаза с дрожащего человечка на невинную и такую аппетитную свинью.
– Что он хочет этим сказать? Мои свиньи нечистые? – обиженно проворчал он.
Одетта спасла положение. Встав со своего места, она подошла к Матье. Катрин видела, что ей трудно сохранять серьезный вид.
– При дворе короля Карла я один раз видела чародея-мусульманина. Герцогиня Орлеанская, хотя и добрая христианка, призвала его, надеясь, что его волшебство вылечит короля. Этот человек тоже всегда отказывался от свинины, которую его религия считает нечистой.
– Пророк сказал: «Не ешь плоти поганого животного», – добавил из своего угла Абу.
Матье глубоко вздохнул, отложил вилку и нож и встал.
– Хорошо, – обратился он к сестре. – Вели приготовить каплунов на вертеле и какую-нибудь хорошую рыбу. Мы пойдем с моим другом выпить в кабинет, пока все будет готово. Продолжайте без нас.
Матье и Абу ушли, к большому разочарованию Катрин. Значит, вместо нее, сгоравшей от желания расспросить маленького лекаря, это делает дядя? Она обещала себе не уезжать, пока не поговорит с ним, даже если Матье будет этим недоволен.
До этого дело не дошло. Когда она после обеда смотрела на танцы в зале, из которого убрали столы, кто-то потянул ее за рукав. Врач был рядом с ней.
– Это из-за тебя я пустился в этот проклятый путь! – негромко сказал он.
– Я завтра утром возвращаюсь в Дижон, – ответила Катрин. – Если не боитесь принять приглашение женщины, поедем со мной…
Абу-аль-Хаир улыбнулся, потом низко поклонился, говоря:
– Позволь мне поцеловать, о королева, пыль на твоем пороге… как сказал бы поэт. Я скажу только, что буду счастлив последовать за тобой, если ты позволишь мне взять с собой моих слуг и не станешь кормить меня свининой!
На рассвете следующего дня паланкин отправился в обратный путь, увозя врача и обеих молодых женщин. Почти все в деревне еще спали…
Приехав в Дижон, Одетта покинула свою подругу и отправилась к матери, у которой хотела провести два дня перед тем, как вернуться в замок. Катрин ее не удерживала. Бывшая фаворитка казалась чем-то озабоченной, к тому же Катрин чувствовала, что Абу-аль-Хаир не станет говорить при чужой. Во все время пути он и трех слов не произнес.
В доме на Пергаментной улице его появление в сопровождении двух черных рабов произвело некоторый переполох. Служанки Катрин, подобрав юбки, разбежались, а слуги попятились, осеняя себя крестным знамением. Властный взгляд хозяйки остановил их. За месяц она сумела заставить слушаться и уважать ее не меньше, чем самого Гарена. Она сухо приказала управляющему Тьерселену приготовить для высокого гостя комнату с грифонами и положить там две соломенные подстилки для слуг араба. Затем она, чтобы показать, какое большое значение придает этому гостю, сама проводила его в покои, велев нести впереди них факелы. Все это время Абу-аль-Хаир молчал, рассматривая окружавших его людей и обстановку.
Когда Катрин простилась с ним на пороге его комнаты, сообщив ему час обеда, он глубоко вздохнул и удержал ее за руку.
– Если я правильно понял, – тихо спросил он, – твое положение сильно изменилось? Ты вышла замуж?
– Но… Да, месяц назад.
Крошечный лекарь грустно покачал своей обмотанной головой. Казалось, его внезапно поразил удар.
День кончался, когда они наконец встретились. Катрин изнемогала от нетерпения. Ей пришлось обедать в одиночестве, потому что гость, сославшись на дорожную усталость, попросил подать обед в его комнату. На самом деле он хотел дать себе время подумать перед встречей с Катрин.
Когда он в конце концов в ответ на ее приглашение пришел к ней в комнату, то еще некоторое время молча смотрел на огонь, плясавший в высоком камине из белого камня, украшенном резьбой. Не в силах сдерживаться, Катрин сказала:
– Говорите же, умоляю вас. Ваше молчание для меня пытка. Сжальтесь… расскажите мне о нем.
Араб уныло пожал плечами. Им незачем было называть имена, но он спрашивал себя, стоит ли говорить о событиях.
– Зачем, раз ты теперь замужем? Какое тебе дело до того, кто стал моим другом? Когда я видел вас вместе, мне казалось, что между вами существует невидимая и прочная связь. Мне казалось, я умею читать по глазам, и в твоих я видел бесконечную любовь. Я должен был знать, что у женщин лживый взгляд, – с горечью добавил он. – Я плохо читал.
– Нет, хорошо. Я любила и люблю его больше всего на свете, больше себя самой, а он презирает и ненавидит меня.
– Это другое дело, – улыбнулся Абу. – О презрении сеньора де Монсальви стоит поговорить. Когда на теле глубокий ожог, рана закрывается, но шрам остается, и никакая сила в мире его не разгладит. Поверь в этом врачу и знай: мне жаль, что ты вышла замуж. Вы, женщины, странные создания! Весь мир вы призываете в свидетели вашей большой любви, но дарите свое тело другому!
Катрин начала терять терпение. Что он здесь рассуждает о женской душе, когда ей до смерти хочется поговорить об Арно?
– Значит, в вашей стране женщины могут выбрать, в чью постель их толкают? Но не здесь! Если я вышла замуж, то повинуясь приказу.
Она коротко изложила своему гостю историю своего замужества, приказ Филиппа и цель, которую тот преследовал, отдавая приказ. Но она не посмела сказать, что муж еще не тронул ее. Зачем? Когда Гарен вернется, он рано или поздно заявит о своих правах.
– Значит, – выслушав ее рассказ, сказал лекарь, – твой хозяин – тот самый Гарен де Бразен, который сопровождал бургундского канцлера? Странно, что герцог остановил свой выбор именно на нем. Он темен, как ночь, тверд, как кремень, и характер у него кажется таким же несгибаемым, как хребет. Он совсем не похож на снисходительного мужа.
Катрин жестом отмела это рассуждение – то же самое, которое когда-то сама высказала Барнабе. Она позвала Абу не для того, чтобы говорить о Гарене. В ответ на ее настойчивые просьбы лекарь наконец согласился объясниться.
От самого фламандского трактира он не расставался с Арно де Монсальви. Они вместе жили в «Карле Великом» до тех пор, пока Арно не поправился окончательно.
– Когда ты уехала, у него была сильная лихорадка. Он бредил… Очень, впрочем, поучительный бред, но ты, конечно, позволишь мне не отвлекаться на пересказ. Когда мы смогли двигаться дальше, герцог Бургундский уже покинул Фландрию и вернулся в Париж. И речи не могло быть о том, чтобы за ним последовать. Мы бы не вернулись живыми.
Своим тонким голоском крошечный лекарь рассказал Катрин о возвращении выздоравливающего Арно, озлобленного и капризного, к его повелителю. Абу говорил о приеме дофина, о чудесном замке в Мен-сюр-Ивр, самом воздушном и причудливом из всех, настоящем кружеве из камня и золота, унаследованном дофином Шарлем от его дяди Жана Беррийского, самого богатого мецената того времени. Он рассказал о горячей дружбе, братстве по оружию, связывавших Арно с другими офицерами дофина. Речь араба была настолько выразительной, что Катрин казалось, будто она видит идущего по драгоценным коврам юного Жана Орлеанского, самого прекрасного рыцаря из всех бастардов, связанного с дофином братской дружбой с самого детства; затем грубую квадратную фигуру страшного Этьена де Виньоля, такого яростного в бою, что его прозвище Hire (Гнев) пристало к нему словно вторая кожа; у него бронзовая душа в железном теле, и рядом с ним его второе «я» – веселый и свирепый овернец, рыжий Жан де Сентрайль. Другой овернец, хитрый и внушающий беспокойство Пьер де Жиак, о котором поговаривали, что своими успехами он обязан сделке с дьяволом, которому продал свою правую руку; за ним другие сеньоры из нежной Турени, грозной Оверни, непостижимого Лангедока или веселого Прованса, все, кто оставался верным королю…
Не без некоторого коварства, с насмешливой любезностью, Абу-аль-Хаир описывал прекрасных дам, свежих и юных, которыми Карл VII, любивший женщин почти так же, как его бургундский кузен, заполнил свой дворец. Послушать его, так чуть ли не все эти прелестные создания только и ждали знака сеньора де Монсальви, чтобы упасть в его объятия, особенно ослепительная дочь маршала де Северака, очаровательная брюнетка с глазами «дивными, как ночные грезы…».
