Читать онлайн Любовь, только любовь, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Праздник Пречистой Крови в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.97 (Голосов: 145)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Любовь, только любовь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Праздник Пречистой Крови

Во всем Брюгге не было гостиницы более процветающей и более известной, нежели гостиница «Коронованная Дева Мария». Число постояльцев никогда не убывало, здесь останавливались суконщики, торговцы шерстью и разными прочими товарами, съезжавшиеся со всех концов земли и облюбовавшие эту гостиницу, поскольку она находилась всего в двух шагах от набережной Четок и Большой площади. Все в ней дышало довольством: и зубчатый резной шипец крыши, и окна с частым свинцовым переплетом – там в донышках бутылок так весело играло яркое солнце, лучи которого зажигали ослепительным блеском медные кастрюли на полке над очагом, яркими бликами скользили по оловянной и фарфоровой посуде; довольством дышала и просторная кухня, наполненная восхитительными ароматами, и служанки в опрятных платьях и крылатых чепцах, туда-сюда сновавшие по кухне. Но лучшей вывеской и рекламой гостиницы служил ее хозяин – мэтр Гаспар Корнели, упитанный здоровяк, всегда в отличном расположении духа.
Катрин не раз останавливалась в ней и поэтому уже не замечала окружавшего ее великолепия, гораздо больше занимало ее не прекращавшееся с раннего утра оживление на улицах Брюгге. Весь город разоделся в пух и прах. Желая рассмотреть получше нарядных прохожих, Катрин чуть ли не вываливалась из окна, полуодетая, растрепанная, с гребнем в руке, глухая к доносившимся из-за стены упрекам и ворчанию дядюшки Матье.
Закончив свои дела, суконщик намеревался с восходом солнца отправиться в Дижон, и Катрин стоило большого труда уломать его и перенести отъезд на вечер: девушке так хотелось посмотреть на знаменитую процессию в честь праздника Пречистой Крови, самого большого праздника в Брюгге.
В конце концов ей удалось уговорить дядюшку. Хотя он без конца твердил, что ходить по праздникам – только деньгами сорить, что его дела в Бургундии не терпят отлагательств, что наконец… Но мало-помалу он уступил Катрин. По правде сказать, он решительно ни в чем не мог отказать своей очаровательной племяннице. С истинным благородством побежденного рыцаря он преподнес прелестному победителю изящный чепчик из белого кружева с золотыми булавками, чтобы приколоть его.
Устав беседовать со стенами своей комнаты и распекать из окна слуг, грузивших во дворе купленный товар на мулов, Матье Готерен вошел в спальню племянницы. И буквально задохнулся от гнева, застав ее в нижней юбке.
– Как! Ты еще не одета?! Через несколько минут процессия выйдет из часовни, а ты еще не причесалась!
Катрин обернулась и, увидев, что дядя стоит посреди комнаты, широко расставив ноги, сложив руки на животе, в шапке набекрень, весь красный от возмущения, бросилась ему на шею и расцеловала. Мэтр Матье всегда пасовал перед такой атакой, хотя скорее дал бы отсечь себе руку, чем признался бы в этом.
– Сейчас, сейчас, дядюшка! Нынче такое чудесное утро, что я…
– Ба! Можно подумать, ты никогда не видела процессий!
– Этой не видела. И уж точно не думала, что из окна можно увидеть столько роскошных нарядов. Все женщины разодеты в бархат, атлас и тафту, да что там! Я видела даже парчовые платья! Те, что вчера торговали рыбой под Ватер-Холлом, сегодня в драгоценностях и кружевах!
Не прекращая болтать, Катрин одевалась. Одно мгновение, и на ней длинное платье из светло-голубого толстого шелка – цендала, слегка подобранное спереди, позволяющее видеть нижнюю юбку с тонкой серебряной нитью, белизной не уступающую вставке, прикрывавшей глубокий узкий вырез корсажа. Волосы заплетены и подобраны, сверху красуется легкое облачко – чепчик, кружева завязок подчеркивают нежный овал лица. Катрин ласково улыбается дяде:
– Ну, как я вам нравлюсь?
Вопросы излишни, восхищенный взгляд Матье отразил красоту Катрин лучше всякого зеркала. Предсказание черной Сары сбылось. В двадцать один год девушка была самым чудным созданием природы, которое только можно вообразить. Огромные мерцающие глаза освещали ее золотистое, с нежным румянцем и с легким пушком лицо, напоминавшее лепесток чайной розы. Всех восхищали и длинные золотые волосы Катрин. Невысокая, но идеально сложенная, она обладала такой приятной округлостью форм, движения ее были столь грациозны и естественны, что самый взыскательный взгляд не нашел бы изъяна в ее внешности. И то, что Катрин, с семнадцати лет заставлявшая учащенно биться сердце любого мужчины, так решительно всем отказывала, приводило в отчаяние и Матье Готерена, и сестру его Жакетту, и всех прочих членов семьи. Но, казалось, власть над мужчинами только забавляет ее и более того – тяготит.
– Ты олицетворение Юности и Весны, – с искренним восторгом отозвался Матье, – жаль только, не сыщется хозяина всему этому добру, какого-нибудь хорошего парня…
– Зачем мне это? В замужестве женщины блекнут, дурнеют…
Матье только руками всплеснул:
– Что ты мелешь, дурочка…
– Дядюшка, – с милой улыбкой оборвала его Катрин, – боюсь, мы опоздали.
Они вышли из комнаты, мимо одна служанка пробежала с грудой тарелок, другая – с битой птицей, да так быстро, что крылья их чепцов мелькали в воздухе, как мотыльки. Матье отдал последние распоряжения своим слугам, наказав им неотлучно быть при поклаже и чтобы ни-ни в какой-нибудь там кабачок – семь шкур спущу! Вот Матье кивнул почтительно склонившемуся перед ним мэтру Корнели, и наконец дядюшка с племянницей очутились на улице.
Толпа на главной площади постепенно росла. Чем ближе к городскому рынку, тем труднее становилось идти Матье и его племяннице. Не обращая ни малейшего внимания на восхищение окружающих, Катрин вертела во все стороны своей хорошенькой головкой, стараясь не пропустить ничего интересного.
Фасады богатых домов, задрапированные тканями, походили на цветные миниатюры в молитвеннике. Шелка всех тонов, драгоценная золотая и серебряная парча, дотоле хранившиеся в сундуках, а теперь извлеченные на свет божий, переливались на солнце. Цветочные гирлянды тянулись от дома к дому, и весь путь, который предстояло пройти процессии, устилал плотный ковер из зеленой травы, красных роз и белых фиалок, которые лежали прямо на булыжной мостовой.