– Ну, хватит, – прервала его Катрин, выведенная из терпения этими вероломными восторгами.
– Почему? – с хорошо разыгранным простодушием удивился Абу-аль-Хаир. – Молодому здоровому человеку полезно расходовать свои силы, получая удовольствие, ведь поэт сказал: «Не думай о том, что прошло, и о том, что будет. Радуйся сегодняшнему дню, в этом – цель жизни…»
– А моя цель не в том, чтобы слушать рассказы о приключениях мессира де Монсальви. Что было дальше? – в бешенстве закричала Катрин.
Абу-аль-Хаир ласково улыбнулся ей и погладил свою белоснежную бороду.
– Потом дофин сделался королем, было коронование, праздники и турниры, на которые я смотрел издалека, из своего дома, куда мой друг поместил меня и где, впрочем, я принимал много гостей. Например, господина де Жиака…
Катрин больше не могла сдерживаться. Ее нервы были напряжены, слезы выступили на глаза.
– Пожалуйста! – попросила она таким убитым голосом, что маленькому лекарю стало жаль ее. Он быстро пересказал события последних месяцев: несколько боев, в которых Арно участвовал вместе с де Виньолем, назначение его сопровождающим посла короля Карла, французского канцлера, епископа Клермонского, Мартена Гужа де Шарпеня; наконец отъезд посла, за которым последовал и кордовец.
Конечно, он не мог участвовать в трудных переговорах под председательством герцога Савойского, но каждый вечер Арно возвращался все более взбешенным. По мере того как Николя Ролен излагал длинный список бургундских требований, росла ярость юноши. Условия мира, по его мнению, были неприемлемыми, изо дня в день он сдерживался, чтобы не вцепиться в глотку наглому бургундцу, посмевшему требовать от короля Карла публичного покаяния в убийстве Иоанна Бесстрашного, освобождения Филиппа от оказания почестей королю, которые обязан был оказывать любой вассал, даже герцог Бургундский, передачи доброй половины земель, еще не захваченных Англичанином. Увертки и оскорбительные условия Ролена доводили до предела бешенство пылкого капитана… и его ненависть к герцогу Филиппу.
– Потому что он ненавидит его, – задумчиво добавил Абу-аль-Хаир, – как никогда еще человек не мог ненавидеть себе подобного… И я бы не поручился, что ты не являешься отчасти причиной этого. Пока что герцог Савойский добился перемирия и обещания дальнейших переговоров, которые должны начаться первого мая. Но я знаю, кто решил не соблюдать это перемирие.
– Что он хочет сделать?
– Явиться ко дворцу герцога Филиппа и бросить ему вызов. Он потребует от него сражаться до победного конца.
У Катрин вырвался крик ужаса. Если Арно посмеет вызвать герцога, он не выйдет живым из города. Кто когда-нибудь слышал о том, чтобы владетельный принц мерился силами с простым дворянином… особенно в смертельном бою! Она жестоко упрекала лекаря в том, что он оставил своего друга в таком припадке безумия. Надо было уговорить его, объяснить ему, что, если он приведет задуманное в исполнение, это будет равносильно самоубийству, если понадобится, связать его…
Абу-аль-Хаир покачал головой:
– Мессира Арно остановить не легче, чем несущийся с гор поток. Он сделает то, что сказал, и я приехал сюда, под предлогом встречи с одним ученым евреем, тайно проживающим недалеко от этого города, потому что ты одна можешь что-то сделать для него.
– Что я могу? Одна, слабая, бессильная.
– У тебя есть любовь Филиппа… по крайней мере, Арно так думает. И, если я хорошо понял, он не ошибается, разве что в том, что считает, что ты давно стала любовницей его врага. Когда он бросит герцогу свой безумный вызов, только твоя рука, в этом нет сомнений, сможет отвратить от него гнев бургундцев. Любимой женщине не отказывают ни в чем… особенно если она еще не принадлежит вам.
– Где сейчас Арно?
В первый раз она произнесла вслух это имя, которое так часто шептала только ради удовольствия почувствовать, как два его слога выкатываются из ее губ.
– Все еще там. Послы скоро расстанутся. Твой муж вернется сюда, а Арно будет сопровождать епископа Клермонского к королю Карлу, который ждет в Бурже. Затем…
Времени было мало. Вспыльчивый характер Арно сделал его очень нетерпеливым. Он был из тех людей, которые, приняв решение, немедленно приступают к действиям, не задумываясь о последствиях. Сообщение о скором приезде Гарена обрадовало Катрин – она рассчитывала, что это ускорит ее представление ко двору. Ей надо приблизиться к герцогу, и чем скорее, тем лучше…
Открывшаяся дверь – это Сара принесла Гедеона, вычистив его клетку, – вывела Катрин из задумчивости. Абу-аль-Хаир с радостным криком вскочил и бросился к птице. Он принялся ласкать ее, осыпая короткими, нежными и гортанными словами на своем родном языке. Катрин хотела уберечь его от грозного клюва птицы, потому что Гедеон мог рассердиться, но, к своему большому удивлению, увидела, что птица ведет себя как барышня, отвечающая на ухаживания. Она качала головой, переступала с ноги на ногу и ворковала нежнее горлинки, словно исполняя с маленьким лекарем странный любовный дуэт. Желая показать свои обширные знания, Гедеон вдруг прервал свои любовные излияния и заорал:
– Да здррравствует… герцог!
Затем, скосив на хозяйку круглый глаз, он с вызовом завопил:
– Гарррррен!.. Прррротивный… Гарррррен! Пррррротивный…
– Господи, – простонала Катрин. – Кто мог его этому научить? Если мой муж услышит, он свернет ему шею!
Абу-аль-Хаир от всего сердца смеялся. Он протянул руку, и птица послушно уселась на нее.
– Дай его мне! Мы такие с ним друзья! А в моей комнате никто его не услышит. Я научу его ругаться по-арабски!
Попугай позволил себя унести не только без сопротивления, но с явным удовольствием. Он снова заворковал, и Катрин, стоявшая у камина, глядя ему вслед, подумала, что они с кордовцем до странности подходят друг другу. Тюрбан Абу-аль-Хаира и перья на голове Гедеона были одного и того же огненно-красного оттенка. Но когда дверь за ними уже закрывалась, она еще спросила:
– Почему вы думаете, что я являюсь причиной тех чувств, которые ваш друг питает к герцогу Филиппу?
Насмешливая улыбка сморщила подвижное лицо крошечного врача. С попугаем на руке, он слегка поклонился и ответил:
– Мудрец сказал: «Не верь тому, что видишь своими глазами», но об ушах он ничего не говорил. Некоторые люди во сне разговорчивы, и те, кто находится рядом, многое узнают. Да благословит тебя Аллах, роза среди роз!


Гарен вернулся через два дня, изнуренный, взвинченный и явно в очень плохом настроении. Рассеянно взглянув на Катрин, едва коснувшись губами ее виска, объявил, словно о чем-то не имеющем никакого значения, что она должна готовиться: скоро он представит ее вдовствующей герцогине.
– Вас сделают одной из ее придворных дам, и наконец вы завершите ваше светское воспитание.
Если он и удивился появлению в своем доме лекаря-мавра, вызвавшего такое любопытство горожан, то вида не показал. Впрочем, Катрин представила гостя как старого друга своего дяди, и Гарен вроде бы с большим удовольствием познакомился с ним. Он принимал Абу-аль-Хаира с любезностью и радушием, совершенно очаровавшим крошечного лекаря.
– В наше время, когда люди рвут друг друга на части, словно дикие звери, когда они только и мечтают о том, чтобы убивать, грабить или разрушать любым способом, человек науки, утоляющий страдания бедного человеческого тела, – это посланник Бога, – приветливо сказал Гарен. И предложил гостю оставаться в его доме сколько угодно, поддержав Катрин, выбравшую для лекаря комнату с грифонами.
– Эта комната расположена в западном крыле первого этажа. Там легко устроить лабораторию, если вы захотите поселиться здесь надолго… или навсегда.
К удивлению и возмущению Катрин, считавшей, что лекарь связан с Арно, Абу-аль-Хаир рассыпался в благодарностях и принял предложение. А когда позже Катрин упрекнула его за это, он ответил:
– Мудрец сказал: «Ты будешь полезнее другу в доме его противника, но ты должен оплатить свой хлеб, чтобы тебя не в чем было упрекнуть».
Сказав это, лекарь, поскольку Гарен ушел, тоже отправился к себе, чтобы совершить вечернюю молитву.
Молодая женщина удовлетворилась таким объяснением. К тому же она была, несмотря ни на что, счастлива, что он живет у них. Иметь Абу-аль-Хаира под своей крышей значило быть уверенной: будет с кем поговорить об Арно – с человеком, который хорошо его знает, провел с ним месяцы… Благодаря мавру-лекарю она лучше узнавала Арно. Он рассказывал ей о каждом дне его жизни, о том, что он любит и чего не терпит. Как будто молодой капитан отчасти поселился в доме де Бразена. Присутствие Абу-аль-Хаира принесло в него жизнь и тепло. Надолго замершая надежда возродилась, стала сильнее и жизнеспособнее, чем прежде.
По вечерам, пока служанки готовили ее ко сну, Катрин нашла себе новое удовольствие: созерцать свое прекрасное тело. Верная Сара, стоя за ее спиной, подолгу расчесывала шелковые золотистые пряди ее волос, пока они не становились такими же блестящими, как гребень в руках цыганки. В это же время три служанки, протерев Катрин розовой водой, смачивали разными духами разные части ее тела. Сара руководила этим действом и составляла для Катрин благоуханные смеси. Долгое пребывание у купившего ее когда-то венецианского купца сделало цыганку искусным парфюмером. За десять лет, проведенных в лавке аптекаря-бакалейщика, Сара многому научилась, но Катрин совсем недавно открыла этот ее талант.
На волосы и глаза служанки капали несколько капель фиалкового экстракта, на лицо и груди – флорентийский ирис, за ушами – майоран, на икры и ступни – нард, розовую эссенцию – на живот и бедра и, наконец, чуть-чуть муската – в складки паха… Все эти благовония наносились так легко, что, перемещаясь, Катрин создавала вокруг себя полный свежести ароматный ветерок.
Большое гладкое зеркало, оправленное в золото и лиможскую эмаль, отражало очаровательное золотисто-розовое создание. Сияние было таким ослепительным, что у Катрин глаза светились гордостью. Ее нынешнее положение очень богатой женщины позволяло ей, по крайней мере, ухаживать за своим телом, дать ему расцвести, сделать из него нежную и безжалостную ловушку для любимого человека. Она желала Арно всеми силами своего требовательного сердца, со всем пылом своей цветущей молодости. И она знала, что не отступит ни перед чем, чтобы завоевать его, заключить в свои объятия, побежденного и страстного, как в ночь их встречи. Ради этого она пошла бы на преступление.
Перрина, молодая девушка, выполнявшая обязанности парфюмера, закончила свою работу и отступила на несколько шагов, любуясь роскошными формами женского тела, отраженного в зеркале в сиянии тонких восковых свечей.
– Как же нашему хозяину не влюбиться до безумия! – прошептала она себе под нос. Но Катрин услышала. Упоминание о Гарене, таком далеком от нее в этот момент, мгновенно возвратило ее на землю. Она задрожала. Протянув руку, Катрин нетерпеливо схватила лежавшее на сундуке домашнее платье с очень широкими рукавами и низким вырезом на груди. Оно было расшито по золотистому шелку яркими фантастическими цветами; шелк привезли из Константинополя на венецианском корабле. Она быстро оделась, сунула ноги в башмачки, сшитые из обрезков той же ткани, и прогнала служанок:
– Уходите все! Оставьте меня!
Они повиновались, Сара вместе с другими. Но прежде чем закрыть за собой дверь, цыганка обернулась, ища взгляда Катрин, надеясь, что приказ к ней не относится. Катрин стояла посреди комнаты, уставившись на огонь в камине. Сара со вздохом вышла.
Оставшись одна, молодая женщина подошла к окну, распахнула тяжелые ставни из позолоченного дерева с росписью, напоминавшей роспись потолка. Она выглянула в окно. Там была темнота, как в глубине колодца. У Гарена тоже свет не горел. Ей захотелось послать Сару узнать, что делает муж, но самолюбие удержало ее. Увидев служанку, он бог знает что может подумать – решит, что она нуждается в нем, хотя на самом деле она боялась, что он придет, и хотела только убедиться: сегодня он не нанесет ей визита. Но Катрин волновалась зря. Ни этой ночью, ни в следующие ночи Гарен де Бразен не постучался в дверь ее спальни. Вне всякой логики она испытывала некоторое разочарование…
В ожидании дня, когда можно будет представить Катрин вдовствующей герцогине, Гарен с видимым удовольствием знакомил жену со всеми скрытыми чудесами своего дома. Пока он был в отъезде, она вошла во владение только собственными апартаментами и той частью дома, что предназначалась для светских приемов. За большим залом с золоченым узорчатым потолком и великолепными аррасскими коврами, где золотой нитью были вытканы истории из жизни пророков, она обнаружила целую анфиладу немного меньших по размеру комнат, обставленных с необычайной роскошью. Все они были обиты тканью любимого хозяином дома пурпурно-лилового цвета, украшены золотом и серебром. Там были мягкие пушистые ковры, в которых нога тонула по щиколотку, там драгоценные ювелирные изделия перемешаны были с редкими книгами в переплетах, усеянных сверкающими камнями, там стояли сундучки с инкрустациями из эмалей, статуэтки из золота, слоновой кости и хрусталя, музыкальные инструменты из самых дорогих пород дерева… Она увидела громадные кухни, в которых можно было приготовить пищу на целую толпу, сад, где росли розы и букс, конюшни, кладовые для провизии… Но она не проникла ни в левое крыло дома, куда вела единственная дубовая дверь с громадными железными петлями, всегда запертая на ключ, ни в апартаменты своего мужа, куда вела окружавшая весь первый этаж галерея с разноцветными стеклами.
Когда Гарен, с зажженным светильником в руке, отворил таинственную дверь, Катрин поняла, почему она всегда так тщательно была закрыта. Левое крыло, как принято было в феодальных замках, освещалось только узкими бойницами и представляло собой просторную кладовую, где министр финансов разместил огромное количество вещей, которые привозили для него из всех уголков земного шара и с выгодой перепродавали его многочисленные агенты. Потому что к своим благородным и весьма почетным обязанностям Гарен добавил еще и торговлю большого размаха, которая, сделавшись во время войны вынужденно тайной и неудобной, не стала от этого менее доходной.
– Вот видите, – полусерьезно, полунасмешливо сказал Гарен, проводя ее по битком набитым залам, – я открываю вам свои секреты. Впрочем, лишь с единственной целью – чтобы вы оказали мне честь и взяли для себя все, что вам приглянется.