Из домов вынесли открытые полки, и на парчу, на красный или белый бархат выложили фамильные драгоценности. Чаши, кубки, серебряные чеканные блюда, блюда, выложенные самоцветами, лаская взор проходящих, демонстрировали богатство и знатность рода, ими владевшего. Грозные слуги охраняли их блеск.
Как ни старалась Катрин, ей никак не удавалось разглядеть старинную, в романском стиле часовню, в которой сберегалась почитаемая реликвия: ей мешал лес колышущихся знамен и пестрых вымпелов с дворянскими значками, расшитых шелком, расцветших, будто фантастические цветы, на концах копий фламандских сеньоров.
Из распахнутых дверей храма лились потоки музыки, грохотал орган, с полдюжины луженых фламандских глоток распевали псалмы. Что ж, приходилось довольствоваться этим пением.
Пока дядя с племянницей, пренебрегая теснотой и толчками, мужественно прокладывали себе дорогу, поблизости от них образовалась брешь: лучники растащили двух кумушек, сцепившихся из-за какого-то чепца, который будто бы одна дала поносить другой да так и не получила обратно. Этой брешью и воспользовался мэтр Матье, чтобы пробиться к ограде рынка и занять самую выгодную позицию, взобравшись на высокую, но достаточно объемистую тумбу. Возвысившись таким образом над толпой, он окинул взглядом площадь перед часовней и с удовлетворением понял, что процессия отсюда им будет отлично видна.
На той же тумбе, правда, уже стоял здоровенный детина, его физиономия со срезанным подбородком глядела на Матье не слишком приветливо, но, заметив прелестную девушку, детина сложил губы в слабое подобие улыбки и потеснился, давая им место.
Его платье из шафранного бархата, отделанное сероватой каймой и слегка расшитое серебром, можно было бы счесть изящным, если бы не отвратительный запах, исходивший от него и заставивший Катрин как можно дальше отодвинуться от соседа. Мэтр Матье, нечувствительный к таким мелочам, тут же завязал оживленную беседу с новым знакомцем. Выяснилось, что детина – скорняк из Гента и поставляет на немецкий рынок болгарские и русские меха. Речь его не отличалась приятностью выражений, а непрестанно направленный на Катрин упорный взгляд тем более был неприятен девушке, и она старалась держаться от соседа подальше. Впрочем, она тут же занялась разглядыванием пестрой толпы, запрудившей площадь. В крупном торговом городе всегда толчется множество самого разного люда, съехавшегося сюда по делам. Отделанные бесценными мехами, но вечно засаленные русские кафтаны соседствовали с платьями византийского шитья. Строгие, изысканные костюмы англичан – с одеждами из парчи и травчатого бархата венецианских и флорентийских купцов, выставляемая напоказ безвкусная пышность которых привлекала в основном взгляды воров, слетающихся на эти раззолоченные приманки как мухи на мед. То здесь, то там в толпе проплывала огромная, как тыква, чалма из желтого атласа. Любопытные взгляды провожали идущего турка.
В глубине площади бродячие артисты натянули канат, и худенький мальчик в ярко-красном трико невозмутимо прохаживался над головами, балансируя тонким шестом. «Вот откуда, должно быть, все видно!» – подумала Катрин, но ее размышления тут же прервал звонкий звук трубы, возвещавшей начало процессии. И сейчас же зазвонили все колокола Брюгге. Бой колоколов на ратуше был столь оглушителен, что смеющаяся, раскрасневшаяся девушка зажала уши, боясь оглохнуть.
– Теперь английской шерсти по дешевке не купишь, – сокрушенно качал головой Матье Готерен, – понаедут флорентийцы, скупят все втридорога, а потом сюда же и привозят свое сукно продавать, да по таким ценам… Конечно, материалы у них красивые, цвета яркие, но все-таки разве так можно? Ведь им и краски свои закрепить ничего не стоит: квасцы с толфских рудников – вот они, под рукой…
– Эка, – перекрыл его речь громкий голос собеседника, – да у нас, скорняков, забот не меньше. Вишь ты, в Новгороде нынче всем только дукаты венецианские подавай. Будто наше фламандское золото хуже!
– Тише вы, – шикнула на них Катрин. – Процессия подходит.
Мужчины замолкли. Приезжий из Гента, пользуясь тем, что девушка увлечена зрелищем, подобрался к ней поближе. Крахмальный бант чепца чуть не выколол ему глаз, но он вовремя увернулся и теперь, изогнув шею, смотрел на показавшуюся вдали процессию.
Процессия и впрямь была великолепна. Помощники бургомистра, представители всех гильдий, шли впереди, неся каждый свое знамя. В честь праздника их головы украшали венки из роз, фиалок или майорана. Подобный головной убор производил довольно странное впечатление в сочетании с полными, толстощекими лицами.
Опускаясь на колени прямо на мостовой, горожане кланялись приближающейся святыне, появление которой предваряло шествие монахов и юных девушек в белых одеждах.
На мгновение ослепшей Катрин показалось, что за ними следует само солнце, сошедшее с небес. Четыре диакона несли сверкающий золотом балдахин над головой епископа. Бриллианты и золотая вышивка украшали мантию и сияющую митру прелата. Он ехал на белом ослике и руками в пурпурных перчатках держал мерцающий реликварий, увенчанный двумя коленопреклоненными ангелами. Золотые крылья ангелов украшали сапфиры и жемчуг. Сквозь стеклянное окошко этой часовни в миниатюре виднелась крошечная ампула, отливающая красно-коричневым. Несколько капель Пречистой Крови Христовой собрал на Голгофе Иосиф из Аримафеи. В 1149 году Тьерри, граф Эльзасский и Фландрский, получил реликвию из рук самого патриарха Иерусалима и, вернувшись из Святой земли, передал ее часовне Святого Василия.
По толпе пронесся шепот: «Герцогиня! Герцогиня!» И, едва поднявшись с колен, Катрин снова почтительно присела, на этот раз в глубоком реверансе. Действительно, следом за балдахином показались юные дамы в роскошных платьях из бледно-голубой парчи, отделанных жемчугами, в остроконечных шапочках-генинах, окутанных легкой голубоватой вуалью. Посреди них шла тоненькая изящная блондинка с лицом печальным и нежным. За нею тянулся длинный шлейф, отороченный горностаем, его узор не отличался от узора платья: золотые цветы на голубом фоне. Украшенный сапфирами генин вздымался подобно стреле из черного золота. Руки и тонкую шею покрывали драгоценности, а от огромных камней золотой пряжки пояса веяло даже какой-то свирепой древностью.