Она поблагодарила его улыбкой, затем восторженным взглядом окинула просторный склад. В одной из комнат были сложены свернутые в рулоны ковры, источавшие тяжелый приторный запах, вызывавший в памяти солнце далеких стран. Светильник в руке Гарена на мгновение выхватил из тьмы переливы их красок. Ковры из Малой Азии – из Бурсы или из Смирны – теплых цветов, где темно-зеленый или глубокий синий лишь служили фоном для пурпурного взрыва… Кавказские ковры с их приглушенной гармонией красок… Персидские – из Герата, Тебриза или Мешхеда, пестрые, словно волшебный сад… Роскошные бухарские… Сверкающие самаркандские… Вплоть до странных шелковых ковров, привезенных из сказочного Китая…
В других комнатах были собраны отливающие золотом ткани с Евфрата; драгоценные меха – соболя, горностаи, лисы и белки – из Монголии; седла и сбруя из Кирмана; яшмы из Карашара; ляпис-лазурь из Бадахшана; необработанные слоновые бивни из азиатских лесов; белый индийский сандал. Затем драгоценные пряности: имбирь из Мекки, гвоздика из Китая, черный перец и мускатный орех с Явы, белый перец из Японии, каспийский шафран, индийские фисташки… Все это было в наваленных один на другой мешках, издававших опьяняющий запах, от которого у Катрин закружилась и разболелась голова. Это место похоже было на сказочную пещеру, в глубине которой то блеснет металл, то зажгутся яркие краски шелка, то покажется сливочная белизна слоновой кости, то морская зелень нефрита…
В глубине последней комнаты Гарен, тщательно заперев перед этим дверь галереи, поднял простую занавеску из зеленой ткани. За ней оказалась низкая дверь, он отпер ее висевшим у него на поясе ключом.
Катрин оказалась в комнате мужа, позади большого кресла из серебра и хрусталя, где она пережила такие тягостные минуты.
– У меня есть еще сокровища, которые я хочу показать вам, – сказал Гарен.
Слегка встревоженная, она позволила увлечь себя к постели. Но Гарен обошел ее и открыл новую дверь, спрятанную за бархатными занавесями у изголовья. Там была маленькая круглая комната, помещавшаяся, очевидно, в угловой башне. Почти все ее пространство занимали три огромных сундука с прочными железными запорами. Гарен поставил светильник на вделанную в стену полку и с усилием, от которого у него даже вены вздулись на лбу, открыл один из сундуков. Желтый отсвет груды золотых монет засиял в полумраке.
– Королевский выкуп, если понадобится! – с кривой улыбкой сказал Гарен. – Во втором сундуке еще столько же. Что до третьего…
Тяжелая крышка, словно театральный занавес, поднялась над феерией красок. Кучи драгоценных камней всех размеров, всех оттенков, оправленных и неоправленных, сверкали рядом с несколькими ларцами, заботливо составленными в углу и одинаково покрытыми чехлами лилового бархата. Бирюза из Кирмана была перемешана с круглыми жемчужинами Короманделя, индийскими бриллиантами, кашмирскими сапфирами, изумрудами с берегов далекого Красного моря. Там были удивительные оранжевые корунды, прозрачно-голубые аквамарины, молочно-белые опалы, кроваво-красные карбункулы, золотистые, как ее волосы, топазы… Но ни одного аметиста!
– Они все – в ларцах, – объяснил Гарен. – Ни у кого в мире нет более прекрасных, даже у герцога! Я думаю, он мне немного завидует…
Он созерцал камни, и огонек светился в глубине его единственного глаза. Он как будто внезапно забыл о присутствии Катрин. Огонь, отражаясь от камней, покрывал его лицо странными пестрыми пятнами, и Гарен стал похож на демона. Его сухие руки вдруг погрузились в сверкающую груду и вытащили оттуда бирюзовое ожерелье. Грубо отшлифованные огромные камни были вделаны в тяжелую золотую сетку в виде переплетенных змеек. Прежде чем Катрин успела помешать ему, Гарен накинул на нее это варварское ожерелье и дрожащими от внезапной лихорадки руками стал застегивать на ее шее массивный фермуар. Ожерелье было таким тяжелым, что Катрин показалось, на нее упала свинцовая плита. И оно было слишком большое, оно не вмещалось целиком в скромное декольте простого коричневого бархатного платья, отороченного куньим мехом. Руки Гарена все еще трепетали возле тонкой шеи Катрин.
– Не так! Не так! – сквозь зубы ворчал он.
Вид у него был растерянный. Его черный глаз горел, складки у рта стали глубже. Вдруг, бросив фермуар, он ухватился за вырез платья и потянул. Ткань разорвалась с сухим треском. Катрин вскрикнула. Но внезапно завладевшая Гареном лихорадка так же внезапно оставила его. Ловко, неторопливо он подвернул разорванные края платья, дерзко обнажив при этом плечи и грудь молодой женщины, улыбаясь при этом своей странной кривой улыбкой.
Теперь ожерелье лежало свободнее. Золотая сетка опутала плечи, спустилась на грудь, почти полностью прикрыв ее.
– Так немного лучше, – с довольным видом сказал Гарен. – Но нельзя же заставить вас ходить полуголой, чтобы эта редкая вещь выглядела так, как должна выглядеть… Хотя, конечно, сейчас она выглядит удивительно… Все-таки сохраните это ожерелье, дорогая, хотя бы как возмещение убытка за пропавшее платье. Я очень прошу простить меня, но вы же знаете – я не выношу погрешностей вкуса!
Катрин накинула поверх разорванного платья длинный бархатный шарф, чтобы не давать слугам повода к пересудам, и вернулась к себе. Она несла в двух руках варварское ожерелье и, в свою очередь, дрожала как осиновый лист, пробираясь в свою комнату, где, к счастью, не было Сары. Это позволило Катрин быстро переменить платье, бросив в угол разорванное. Но то, что произошло, подтвердило ей: от Гарена можно ждать чего угодно.
Вечером за ужином он был холоден, едва удостаивая ее словом, да и то говорил только о погоде. После ужина он проводил жену до двери спальни, вежливо поклонился и ушел.


– Почему ты не потребуешь объяснений? – удивлялась Сара, помогая хозяйке раздеться. – Мне кажется, ты имеешь на это право. Я подозревала, что у вас будет не совсем нормальная семья, но не до такой же степени! После месяца замужества ты все еще девушка! Ну, ладно, он долго отсутствовал, но все-таки…
– Ты догадывалась, правда? Помнишь, ты спрашивала меня на следующее утро после свадьбы!
– Я знала, что твой муж недолго пробыл с тобой в ту ночь, но я думала, что потом он не раз к тебе наведывался. Как такое угадаешь?
После происшествия с ожерельем и последовавшего за ним ужина в ледяном молчании Катрин, обиженная сильнее, чем ей хотелось признать, не могла сдержать своего гнева. Разочарованная, униженная явным пренебрежением, она наконец поведала Саре всю правду о своей семейной жизни – собственно, и рассказывать было почти нечего. Цыганка не могла опомниться от изумления. Уперев руки в бока, она ошеломленно смотрела на Катрин.
– Как? Ничего не было? Совсем ничего?
– Почти. В ночь после свадьбы он пришел ко мне в спальню, вытащил из постели и раздел. Потом долго-долго рассматривал, как будто я – одна из тех статуэток слоновой кости, что стоят в его комнате. Сказал мне, что я прекрасна, и… ушел. И больше не приходил ни разу. Может быть, я ему не понравилась…
– Ты что – с ума сошла?! – закричала Сара, свирепо глядя на нее. – Ты ему не понравилась? Да посмотри в зеркало, несчастная! Нет в мире мужчины, способного устоять перед тобой, если ты только захочешь. А этот устроен так же, как другие. Значит, он снял с тебя рубашку, видел тебя совершенно голой… и после этого спокойно отправился спать в другой конец замка? Да он ненормальный! Есть от чего помереть со смеху всему королевству!
Продолжая говорить, Сара встряхнула платье, снятое ею с Катрин, разложила его на кровати, чтобы почистить перед тем, как убрать в шкаф.
Катрин наблюдала за ней.
– Почему? Вполне возможно, что герцог заключил с ним соглашение. Он женился на мне, но Филипп, может быть, запретил ему ко мне прикасаться.
– В самом деле? Но, бедняжка моя, какой мужчина, достойный этого имени, согласится на подобную сделку, не уронив себя в собственных глазах? Кроме того, как принц может унизиться до такого предложения? Нет. Одно из двух. Или – чего быть не может – ты не понравилась мессиру Гарену, или твой муж – не мужчина. В конце концов, до женитьбы он совершенно не ходил к женщинам, никто не знает о его приключениях, ничего не говорят о его любовницах. И понадобилось приказать ему жениться. Может быть…
– Может быть – что?
– Может быть, женщины не в его вкусе. Такое часто случается в Греции, да и в Италии. Многие женщины там оказались брошенными, потому что мужчины предпочитали им молоденьких мальчиков.
Катрин широко раскрыла глаза.
– Ты что же, считаешь – Гарен из таких?
– А почему бы и нет? Он много путешествовал, особенно по Малой Азии. Он мог там подцепить этот порок. Во всяком случае, надо самой убедиться.
– Не представляю себе, каким образом, – ответила Катрин, пожав плечами.
Сара, отбросив щетку, подошла к Катрин и внимательно всмотрелась в нее. Зрачки у нее сузились, став похожими на щелки.
– Я тебе уже сказала: если ты только захочешь, ни один мужчина, достойный этого названия, не сможет перед тобой устоять. Надо, чтобы ты захотела. Ведь до сих пор ты ровным счетом ничего не сделала, чтобы привлечь к себе мужа.
– Но у меня нет ни малейшего желания! – возразила Катрин. – Не понимаю, как ты можешь предлагать мне такое!
Сара пожала плечами и резко отвернулась, перед этим так презрительно взглянув на молодую женщину, что этот взгляд буквально пригвоздил Катрин к месту. Никогда Сара так не смотрела на нее.
– Ты не женщина! – бросила ей цыганка. – В сущности, вы вполне подходящая пара. Ни одна женщина – настоящая женщина – не потерпела бы, чтобы ею так пренебрегали без всяких объяснений. Это вопрос самолюбия.
– Нет, дело просто в любви. Ты отлично знаешь…
– …что ты мечтаешь сохранить себя в чистоте для неведомо какого парня, который не хочет тебя? И ты всерьез надеешься, что это у тебя получится? Но, идиотка ты несчастная, ты что – рассчитываешь долго сопротивляться герцогу Филиппу? Ты хочешь дождаться, пока твой муж – раз ему так приказано – поднесет ему тебя на блюде, словно жирную гусыню? Ты примешь эту роль рабыни? Ты?! Хочу тебе сказать только одно: если бы у тебя в жилах текло хоть немного моей крови, настоящей живой красной крови, кипящей от гордости, ты бросилась бы в объятия своего мужа, ты заставила бы его выполнить его долг мужчины по отношению к тебе… Хотя бы для того, чтобы насолить его светлости герцогу Филиппу Бургундскому! Но то, что течет в твоих жилах, – простая вода! Ну, и получай, дура ты несчастная, то, что заслуживаешь!
Если бы на голову Катрин упала молния, это поразило бы ее не больше, чем дикая выходка Сары. Она стояла посреди комнаты с опущенными руками, безучастная. Сара, подавив улыбку, добавила с коварной мягкостью:
– Самое худшее – это то… что ты умираешь от желания пойти объясниться с мужем, потому что ты создана для чего угодно, но не для целомудрия… И еще потому, что ты надулась как индюк!
Это второе сравнение, позаимствованное с птичьего двора, вывело Катрин из оцепенения. Кровь прилила к ее щекам, она сжала кулаки.
– Ах, я заслуживаю только того, чтобы меня подали на блюде, как гусыню? Значит, я надулась как индюк! Ну, ладно, увидишь… Позови моих служанок.
– Что ты собираешься делать?
– Увидишь. В конце концов, ты права: я страшно обижена! Я хочу немедленно принять ванну и надушиться. Что до тебя, если ты не сделаешь меня неотразимой, я с тебя шкуру прикажу спустить, когда вернусь.
– Если это зависит только от меня, – смеясь, сказала Сара и побежала звонить в колокольчик, – если это зависит только от меня, твой муж подвергается серьезной опасности!
Через несколько минут появились служанки Катрин. Серебряную ванну наполнили теплой водой, и молодая женщина погрузилась в нее. Потом ее размяли до кончиков пальцев на ногах, потом напудрили. Затем Перрина занялась своим парфюмерным делом под присмотром Сары, одновременно расчесывавшей волосы Катрин. Пока другие служанки колдовали над хозяйкой, Сара гладила щеткой шелковистые пряди до тех пор, пока они не засверкали, словно чистое золото, и не стали потрескивать под гребнем. Тогда цыганка позволила им рассыпаться по спине Катрин.
Закончив свою работу, служанки удалились. Сара отослала их, собираясь одна сделать остальное.
– Что мне надеть? – спросила Катрин, как только служанки вышли.
– То, что я скажу, – ответила Сара, поднимая наверх волосы Катрин. Затем она скрепила их на макушке золотым браслетом, украшенным бирюзой, и отпустила длинный сверкающий хвост. Сара явно получала удовольствие от своего занятия и загадочно улыбалась.
Несколько минут спустя Катрин с подсвечником в руке вышла из своей комнаты. От Перрины, которую посылали за новостями, она знала, что Гарен еще не вернулся к себе: он задержался у Абу-аль-Хаира, беседуя с ним о медицине. Завернувшись в плащ из сине-зеленой тафты на подкладке из светло-серого заячьего меха, сунув босые ноги в башмачки из той же ткани, подбитые тем же мехом, она быстро шла по длинным коридорам. Ей хотелось опередить Гарена.
Подойдя к большой дубовой двери, отделявшей спальню мужа от галереи, она заметила, что оттуда не просачивается свет. Катрин толкнула дверь и, высоко подняв светильник, ступила в темную пустую комнату, прошла по ней несколько шагов, потом вернулась и закрыла за собой дверь. Все шло хорошо…
Она обошла комнату, зажигая приготовленные слугой свечи от своей свечи. Кресло из хрусталя и серебра засверкало, словно драгоценное украшение, но Катрин интересовала кровать. Поднявшись по двум ступенькам, обитым фиолетовым бархатом, она постояла наверху, глядя на мрачное, но роскошное ложе. Постель была готова, и она мгновение поколебалась, не скользнуть ли ей под фиолетовые шелковые простыни. Но, вспомнив советы Сары, решила остаться там, где была. Впрочем, в галерее уже раздавались быстрые шаги…
Открыв дверь спальни, Гарен сразу же увидел Катрин, стоявшую у кровати в своем переливающемся наряде. Она, гордо подняв голову, смотрела на него. Обведя глазами освещенную комнату, он снова взглянул на жену, не скрывая удивления.
– Что вы здесь делаете?
Не отвечая, только с вызовом улыбнувшись, она сбросила плащ к ногам и осталась стоять, одетая лишь в ожерелье из золота с бирюзой, подаренное ей несколько часов назад. Ее тонкий силуэт с золотым ореолом вокруг головы четко выделялся на темном фоне постели, поднятые вверх волосы позволяли видеть стройную гибкую шею, достойную языческой богини.
Гарен позеленел, вздрогнул, словно в него ударила стрела, и, закрыв глаза, прислонился к стене.
– Уходите, – хрипло пробормотал он. – Уходите сейчас же!
– Нет!
На этот раз ему не удалось ни скрыть свое глубокое волнение, ни овладеть собой. Катрин, уже торжествуя, заметила смятение этого, всегда такого хладнокровного, человека и потеряла всякий стыд. Она босиком, совершенно бесшумно, подошла к нему – улыбающаяся, неотразимая.
– Нет, я не уйду, – повторила она. – Я останусь здесь, потому что здесь мое место, потому что я ваша жена. Ну, Гарен, осмельтесь взглянуть на меня! Вы так меня боитесь?