Катрин впервые видела герцогиню Бургундскую, ведь герцогиня никогда не приезжала в Дижон. Круглый год она, по воле невзлюбившего ее мужа, жила со своими приближенными в величественном и мрачном замке фландрских графов в Генте.
Дочь несчастного короля Карла VI Безумного, Мишель Французская приходилась к тому же сестрой дофину Карлу, которого людская молва обвиняла в гибели герцога Иоанна Бесстрашного, убитого три года назад на мосту Монтеро. Филипп Бургундский нежно любил своего отца и со дня его смерти возненавидел свою молодую жену, оказавшуюся теперь сестрой его врага, к которой, впрочем, и раньше не питал особой страсти.
С этого времени Мишель посвятила себя Богу и помощи ближним. Жители Гента боготворили ее и мало уважали своего законного владыку за то, что он мог так обойтись с женщиной столь доброй и кроткой. Его суровость по отношению к ней все считали чрезмерной и незаслуженной.
Прислушавшись к тому, что говорилось вокруг, и всмотревшись в нежное лицо герцогини, Катрин решила про себя, что герцог – негодяй. А за ее спиной гентский скорняк шептал на ухо мэтру Матье:
– У нашей бедной герцогини не жизнь, а сплошная мука. Слышь-ка, в прошлом году герцог закатил пир, потому что сын у него родился незаконный. У нашей-то бедняжки ребенка нет, она и плакала все дни напролет, а ему и горя мало, провозгласил младенца Великим бастардом Бургундии, будто может сделать его наследником!
Благородное сердце Катрин сжалось от столь вопиющей несправедливости. Она готова была лететь на помощь герцогине, которую так унижает муж.
В это время на коне в сопровождении рыцарей в боевых доспехах показался сам герцог Филипп. В кольчуге из стальных колец, доходящей ему до колен, в высоком шлеме с наметом, обрамляющим овал бледного лица, он держал правой рукой в железной перчатке копье, на конце которого развевалось знамя Фландрии, а в левой – продолговатый щит. Сбоку у пояса свисал длинный широкий меч. Его спутники были одеты точно так же, и гордый вид этих черных фигур, казавшихся ожившими железными статуями, повергал окружающих в трепет. Взгляд Филиппа скользил поверх голов, ни на ком не задерживаясь. Вновь склонившаяся в поклоне Катрин подумала, что этот надменный, замкнувшийся в неприступном высокомерии человек ей вовсе не нравится.
Вдруг Катрин почувствовала, как чьи-то дрожащие руки обхватили ее за талию. Она попыталась высвободиться, думая, что кто-то падает и всеми силами старается удержаться, но руки, шаря по ее телу, поползли вверх, добрались до грудей и плотно их сжали. Катрин взвилась от ярости. Крутанувшись в тесноте, да так резко, что чепец слетел у нее с головы, она прямо перед собой увидела несколько растерянное лицо скорняка из Гента.
– Ах ты, свинья похотливая! – взвизгнула Катрин и, не в силах справиться с клокотавшим в ней гневом, вся красная от возмущения, несколько раз ударила бесстыдника по щекам наотмашь. Меховщик отпрянул, схватившись рукой за щеку. Но Катрин было не остановить. Не обращая ни малейшего внимания на то, что ее кружевной чепчик затаптывают в грязь, а вся сверкающая груда волос рассыпалась по плечам, она рвалась вдогонку за противником из рук пытавшегося удержать ее дядюшки.
– Да что вы все, с ума посходили? – вопил толстяк.
– Посходили с ума! Ах вот как! Так спросите у этой поганой рожи, у этого продавца тухлых шкур, что он сейчас сделал! Посмотрим, решится ли он ответить!
Скорняк тем временем пробирался вдоль ограды, явно желая улизнуть, но толпа его не выпускала. Развеселившиеся зрители сейчас же разделились: одни приняли сторону скорняка, другие – сторону девушки.
– Ну и ну, – тянул здоровый бакалейщик, – что за дела такие, уж и девушку нельзя в толпе прижать…
Молодая женщина со свежим лицом и властным взглядом обернулась к нему.
– Хотела бы я посмотреть на того, кто меня прижмет, – сказала она. – Да я бы ему глаза выцарапала! Молодец девчонка, так его, так!
Вырвавшаяся от дядюшки, Катрин и впрямь хотела выцарапать скорняку глаза. Завязавшаяся потасовка привлекла внимание всех вокруг, но никто из дерущихся не заметил, что даже процессия остановилась. Леденящий душу голос внезапно перекрыл гвалт:
– Стража! Взять этих людей, нарушающих ход процессии!
Голос самого герцога! Он остановился прямо напротив рынка в своих тяжелых черных доспехах и спокойно ждал выполнения приказа. Сразу четыре лучника отделились от его свиты и кинулись в толпу. Двое из них схватили Катрин и потащили к герцогу, не обращая никакого внимания на жалобы обезумевшего от ужаса Матье.
Ярость Катрин удвоилась. Изо всех сил брыкалась она и отбивалась от лучников. Но ее все-таки подтащили и поставили перед Филиппом: растрепавшиеся волосы падали золотым плащом, разорванное платье открывало взгляду нежное округлое плечо. Сверкающие, грозные взгляды скрестились, как скрещиваются клинки. Долго длился поединок между огромным горделивым всадником и маленькой девушкой, вскинувшей голову, как задиристый боевой петушок, и не собиравшейся опускать глаза. Кругом воцарилось тягостное молчание, прерывавшееся только горестными воплями Матье.
– В чем дело? – сухо осведомился герцог. Ему ответил один из лучников, схвативших скорняка, который стоял теперь ни жив ни мертв.
– Ваша светлость, этот человек, воспользовавшись теснотой, хотел немного пошутить с девушкой, она не поняла шутки и вцепилась ему в глаза.
Сумрачный взгляд Филиппа на мгновение остановился на физиономии перепуганного скорняка, затем с холодным презрением перешел на девушку, чьи сжатые губы не проронили ни звука. Уверенная в своей правоте, Катрин была слишком горда, чтобы оправдываться здесь перед всеми, а тем более – молить о пощаде. Она просто ждала приговора. Бесстрастным голосом Филипп произнес:
– Остановить процессию – проступок не маленький. Уведите их, я займусь ими позже.
И, наклонившись к начальнику своей охраны Жаку де Руссе, что-то тихо сказал ему, потом повернул коня и вновь стал графом Тьерри. Песнопения возобновились, священники замахали кадилами с душистым ладаном, и процессия двинулась дальше.
Капитан де Руссе, едва дождавшись конца шествия живых картин из Нового и Ветхого Завета, повел обоих пленников согласно приказу через площадь к замку. Все это время Матье Готерен стоял и рвал на себе волосы, представляя последствия разразившейся катастрофы. Без сомнения, дерзкую бросят сперва в темницу, затем будут судить и наконец сожгут как кощунницу-ведьму. Его собственный дом разрушат, выгонят всю семью, и они пойдут по миру. «Всеми гонимый бродяга-побирушка, буду я, неприкаянный, ждать, когда же Господь сжалится надо мной и возьмет к себе. Ах, бедный, несчастный я человек!» Тщетно утешала его женщина, вступившаяся за Катрин.
В противоположность Матье его племянница, несколько поостыв, сохраняла поразительное спокойствие. Несмотря на связанные за спиной руки, она держалась очень прямо и отвечала на попытки с ней заигрывать с таким высокомерным презрением, как будто не было ни растрепанных волос, ни разодранного платья. Она прекрасно сознавала, что все взгляды направлены на нее. И то, что капитан, встречаясь с ней взглядом, всякий раз отворачивался и краснел, втайне было ей приятно. Де Руссе был еще совсем юн, он не мог скрыть волнения, охватившего его при виде пленницы.
Когда скрылась из глаз последняя картина, представляющая собой пророка Даниила во рву со львами, пленников заставили ускорить шаг, так что площадь они пересекли почти бегом. Матье едва поспевал за ними и все пытался заговорить с племянницей, но стража прогоняла его. Бедняга, с кривящимися от обиды губами, в свесившейся набок шапке, всего более походил на испуганного младенца. При входе во дворец стража, скрестив копья, преградила ему дорогу: следовать дальше за своей племянницей он не мог. С тяжелым сердцем пересек Матье улицу и, усевшись прямо на мостовую, разразился рыданиями, не надеясь больше увидеть Катрин иначе, как на пути к эшафоту.
К своему глубокому изумлению, Катрин обнаружила, что если Руссе направляется вместе с ней к главной лестнице замка, то скорняка уводят куда-то дальше налево по двору.
– Разве вы не в тюрьму меня ведете? – недоуменно спросила девушка.
Капитан не ответил. С хмурым лицом, глазами, уставленными в одну точку, шел он словно заведенный автомат. Катрин и не догадывалась, что капитан просто не решается взглянуть в ее чудесные, необыкновенные глаза. Первый раз в жизни Жак де Руссе с ненавистью исполнял полученный приказ.
Поднявшись по лестнице, они вошли в галерею. Галерея привела их в огромный, роскошно обставленный зал, за которым был другой, поменьше, увешанный гобеленами с изображениями охотничьих сцен. Капитан дотронулся до одного из гобеленов, и, как по волшебству, перед Катрин распахнулась невидимая дотоле дверца.
– Входите, – кратко скомандовал де Руссе.
Ошеломленная Катрин только теперь заметила, что ее сопровождает один капитан, а все солдаты словно бы растворились в воздухе. На пороге де Руссе ударом кинжала разрубил ее путы и втолкнул ее в комнату. Дверь за Катрин затворилась, и, когда она обернулась, чтобы удостовериться, здесь ли ее страж, она не поверила своим глазам: двери не было, она слилась с рисунком обивки.
Покорившись своей судьбе, девушка осмотрелась. Комната отличалась редким великолепием. Вызолоченные стены служили прекрасным фоном громадной, застеленной черным бархатом кровати, над изголовьем которой сумрачный полог поддерживали золотые грифоны с глазами из изумрудов. На столике черного дерева перед огромным камином были разложены драгоценности, но все они тускнели пред огромным кубком тонкого стекла, оправленным в золото с жемчугом. Между двух узких стрельчатых окон на эбеновом сундуке стоял инкрустированный золотом вазон, полный кроваво-красных роз. Робко ступила Катрин на ковер, тканный из черных и бордовых нитей. Девушка, само собой, не знала, что ковер этот из далекого Самарканда привезла генуэзская карака, к тому времени еще стоявшая на якоре в гавани Дамма. Внезапно очутившись перед зеркалом, Катрин увидела отвратительную картину. Таинственное мерцание глаз, ослепительное золото волос, рядом с которым позолота стен казалась блеклой, но платье – о ужас! – платье разодрано в клочья! Она краснела при одной только мысли о том, что была в таком виде на людях. Поискав глазами хоть какой-то кусок материи, чтобы прикрыть шею и плечи, и ничего не найдя, девушка плотно скрестила руки, пытаясь спрятать до половины обнажившуюся грудь.
Вдруг она почувствовала, что устала и голодна. Здоровую, полную сил молодость никакие, даже самые страшные бедствия не могут лишить аппетита. Но найдется ли что-нибудь перекусить в прекрасной комнате, где и дверей-то не сыщешь! У камина друг против друга стояли два эбеновых стула с высокими жесткими спинками. С тяжким вздохом Катрин направилась к одному из них. На его сиденье лежала большая подушка из черного бархата с золотыми кистями, набитая тончайшим пухом. Приладив ее поудобнее, Катрин взобралась на стул и, свернувшись калачиком, немедленно задремала. Будущее мало занимало ее. «Едва ли тебя привели в такую чудесную комнату, чтобы потом отдать палачу», – сказала она себе. Огорчало ее только то, что дядя Матье ничего не знает о ее судьбе и, наверное, страшно волнуется.
Проснулась она спустя некоторое время, инстинктивно почувствовав на себе чей-то взгляд. Действительно, прямо перед ней стоял, слегка расставив ноги, тонкий молодой человек и любовался ею, спящей.
Вскрикнув от страха и изумления, Катрин немедленно вскочила на ноги, взглянув с опаской на незнакомца. Каково же было ее удивление, когда она узнала в нем самого герцога Филиппа Бургундского! Он сменил старинные доспехи на короткую тунику черного бархата и черные, плотно облегающие худые мускулистые ноги штаны. Светлая, коротко остриженная голова была непокрыта. Мрачный костюм только подчеркнул его молодость, ему ведь было лет двадцать шесть, не больше! Герцог улыбнулся еще шире неуклюжему реверансу Катрин, бормотавшей: «О ваша светлость, как мне стыдно!»
– Ты так хорошо спала, что я не решился тебя будить. И нечего тут стыдиться, зрелище было очаровательным.
Румянец залил щеки девушки. Подумать только! Светлые глаза герцога рассматривали ее, а все платье на ней изодрано. Она поспешно закрылась руками. При виде столь внезапно возникшей стыдливости герцог отошел на несколько шагов, слегка пожав плечами.
– Ну что ж, поговорим, прелестная возмутительница спокойствия! Для начала скажи мне: кто ты?
– Ваша пленница, ваша светлость!
– Ну а кроме того?
– Никто… ведь вы говорите мне «ты». Конечно, я не из благородных. Но и не раба. И то, что я взята под стражу, не делает меня таковой.