Не открывая глаз, он прошептал:
– Да! Я боюсь вас… Разве вы еще не поняли, что я не могу прикоснуться к вам, не имею права! Зачем вы подвергаете меня этому искушению, которому я не могу поддаться? Уйдите, Катрин, умоляю вас!
Но вместо того, чтобы повиноваться, она встала прямо перед ним, вопреки его воле обвила его шею руками, прижалась к нему всем телом, окутала запахом благовоний, приблизила свои губы к его бледному лицу… Гарен, стоявший с закрытыми глазами, был похож на мученика, которого пытают…
– Я не уйду отсюда, пока вы не сделаете меня вашей женой, это ваше право. Мне наплевать на приказы Филиппа. Они безбожны, противоестественны, я отказываюсь их исполнять. Я ваша жена, и, если он хочет меня, пусть довольствуется тем, что вы ему оставите. Посмотрите на меня, Гарен.
Она услышала его глухой стон, он слабо попытался освободиться, но не смог удержаться и открыл глаза. И увидел совсем близко от себя изумительное лицо соблазнительницы, полуоткрытые губы, прекрасные влажные многообещающие глаза. Он чувствовал каждый изгиб молодого податливого тела. Его золотая богиня, как ему казалось – придуманная им, пришла к нему, предлагая ему себя, нестерпимо желанная…
Он потерял голову…
Подняв Катрин на руки, он бегом отнес ее на кровать, скорее бросил, чем положил, на бархатное покрывало и накинулся на нее. Атака была такой внезапной, что Катрин едва сдержала крик. Оказавшись под ураганом грубых, диких ласк, она испугалась, ей было больно. Руки Гарена скорее сокрушали, чем ласкали, губы пожирали ее всю – от колен до горла. Он рычал, как зверь, сжимая нежное женское тело. Но мало-помалу она начала испытывать удовольствие. Оно просыпалось в юном теле, предававшемся этому не лишенному приятности любовному безумию. Катрин тихонько стонала в грубых руках Гарена, она то успокаивалась, то напрягалась в ожидании более полного наслаждения, приход которого предчувствовала. Ее руки ощупью расстегнули камзол Гарена, коснулись его худой волосатой груди, твердой, как сухое дерево, и замерли… Над ее запрокинутой головой кружился балдахин… Вдруг она вскрикнула: Гарен, совершенно потерявший контроль над собой, вцепился зубами в ее правую грудь…
Этот крик мгновенно отрезвил мужа Катрин, как будто на него вылили ушат воды. Выпустив жену из рук, он спрыгнул с кровати и потерянно смотрел, задыхаясь, горящим на красном лице глазом.
– Вы заставили меня потерять… голову. А теперь уходите. Так надо.
Она протянула к нему руку, стараясь удержать, разочарованная и взбешенная оттого, что он снова сумел ускользнуть.
– Нет! Вернитесь, Гарен! Ради бога, забудьте о герцоге! Вернитесь ко мне! Мы можем быть счастливы, я чувствую это…
Но он мягко оттолкнул протянутую руку, дрожащими пальцами застегнул камзол, покачал головой. Его лицо снова было бледным.
Катрин очень хотелось плакать. Слезы гнева сверкнули у нее на глазах.
– Но почему? Скажите мне, почему? Я знаю, что нравлюсь вам… Вы хотите меня, только что вы это доказали… Так почему?!
Гарен медленно подошел и сел на край постели. Его рука с бесконечной нежностью коснулась залитого слезами прекрасного лица, легла на золотые волосы.
Катрин услышала тяжкий вздох и горестно воскликнула:
– Попробуйте сказать, что вы не страдаете от этого бесчеловечного принуждения, которому себя подвергаете, попробуйте это сказать! Я чувствую: вы несчастны. И вы тупо упорствуете в этом, чтобы заставить нас обоих вести нелепую, ненормальную жизнь…
Гарен вдруг отвернулся. Он снова спустился вниз и ушел в тень. Снова вздохнул и заговорил со странной нежностью, скрывавшей страдание, – и его голос разрывал душу.
– Одна мечта во мне жила, – прошептал он. – Когда ж блеснул надежды свет, он грусть и боль оставил мне, чтоб радость их сменить могла… Другого утешенья нет, чем то, что видел я во сне: что та, что женщин всех одна на все затмила времена, любовью вспыхнет мне в ответ…
type="note" l:href="#n_4">[4]
Катрин озадаченно слушала его, удивленная странными словами, которые он произносил.
– Что это? – спросила она.
На губах Гарена появилась бледная улыбка.
– Так, ничего… Простите меня! Несколько строчек немецкого поэта… Он ходил в крестовые походы, и ему покровительствовал император Фридрих II. Его звали Вальтер фон дер Фогельвейде… Вот видите, я – как наш друг Абу-аль-Хаир – очень люблю поэзию… А теперь я оставлю вас, Катрин. Спите здесь, если хотите…
Прежде чем Катрин успела удержать его, он пересек комнату и исчез в галерее. Она слышала его удалявшиеся шаги… И тогда ее охватил страшный гнев. Соскочив с кровати, она подхватила свой плащ, торопливо завернулась в него, сунула ноги в башмачки и бегом вернулась в свою спальню. Когда за ней захлопнулась дверь, Сара, дремавшая на табурете у огня, вздрогнула и, узнав Катрин, вскочила на ноги…
– Ну, что?
Катрин злобно дернула варварское ожерелье, сорвала его с себя и изо всех сил отшвырнула в дальний угол. Затем она стала топтать шелковый плащ. Слезы ярости заливали ее лицо.
– Что? Ничего! – рыдала она. – Ни-че-го!
– Не может быть!
– Может, раз я тебе говорю!
Катрин больше не сдерживалась. Она истерически рыдала на плече у Сары, даже не думая одеться. Нахмуренная цыганка дала ей выплакаться. Когда Катрин немного успокоилась и рыдания стали стихать, Сара легонько коснулась пальцем ее груди, где видны были следы зубов Гарена и капелька крови.
– А это что такое?
Побежденная Катрин дала себя уложить, как маленького ребенка, потом, пока Сара обрабатывала рану, рассказала обо всем, что произошло между ней и ее мужем. И, пожав плечами, закончила:
– Он сильнее, чем мы думали, Сара… и так владеет собой! Ни за что на свете он не нарушит слова, данного герцогу.
Но Сара покачала головой.
– Дело не в этом. Он чуть не нарушил слово, и ты была близка к победе. Я чувствую, что здесь что-то другое. Но что?
– Как это узнать? Что делать?
– Ничего. Ждать. Будущее, может быть, покажет.
– Во всяком случае, – поудобнее устраиваясь в подушках, сказала Катрин, – не рассчитывай, что я стану повторять этот опыт.
Сара наклонилась поцеловать ее, задернула занавески постели и улыбнулась:
– Ну, что? Сходить за собачьей плеткой, чтобы ты выпорола меня, как обещала?
На этот раз Катрин расхохоталась, и это принесло ей огромное облегчение. Ее поражение теряло значение по мере того, как ее тело расслаблялось и отдыхало. В конце концов, опыт был интересным; и совсем неплохо, что все закончилось именно так, потому что она не любит Гарена.
Эти утешительные мысли не помешали ей всю ночь видеть необыкновенные сны, в которых Гарен и его волнующая тайна играли главную роль.
На Катрин не было бирюзового ожерелья (впрочем, она невзлюбила его), когда об руку с мужем она вошла в зал герцогского дворца, где находилась вдовствующая герцогиня Бургундская. Гарен слишком хорошо знал Маргариту Баварскую, мать Филиппа Доброго, чтобы посоветовать жене надеть что-нибудь, кроме простого наряда из серого бархата, под которым было нижнее платье из серебряной ткани – той же, какой был обтянут остроконечный чепец, такой высокий, что, входя, Катрин пришлось нагнуться. Единственным, но прекрасным украшением был висящий на тонкой золотой цепочке великолепный аметист в окружении трех удивительно сиявших грушевидных жемчужин.