Филиппа ответ позабавил и заинтриговал. Яркая красота девушки бросалась в глаза, но теперь, узнав ее поближе, он открыл в ней чувство собственного достоинства, которого явно не ожидал встретить. Пока он не хотел с ним считаться, и, когда он снова обратился к Катрин, в его улыбке сквозила явная насмешка.
– В таком случае извините меня, мадемуазель. Не соблаговолите ли вы открыть мне ваше имя? Я думал, что знаю всех красивых девушек города, но вас никогда еще не встречал.
– Не стоит мне говорить «мадемуазель», ваша светлость. Я же сказала, что я не из благородных. И к тому же не из этого города. Я приехала сюда с дядей, он суконщик…
– Так откуда вы?
– Я родилась в Париже, но с тех пор, как ваши дружки-кабошьены повесили моего отца, который был золотых дел мастером…
Улыбка сбежала с лица герцога, он помрачнел. Присев на край сундука, он стал срывать головки роз, безжалостно сминая их лепестки в руке.
– Так вы из арманьяков! Да, именно такие не почитают святынь! Красотка, люди вашего разбора должны знать, что здесь их на каждом шагу подстерегает опасность. Какая наглость быть одним из убийц моего дорогого батюшки и явиться сюда!
– Я не из арманьяков! – крикнула Катрин, покраснев от гнева. Глумливый и угрожающий тон герцога привел ее в бешенство. Теперь она его ненавидела. Срывающимся от возмущения голосом она продолжала: – Я не сочувствую ни одной из партий, но ваши дружки повесили моего отца из-за того, что я вздумала спасать слугу вашей сестры. Она умоляла вас и вашего дорогого батюшку спасти несчастного юношу. Вы, наверное, забыли, как она валялась у вас в ногах, прося даровать жизнь Мишелю де Монсальви?
– Немедленно замолчите! Как вы смеете пробуждать в моей памяти этот страшный день! Я не мог вступиться за Мишеля, не погубив самого себя.
– Не мог, – передернула плечами Катрин, – а вот я, тогда еще маленькая девочка, попыталась его спасти. И за это повесили моего отца, а мать и меня изгнали из города. Мы вынуждены были бежать в Дижон, к моему дяде. Там я и живу.
Наступила мертвая тишина. Сердце Катрин, вновь вспомнившей те жестокие дни, учащенно забилось. Сумрачный вид Филиппа не предвещал ничего хорошего. Сейчас он прикажет бросить дерзкую в каменный мешок, расправится с мэтром Матье и всеми его домочадцами. Но даже если бы в этой роскошной комнате вдруг появился палач в кроваво-красном плаще, Катрин и тогда бы повторила слово в слово все, что без обиняков высказала властителю Бургундии. Будто отплатила за страшное прошлое.
Набрав побольше воздуха в легкие, она откинула с лица непослушную прядь и спросила:
– Что вы собираетесь со мной сделать, ваша светлость? Дядюшка в отчаянии, потому что не знает, что со мной. Надо бы его предупредить, даже если меня ожидает самое страшное…
Филипп гневно передернул плечами и выбросил за окно смятые лепестки розы. Небрежной позы как не бывало. Он встал и направился к девушке.
– Что с вами сделать? Ваше поведение на празднике, безусловно, заслуживает наказания, но вы так сердитесь на меня, что я боюсь разгневать вас еще больше. К тому же… да полноте, будем друзьями. В конце концов, если негодяй оскорбит женщину, неужели она должна терпеть оскорбление?..
– Выходит, бедняга поплатится и за себя, и за меня? Нет, ваша светлость, простите ему, как простила я. Его проступок не заслуживает столь сурового наказания.
Желая скрыть, как смущает ее пристальный взгляд Филиппа, Катрин повернулась к зеркалу, и все поплыло у нее перед глазами. В золоченой раме она увидела прямо над своей головой лицо герцога, две горячих руки сжали ей плечи, и по телу ее пробежала мучительная дрожь. Зеркало отразило их побледневшие лица. Глаза молодого Филиппа горели непонятным огнем. Руки, скользящие по атласной коже, трепетали.
Он наклонился, его горячее дыхание обожгло ей шею. Но его потемневший взгляд по-прежнему искал ее глаз.
– Хам тысячу раз заслужил смерти! Он позволил себе то, что даже я не могу себе позволить… как бы мне ни хотелось… Вы слишком красивы… Боюсь, отныне мне не ждать покоя… Когда вы предполагали покинуть город?
– Как только кончится праздник! У нас и вещи уложены.
– Уезжайте! Немедленно уезжайте, как собирались! И чтобы завтра вы были как можно дальше от Брюгге. У меня есть дела в Дижоне, так что мы скоро свидимся.
Прикосновения герцога волновали Катрин и поэтому вызывали неловкость, были неприятны. Ей стало трудно дышать. Голос Филиппа звучал и горячо, и твердо, был и властным, и нежным одновременно. Катрин не хотела поддаваться его чарам.
– Мы увидимся с вами в Дижоне? Ваша светлость! Что за встречи у властительного герцога Бургундии с племянницей суконщика? Что он может сделать, как не лишить ее чести?
Дерзкий вопрос Катрин подстегнул страсть герцога. Он зарылся лицом в шелковистый плащ волос, руки его трепетно перебирали живое золото.
– Ты прекрасно знаешь, – голос его прервался, – что я в твоей власти, и играешь мной слишком жестоко. Любовь принца крови не наносит бесчестия. И ты понимаешь, что я сделаю все, чтобы завладеть тобой. Если ты не умеешь читать желания в глазах мужчин, ты не дочь Евы…
– Ваша светлость!
Катрин попыталась высвободиться, но он держал ее крепко. Отдаваясь во власть необузданного, испепеляющего желания, он приник губами к ее нежной коже. Катрин застонала.
– Сжальтесь, ваша светлость! – взмолилась она. – Не вынуждайте меня бороться еще и с вами. Хватит драк на сегодня!
Он резко оттолкнул ее и сам отступил в сторону, с пылающими щеками, помутившимся взглядом, дрожащими руками. И вдруг звонко расхохотался.
– Простите меня! Видно, такой сегодня день, все только и говорят, что о вашей красоте, и в выражениях… излишне пылких! Признаюсь, и я потерял голову. Теперь я понимаю невежу-скорняка, в его вине есть и твоя вина…
С этими словами он подошел к сундуку черного дерева и достал из него коричневую бархатную накидку с капюшоном, очень скромную и простую, лишь внизу отороченную соболями. Он стремительно накинул плащ на плечи Катрин, и она словно бы исчезла в его льющихся тяжелых бархатных складках. Филипп не хотел больше душевного волнения, соблазна прекрасных атласных плеч, нежной округлой шейки. С глухой тоской глядел он на прелестную головку в роскошном золотом венце в обрамлении капюшона.
– Ты еще похорошела! Уходи! Уходи скорее! Пока демон страсти не настиг меня! Но запомни: мы еще свидимся!
Незаметно он открыл перед ней потайную дверь и подтолкнул ее к выходу. На другом конце просторного зала сверкнули доспехи приближающегося стражника.
– Подожди! – шепнул Филипп. Он торопливо вернулся в комнату и через несколько минут подал девушке свиток с печатью.
– Вот тебе охранная грамота. Иди скорей… Если бы ты вспоминала обо мне хотя бы вполовину так часто, как я о тебе, я был бы счастлив.
– Я буду вспоминать о вас, ваша светлость, – с улыбкой отвечала Катрин, – раздумывая, почему же ваша светлость вновь стали говорить мне «ты»?
Филипп расхохотался юным звенящим смехом.
– Как же иначе! Что-то заставляет меня обращаться к тебе на «ты». Может быть, я надеюсь, что рано или поздно получу на это право.
Опершись о косяк двери, он все еще не пропускал ее. И вдруг притянул к себе свободной рукой и, прежде чем она успела вырваться, легко поцеловал в полуоткрытые губы.
– Мне очень хотелось, – проговорил он извиняющимся тоном. – Теперь иди.
Его пальцы нервно смяли темный бархат, будто бы из сожаления, что не смогли удержать девушку. Катрин поскорей направилась к стражнику, чтобы он проводил ее к дяде. Но герцог вновь окликнул ее:
– Постой, постой!
И добавил, сконфуженно улыбаясь:
– Я даже не знаю, как тебя зовут.
– Катрин, ваша светлость, Катрин Легуа, – проговорила она, присев низко-низко.
Он с улыбкой кинулся поднимать ее, но она уже проворно вскочила на ноги. Продолжая улыбаться, он смотрел вслед изящной фигурке, удаляющейся в сопровождении двух стражников, чьи железные башмаки с загнутыми носами гулко стучали по мраморным плитам. Она так и не обернулась. Впервые в жизни Филипп Бургундский отпустил, не тронув, из своей комнаты женщину, которую желал. Но Катрин и не подозревала о своей исключительности…
Хотя она и поспала немножко, голова у нее гудела и туманилась от усталости. Как ей хотелось поскорей добраться до своей кровати и вытянуться на чистых душистых простынях! Теперь, следуя за своими провожатыми, она уже не испытывала к Филиппу ни малейшей симпатии. Но когда он целовал ее, когда его опытные руки ее ласкали, тело пронизывала сладкая томительная дрожь. Его прикосновения странно волновали ее, она теряла волю и в то же время чувствовала во всем этом что-то греховное, стыдное.
Подозрительный взгляд Жака де Руссе, ожидавшего на одной из площадок лестницы, вконец смутил Катрин. Теперь ей казалось, что губы и пальцы Филиппа оставили на ее лице несмываемый след. Инстинктивно она поглубже завернулась в плащ и опустила капюшон до самых глаз. Заметив, что капитан продолжает следить за ней, Катрин упрямо закусила губу, высоко подняв голову, и прошла мимо него с вызывающей беззаботностью. Он двинулся за ней, не проронив ни слова, только под аркой портала, который охранял стражник, капитан решился заговорить.
– Мне дан приказ проводить вас в гостиницу и проследить за тем, чтобы вы немедленно покинули Брюгге, – проговорил он лишенным выражения голосом.
Откинув капюшон, Катрин так задорно улыбнулась, что юноша покраснел до ушей.
– Неслыханная честь! А может быть, вам приказано сопровождать меня и дальше, в Дижон?
– Нет, к сожалению… – начал было он, но внезапно лицо его просияло. – Так вы живете в Дижоне?
– Ну да.
– Ой, так, значит, я вас увижу! По правде говоря, и я сам бургундец, – добавил он с трогательной гордостью, вызвавшей у девушки едва заметную улыбку.
Видимо, и он желал продолжить знакомство, и втайне Катрин уже спрашивала себя, что будет, если вся свита герцога успеет назначить ей свидание до того, как она покинет Фландрию. От этих размышлений настроение ее заметно улучшилось, и, подходя к гостинице, она даже тихонько напевала. Забившись в уголок возле незажженного камина, Матье Готерен на глазах недоумевающего хозяина опрокидывал кружку за кружкой, не переставая жаловаться на горькую судьбу. Победоносный вид входящей Катрин лишил его дара речи. Он ожидал увидеть стражников, судей – палача, наконец! – но перед ним стояла его племянница, живая, смеющаяся, завернувшаяся, как в мантию, в роскошный плащ, немедленно оцененный опытным глазом суконщика, а блестящий офицер из свиты герцога ходил возле нее на задних лапках.
В Бургундии все знали, как женолюбив герцог Филипп. Крепко задумался Матье Готерен. Очевидно, герцог и Катрин расстались полюбовно. Оставалось выяснить, как далеко зашла эта любовь. Торопя слуг, чтобы они побыстрей закончили погрузку, Матье решил про себя держать отныне ухо востро. Он был, само собой, не из тех, кто считает внебрачного ребенка, пусть даже королевской крови, подарком судьбы.


Вопреки настояниям дядюшки, Катрин наотрез отказалась спрятать плащ до поры до времени. Она переоделась в простенькое платье тонкого, легкого полотна, сотканного в Валансьене, аккуратно заплела волосы и спрятала их под чепец с широкой оборкой, что так мило легла вокруг ее лица. Но поверх платья она накинула подарок герцога.
– А если в дороге на нас нападут разбойники? Они примут тебя за благородную даму и знаешь какой выкуп потребуют!.. – ворчал еще не до конца успокоившийся Матье.
Но Катрин так нравился ее великолепный бархатный плащ, что она и слышать ничего не хотела.
– В сундуке он помнется. И потом, где ж мне его еще носить, в Дижоне, что ли? Да разве сможет матушка обидеть всех этих дам де Шансен или де Шатовиллен, у них ведь нет такого! Хоть сейчас надену…
И Катрин, кутаясь в соболя, хотя ночь стояла теплая, величественно прошествовала к своему мулу. Маленький караван тронулся в путь. До городской стены их сопровождал Жак де Руссе. Именем герцога им открыли ворота Святой Катерины, и здесь они распрощались, де Руссе, кланяясь Катрин, успел шепнуть: «До свидания». По губам девушки скользнула легкая улыбка. Она ничего не ответила. Да юноша и не услышал бы ответа. Узнав, что она из Дижона, он был вне себя от радости и больше уже ничего не слышал вокруг.