Зал приемов, который был частью личных апартаментов вдовствующей герцогини, оказался небольшим. Обставлен он был в основном сундуками, было еще несколько стульев у окна, там же, в украшенном гербом кресле, сидела герцогиня. По плитам пола были разбросаны черные бархатные подушки, предназначенные для придворных дам.
В пятьдесят лет Маргарита Баварская сохранила многочисленные следы своей некогда знаменитой красоты. Благодаря удивительной посадке головы ее невысокая шея казалась длиннее, чем была на самом деле. Щеки потеряли девичью округлость, лазурь глаз немного поблекла, но взгляд остался прямым и властным, а складка полноватых губ выдавала решительный и упрямый характер. Нос был длинным, но изящным, красивого рисунка, руки – восхитительными, рост – достаточно высоким.
После смерти мужа Маргарита не снимала траура, она одевалась только в черное, но одевалась роскошно. Ее платье и чепец из черного бархата были оторочены соболем, очень красивое ожерелье в виде гирлянды листьев аканта просвечивало сквозь черную вуаль, спускавшуюся с головы и окутывавшую шею. Этот строгий траур у надменной дамы был вызван скорее неустанной заботой о приличиях, чем скорбью об умершем супруге. Очаровательный герцог Людовик Орлеанский, которого молва давала ей в любовники, был для Маргариты куда более привлекательным, чем неуживчивый Иоанн Бесстрашный. И хорошо осведомленные люди шептались о том, что вовсе не борьба за власть, а ревность толкнула его на преступление. Однако тайна так никогда и не просочилась сквозь сомкнутые губы Маргариты. Она была отличной матерью и преданной соратницей для своего сына Филиппа, Бургундия в ее твердых руках процветала, и Филипп мог безбоязненно посвятить себя северным провинциям.
Вокруг матери сидели четыре из шести дочерей герцогини, помогая ей заниматься рукоделием. Все вместе они вышивали огромное боевое знамя: белый крест святого Андрея на красном фоне. Катрин с первого взгляда узнала молодую вдову герцога Гюйеннского Маргариту и обрадовалась, увидев ту, что пыталась спасти во время мятежа Мишеля де Монсальви. Она сочла эту встречу добрым предзнаменованием. Молодая герцогиня – теперь ей было двадцать девять лет – не слишком изменилась. Она немного отяжелела, но ее белая кожа стала еще более ослепительной. Она была старшей в семье – на три года старше Филиппа.
Рядом с этим сиянием ее сестра Катрин выглядела до странного бесцветной. Почти прозрачная, она одевалась скромно, по-монашески, в темные платья и строгие косынки, худым лицом она походила на хорька, а глаза смотрели тревожно. Катрин была в семье неудачницей. Когда ей было десять лет, она обручилась с графом Филиппом де Вертю, но через шесть лет, когда уже назначена была свадьба, ее жених нашел славную смерть под Азенкуром. Намечался другой союз – с наследником Анжу, но внезапная и жестокая смерть герцога Иоанна в Монтеро отбросила жениха и невесту в разные лагери, они стали врагами, и от матримониальных планов пришлось отказаться. После этого Екатерина Бургундская отклоняла все предложения.
Еще две принцессы – Анна и Агнесса, девятнадцати и семнадцати лет, – были пока не замужем. Обе девушки были прелестными, свежими и веселыми, но Анну дижонские бедняки с восхищением называли ангелом, спустившимся с небес на землю.
Обе принцессы встретили Катрин искренними улыбками, и эти улыбки проникли прямо в сердце молодой женщины.
– Значит, вот какая у вас жена, мессир Гарен, – проговорила герцогиня. – Поздравляем вас: она замечательно хороша собой и, судя по всему, скромна, как подобает молодой женщине. Подойдите, дорогая моя…
Катрин с бьющимся сердцем приблизилась к креслу герцогини и, не поднимая головы, преклонила колени. Маргарита с улыбкой окинула одобрительным взглядом туалет Катрин, ее скромное декольте, ее стыдливый румянец. Она знала, какие особые виды у ее сына на эту женщину, и ее это не раздражало. Для принца совершенно естественно иметь любовниц, и, если ее гордость могла быть задета тем, что эта женщина вышла из простонародья, нельзя было не признать, что у этой горожанки вид знатной дамы и совершенно невероятная красота.
– Мы будем счастливы отныне видеть вас среди наших придворных дам, – любезно сказала она. – Наша главная придворная дама, мадам де Шатовиллен, к которой вас проводят позже, объяснит вам ваши обязанности. Поздоровайтесь теперь с нашими дочерьми и займите свое место на подушке у наших ног рядом с мадемуазель де Вогринез.
Она указала на роскошно одетую девушку с неприятным лицом. Лазурно-серебряная парча подчеркивала нездоровую желтизну кожи. Девушка быстро отодвинула свою подушку от той, которая предназначалась для Катрин, и презрительно поджала губы, что не ускользнуло от внимания герцогини.
– Мы хотим, чтобы все знали, – добавила герцогиня, не повышая голоса, но так резко, что девушка мгновенно побагровела, – рождением определяется далеко не все в нашем мире, и наша милость может многое изменить. Воля принца свободна в равной степени вознести скромность так, как ему захочется, и склонить к земле слишком заносчивые лбы…
Мари де Вогринез приняла сказанное к сведению и даже выдавила из себя улыбку в ответ на робкую улыбку Катрин.
Довольная тем, что поставила все на свои места, герцогиня обратилась к Гарену:
– Оставьте нас, мессир. Мы хотим побеседовать с вашей юной супругой о хозяйственных делах и женских проблемах, что совершенно не представляет интереса для мужчины.
Герцогиня родилась и провела молодые годы в Голландии, откуда вынесла прочные хозяйственные знания и любовь к порядку. Она понимала, что значит хорошо вести дом. Она не гнушалась тем, чтобы самой заниматься прислугой, вести расходные книги, наблюдать за кухней и даже за птичьим двором. Она знала точное количество простыней и индюков, подсчитывала, не слишком ли много расходуется свечей. К тому же она очень любила животных. В саду был бассейн, где жила морская свинка, а дикобраз, для которого под лестницей Новой башни
type="note" l:href="#n_5">[5]
выстроили жилище, стал предметом особо нежной заботы герцогини. У нее был попугай, чудесный какаду, белый с розовым клювом, – его привез для нее с Молуккских островов один венецианский путешественник. Поскольку паж как раз в эту минуту принес ворчащую птицу на ее золотом насесте, у Катрин с герцогиней сразу же нашлась тема для разговора. Катрин восхищалась сверкающим оперением попугая с искренностью, мгновенно расположившей к ней Маргариту, а скромный рассказ о Гедеоне вызвал кучу вопросов и нескрываемый интерес. Попугая герцогини звали Камбре – в память о ее замужестве за герцогом Иоанном. Герцогиню очень забавляли выходки Гедеона и его изгнание в комнату маленького лекаря.
– Вам надо привести сюда птицу вместе с тем, кто за ней присматривает, – сказала Маргарита. – Нам интересно посмотреть на обоих. И, возможно, этот лекарь поможет нам в исцелении от наших многочисленных недугов…
Герцогиня так была очарована своей новой придворной дамой, что, когда принесли легкий завтрак, приказала прежде других обслужить Катрин. К ароматному вину, которое ввела в моду покойная герцогиня Маргарита Фламандская (она не гнушалась сама делать его), подали пирожные и пряники-буаше из муки и меда.
В атмосфере доброжелательности и дружбы Катрин забыла о своей застенчивости. Она чувствовала, что понравилась в этом кругу. Хотя две-три ее благородные товарки вроде Мари де Вогринез при виде Катрин делали кислую мину. Гарен предупредил ее о том, что герцогиня, по обычаю своей страны, ценит здоровый аппетит, и Катрин с удовольствием проглотила два пирожных, запив их кубком вина.
Завтрак кончился, и слуги сметали крошки, когда вошел паж и объявил, что из Арраса прибыл всадник со срочным сообщением.
– Ведите его сюда! – приказала Маргарита.