Не на него взглянула девушка, в последний раз обернувшись, – перед ее глазами стоял тонкий темный силуэт, бледное лицо и пылающий взор Филиппа, когда он склонился над ней. Впервые в жизни Катрин чувствовала над собой власть мужчины. Он притягивал и волновал ее. «Любовь такого человека, – думала Катрин, – должна удивительно преобразить жизнь. А может быть, просто ее сломать…»
Больше она не оглядывалась. Поравнявшись с Матье, она поехала с ним рядом и задремала в седле, убаюканная мерным шагом своего мула. Унылое однообразие простирающихся до самого горизонта полей, пересеченных каналами, иногда нарушалось перелеском или далеким силуэтом мельницы. Ярко светила луна, и порой ее круглый блестящий диск прочерчивала тень ночной, низко летящей птицы. Проснувшись, Катрин с наслаждением вдохнула принесенный ветром запах моря. Она откинула капюшон, распахнула плащ. Разбитая дорога с глубокими ямами и рытвинами доставляла бедным мулам немало неприятностей, заставляя то и дело спотыкаться, но девушка не замечала ничего, кроме чудесной фантастической картины, в которую преобразился хорошо знакомый ей пейзаж. С первыми лучами солнца вдали на равнине показалась дозорная башня Куртрэ.
– Мы остановимся в харчевне «Золотая корзина», – сказал Матье, не проронивший дотоле ни единого слова по той важной причине, что за все это время ни разу не проснулся, – и пробудем в ней до завтрашнего дня. Я весь разбит и к тому же думаю купить здесь льна.
Катрин ничего ему не возразила, она спала.
Выезжая из Куртрэ, Матье Готерен приказал погонять мулов. Ему не терпелось наверстать упущенное время, он соскучился по Дижону, по его предместьям, а главное – по дому и своим виноградникам. Конечно, беспокоиться ему было не о чем, дом остался на попечении его сестры Жакетты, племянницы Лоизы и Сары, которую они с самого Парижа таскали за собой и к которой за все эти годы мэтр Матье так и не смог привыкнуть. Катрин посмеивалась за это над дядюшкой, говоря, что он побаивается Сары, а сам тайно влюблен в нее и мучается от ее жестокости.
Колотя пятками по бокам своего мула, в съехавшей на глаза шапке, Матье мчался по дороге, будто за ним гнались черти. Катрин едва поспевала за ним, а слуги сильно отстали и плелись где-то в хвосте. Угодья герцога Бургундского давно остались позади. Скоро они минуют владения епископа Камбре и поедут по земле графа де Вермандуа, горячего приверженца дофина Карла. Там лучше не задерживаться. И, чтобы как можно быстрее миновать опасный отрезок, отважный суконщик летел как на крыльях.
Недолгое время путники ехали неподалеку от Шельды в сторону Сен-Кантена. Дорога вилась между округлыми холмами, на пологих, покрытых нежной зеленью склонах которых паслись белоснежные отары овец. Любуясь этой трогательной картиной, невозможно было себе представить, что где-то, совсем рядом, идет война. Но все чаще и чаще попадались пепелища разоренных деревень, над обуглившимися обломками вздымалась разве что почернелая балка. А то вдруг в яркой зелени молодой листвы покачивался преждевременный плод – висельник. Катрин в ужасе отводила взгляд.
День клонился к закату. Наступившие сумерки принесли с собой тяжкие свинцовые тучи. Резкий ветер пригнул к земле траву. Воздух посвежел, и Катрин стало зябко.
– Приближается буря, – проговорил дядюшка Матье, пристально вглядевшись в горизонт, – остановимся в ближайшей харчевне. Поторапливайтесь. Если мне не изменяет память, ближайший постоялый двор у дороги, что идет на Перон…
Первые капли дождя упали на жестоко погоняемых мулов, затрусивших мелкой рысцой. Внезапно Катрин натянула поводья, а вслед за ней остановились и остальные.
– Какая муха тебя укусила? – крикнул на нее мэтр Матье.
– Я не хочу, чтобы дождь испортил мою накидку.
– А что мы все промокнем – тебе наплевать?! Послушала бы меня вовремя, да куда там!.. Нынче все стали такие умные, просто страсть! Ночь на носу, буря!.. Ох, бедные мои косточки!
Катрин между тем невозмутимо заворачивала плащ в грубую попону, которой были не страшны ни дождь, ни град. Старый слуга Пьер, всегда и во всем потакавший девушке, помогал ей. Она уже положила руку на седло, как вдруг… По обе стороны дороги рос густой кустарник, ветви дуплистых ив тесно переплелись, и вдруг в этих непролазных зарослях что-то блеснуло. Преодолев боязнь, Катрин пошла на блеск.
– Да что ты там копаешься? – возмутился Матье. – Дождь льет вовсю, а тебе и горя мало.
Катрин не слушала дядю. Раздвинув ветви, она увидела распростертого на земле и не подающего признаков жизни рыцаря в доспехах. В те страшные времена подобная находка – не редкость, удивительно только, что перед Катрин лежал не какой-нибудь простолюдин, а настоящий рыцарь. Дождь барабанил по черной стали его доспехов, забрало было опущено. По тому, как судорожно вцепились руки без перчаток в ободравший с них кожу сук, по широкому следу, тянувшемуся от берега, девушка поняла, что человек полз к дороге от самой реки.
В ужасе, не решаясь дотронуться, смотрела Катрин на недвижимого латника, не понимая, что же произошло, ведь кругом не было ни следов копыт, ни других признаков свирепой битвы. Тело лежащего было заковано в железные латы, только окровавленные руки белели в сгущающемся сумраке. Катрин рассмотрела их поближе. Идеальной формы, тонкие, сильные, покрытые смугловатой кожей. С пальцев капала кровь. «Значит, он жив?» – пронеслось в голове у Катрин. Она попыталась приподнять его, но он был слишком тяжелым. Тут только она вспомнила о своих спутниках и хотела уже позвать на помощь, но охрипший от крика Матье сам подходил к ней узнать наконец, что случилось.
– Пресвятая Дева Мария, да что же это?! – воскликнул он, оторопев от неожиданного зрелища.
– Разве вы не видите – рыцарь! Он, кажется, жив!..
Словно бы в ответ на ее слова рыцарь застонал. Из груди Катрин вырвался крик:
– Жив! Эй, Пьер, Птижан, Амьель! Скорее сюда!