Чуть позже в галерее плиты зазвенели под железными башмаками. В сопровождении пажа вошел невысокий, но крепкий мужчина в зеленом с металлическими пластинками мундире, какой носили кавалеристы герцога. Свой запыленный шлем он держал под мышкой. Почтительно склонив голову, он извлек из-под плаща, украшенного герцогским гербом, свиток пергамента и протянул его Маргарите. «Может ли это быть? – думала Катрин, глядя на стриженую черноволосую голову. – Неужели он? Или это обман зрения?» Но ее колебания уже сменялись радостью: профиль так напоминал тот, который сохранила ее память!
– Вы приехали прямо из Арраса? – тем временем спрашивала герцогиня.
– Прямо из Арраса, мадам, и – к услугам вашей милости! Господин герцог лично соблаговолил посоветовать мне поторопиться. Вести, которые я привез, очень важные.
Новоприбывший говорил смело, но без дерзости, и звук его голоса, чуть более низкий, чем прежде, рассеял у Катрин последние сомнения. Всадник, приехавший с поручением от Филиппа Бургундского, – Ландри Пигасс, ее друг детства…
Он не видел ее, он даже не взглянул в сторону перешептывающихся придворных дам. По-прежнему стоя на коленях, он ожидал приказаний. И Катрин пришлось призвать на помощь все свое хорошее воспитание, чтобы не кинуться, растолкав всех, на шею своему товарищу по играм. Увы, то, что было позволено Катрин Легуа, не подобало мадам де Бразен, особенно на глазах у герцогини.
Маргарита приняла свиток с большой печатью красного воска и развернула его, держа двумя руками. Нахмурившись, пробежала глазами короткий текст. Ее лицо чуть исказилось, губы сжались, и любопытство придворных дам сменилось тревогой. Значит, новости плохие?
Герцогиня жестом отослала Ландри. Он поднялся и, пятясь, пошел к двери, пожираемый взглядом Катрин. Когда он скрылся, молодая женщина со вздохом пообещала себе, что разыщет его, как только сможет…
Маргарита Баварская, опершись подбородком на руку, хранила молчание. Она глубоко задумалась. Спустя какое-то время она выпрямилась, обвела взглядом придворных дам и остановила его на своих дочерях.
– Мадам, – медленно произнесла она, – новости, присланные нам нашим сеньором и сыном, действительно очень важны. Пора сообщить вам о них. Необходимо сделать все приготовления для того, чтобы отправить к монсеньору Филиппу тех его сестер, которых он просит прибыть.
Поднялся легкий шепоток, герцогиня повернулась к старшей дочери, которая серьезно смотрела на нее.
– Маргарита, – сказала она, – вашему брату доставит удовольствие предоставить вам возможность снова выйти замуж. Он только что дал согласие знатному и могущественному сеньору старинного рода и отличной репутации.
– Кому, матушка? – Маргарита чуть заметно побледнела.
– В скором времени вы станете женой Артура Бретонского, графа де Ришмон. Что до вас, Анна… – Герцогиня повернулась теперь к одной из младших с волнением, которого не сумела скрыть.
– Меня, матушка?
– Да, вас, дитя мое. Для вас ваш брат тоже выбрал супруга. Он хочет отпраздновать одновременно две свадьбы: вашей сестры и вашу – с регентом Франции, герцогом Бэдфордом.
Голос герцогини на последних словах почти совсем затих, заглушенный криком девушки:
– Меня – за Англичанина?!
– Он союзник вашего брата, – сказала герцогиня с видимым усилием, – и его политика требует, чтобы связи нашей семьи с семьей… короля Генриха… стали более тесными.
Из глубины зала прозвучал сильный голос:
– Во Франции нет другого короля, чем Его Величество Карл, а Англичанин – просто мошенник. Если бы не эта чертова шлюха Изабо, отрицающая королевское происхождение своего сына, ни у кого не было бы в этом никаких сомнений!
В зал уверенно, с видом человека, привыкшего, что все двери сами собой распахиваются перед ним, вошла высокая и толстая дама, задрапировавшая в красную материю свою фигуру ландскнехта. Нежный белый муслин вокруг ее лица не смягчал грубых черт и не скрывал пробивающихся усиков. Совершенно не обеспокоенная таким шумным появлением, герцогиня с улыбкой смотрела на вошедшую. Все знали, что благородная дама Эрменгарда де Шатовиллен, главная придворная дама герцогини, всегда открыто говорит все, что думает, что она непримиримый враг союза с Англией и заявила бы об этом посреди Вестминстерского двора, если бы сочла это необходимым. Она ненавидела Англичанина, никому не позволяла сомневаться в этом, и мощь ее ярости уже заставила отступить не одного доблестного рыцаря.
– Милая моя, – ласково сказала герцогиня, – к несчастью, приходится сомневаться!
– Только не мне – такой же доброй француженке, как и бургундке! Значит, этого ягненка хотят отдать английскому мяснику! – сказала она, протягивая к принцессе Анне свою огромную, как блюдо, но странно красивую руку. Это вмешательство оказалось совершенно излишним, потому что бедняжка, в нарушение всех приличий, принялась тихо плакать.
– Герцог этого хочет, моя добрая Эрменгарда. Поскольку вы – добрая бургундка, вы знаете, что никто не может противиться его воле.
– Это меня и бесит! – воскликнула мадам Эрменгарда, удобно устраиваясь в кресле, которое освободила Анна, встав на колени рядом с матерью. Внезапно ее взгляд остановился на Катрин, которая несколько изумленно наблюдала за ее бурным появлением. Большая красивая рука протянулась к ней. – Это ваша новая придворная дама? – спросила Эрменгарда.
– Да, это мадам Катрин де Бразен, – ответила герцогиня, в то время как Катрин, со всем требуемым почтением, приветствовала графиню де Шатовиллен. Та ответила на реверанс кивком головы, а потом весело заявила:
– Красивая девочка! Черт побери, моя красавица, если бы я была на месте вашего мужа, я бы приставила к вам надежную охрану. Я знаю здесь немало сеньоров, которые только о том и будут вскоре думать, как бы затащить вас в свою постель!
– Эрменгарда! – с упреком сказала герцогиня. – Вы смущаете малютку!
– Ба! – отозвалась мадам Эрменгарда, показывая в широкой улыбке два ряда безупречных зубов. – Еще никто не умер от искреннего комплимента, и я думаю, что мадам Катрин слышала подобное и от других…
Добрая дама, несомненно, еще долго с удовольствием распространялась бы на эту тему – она любила игривые сказки и неприличные истории, – но герцогиня Маргарита поторопилась оборвать ее, сообщив дамам, что им необходимо собирать свои вещи для поездки во Фландрию, и попросив оставить их наедине с ее «дорогим другом мадам де Шатовиллен для обсуждения очень важных вопросов».
Катрин, как и другие, сделав реверанс, вышла из зала, намереваясь немедленно отправиться на поиски Ландри. Но в галерее ее остановила, взяв за рукав, Мари де Вогринез.
– У вас восхитительный бархат, дорогая! Вы берете его в лавке вашего дядюшки?
– Нет, – с милой улыбкой ответила Катрин, вспомнив указания Гарена, – это ослы вашего дедушки привезли мне его из Генуи.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта



Книга интересная, много реальных исторических фактов и лиц
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
24.07.2012, 11.34





прекрасный роман.
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльеттаинна
18.05.2013, 10.15





Вот это я понимаю роман, с большой буквы. .. не могла оторваться пока не дочитала до конца. 10 /10
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаМилена
11.06.2014, 18.43





Єто прекрасная книга! Прочитала все части на одном дыхании!!! В восторге
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаАлина
23.07.2014, 20.28





Моя любимая серия о Катрин. Шикарный роман! Читала раз 20, и еще буду.
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЮля
1.03.2015, 8.45





Роман трогательный, Мишеля жалко до бои , да и Катрин
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЛиза
18.06.2015, 19.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100