Сбежались слуги. Втроем им в конце концов удалось сладить с тяжеленным железом и поднять раненого. Они вытащили его на обочину, и, пока Пьер разыскивал среди прочих пожитков коробочку с мазью, Амьель зажигал факел, поскольку в сгустившейся тьме ничего уже не было видно. Дождь кончился, но все настолько пропиталось влагой, что факел не хотел разгораться и только слабо тлел. Внезапный порыв ветра раздул его, взвившиеся языки пламени заиграли красными бликами на гладкой поверхности доспехов. Лежащий в траве темный рыцарь с белыми руками казался каменным надгробием. Мэтр Матье, забыв обо всех своих недугах, уселся прямо на мокрую землю и, положив голову латника к себе на колени, стал осторожно высвобождать ее от тесного шлема. Сделать это было не так-то просто: от падения шлем сильно прогнулся. Раненый беспрестанно стонал, и стоявшая рядом Катрин нетерпеливо подгоняла дядюшку:
– Ну скорее же, скорей! Не то он задохнется в этой железной клетке!
– Я стараюсь как могу, да вот не получается.
Забрало не поддавалось. Матье пыхтел все громче, но без всякого толку, наконец старый Пьер пришел к нему на помощь. Постаравшись не задеть лица рыцаря, он просунул в щель лезвие своего ножа, надавил на черенок, и вот со скрежетом забрало поднялось.
– Принесите факел! – скомандовала Катрин. Но как только пламя осветило лицо рыцаря с закрытыми глазами, девушка с криком отскочила, выронив мазь из рук.
– Нет, быть такого не может! – лепетали ее побелевшие губы.
– Да что с тобой? – спросил опешивший Матье. – Ты его знаешь?
Катрин подняла на него помутневший взор. От потрясения у нее перехватило горло, она не могла выговорить ни слова.
– Да!.. Нет!.. Не знаю! – выдавила она наконец.
– Ты что, сбрендила? Нашла время терять голову! Надо скорее снять с него латы, он весь в крови!
– Я не могу… сейчас не могу… Пьер, помогите дяде…
Старый слуга, с беспокойством смотревший то на девушку, то на рыцаря, поспешил к мэтру Матье. Катрин без сил опустилась подле них на насыпь, ее сложенные на коленях руки слегка дрожали. Невидящими расширенными глазами смотрела она на дядюшку и на Пьера, хлопотавших вокруг безжизненного тела, вокруг… вокруг Мишеля де Монсальви…
Перед озябшей, скорчившейся под тяжелой мокрой попоной Катрин проносились картины прошлого; мельчайшие подробности давних парижских событий, когда она была на волосок от гибели, обрели вдруг необычайную отчетливость. Гюйеннский особняк, раззолоченный потолок и Мишель, рвущийся из рук мясников. Другая картина: Мишель со связанными за спиной руками и гордо поднятой головой идет на виселицу среди алебардников и обезумевших от ярости горожан… Мишель сидит в полутемном погребе на мосту Менял и рассказывает о своей родной Оверни, а маленькая Катрин внимательно слушает, завороженная его ласковым голосом… Чтобы получше вспомнить времена детства, он прикрыл глаза, и его лицо Катрин увидела вот сейчас, только что, в железной раме шлема… Катрин всеми силами старалась не вспоминать дальнейшего, когда это прекрасное лицо будет разбито, окровавлено, затоптано в грязь… Но какое поразительное сходство! Желая удостовериться, что оно не привиделось ей во сне, Катрин склонилась над рыцарем. Нет! Она не ошиблась. Перед ней было бледное, неподвижное лицо Мишеля. Полупрозрачные веки с густыми ресницами скрывали его синие глаза. Со лба по щеке в уголок запекшегося рта стекала тонкая струйка крови. Вот он поморщился от боли.
– Мишель, – невольно шепнула Катрин, – скажите, что вы не Мишель… Ведь этого не может быть…
Это и правда был не Мишель. Но даже тогда, когда Матье и Пьер освободили его от шлема и вместо золотистых волос, столь памятных Катрин, по плечам рассыпались густые спутанные кудри чернее воронова крыла, девушка обомлела, увидев, что незнакомец и Мишель по-прежнему схожи. Правда, теперь было видно, что этот рыцарь красивее, красивее и жестче.
– Нельзя его здесь бросать, – проговорил Пьер, – вчетвером мы донесем его до харчевни. Пошли, а то и так до нитки промокли, да и наша барышня что-то совсем плоха… – добавил он, видя, что Катрин в полузабытьи, при этом дрожит от холода…
– Да, все эти железки так просто не унести, – задумчиво протянул мэтр Матье.
Но вот раненого рыцаря освободили от лат, завернули в плащ и положили на носилки, что наскоро смастерили из шестов, веревок и попон мулов. Катрин уже пришла в себя, перевязала рыцарю рану на голове, стерла с лица кровь. За все это время он так и не открыл ни разу глаз, но иногда стонал и время от времени слабо вскрикивал.
– Кажется, у него сломана нога, – сообщил Пьер, проворно ощупывая старческими сморщенными руками безжизненное тело рыцаря.
Мужчины подняли носилки. Катрин наотрез отказалась сесть на мула и шла теперь с ними рядом. На груди рыцаря распахнулся плащ, одна рука сползла к краю. Девушка не смогла побороть искушения и взяла эту руку в свою. Рука была влажная, холодная. Глубокие царапины на ней сочились кровью. Катрин осторожно промокнула их платком. Мало-помалу тяжелая мужская рука согревалась в ее нежных ладонях.
Мужчины с носилками и Катрин то и дело оступались в непроглядной тьме, они промерзли до костей, валились с ног от усталости. Но наконец перед ними дверь гостеприимной харчевни «Карл Великий». Спустя полчаса все уже согрелись, обсохли. Раненый спал на огромной постели за пологом из красной саржи. К радости путников, гостиница, куда они попали, была одной из лучших.
Правда, прибытие изувеченного рыцаря и сопровождающих его спутников доставило хозяину немало хлопот, поскольку купцы, ехавшие в Брюгге, успели занять все до единой комнаты. Кое-как хозяин отыскал комнату для рыцаря, Катрин поставили кровать в кладовой, а бедняга Матье отправился ночевать со слугами на солому в конюшню.
– Что ж, нам не впервой – такое ли мы видали! – философски заметил он.
Куда больше заботило его состояние рыцаря. Тот все не приходил в себя, его рана на голове, полученная, вероятно, при падении, продолжала кровоточить.
В общем зале, где ужинали постояльцы, их появление, разумеется, не осталось незамеченным. И вот перед Матье и Катрин стоял человек, будто возникший из волшебной восточной сказки. Суконщик не раз встречал мусульман на рынке в Брюгге, и сам по себе вид человека в чалме его бы не удивил, но незнакомец и впрямь был человеком необычайным.
Хрупкий, миниатюрный, он был настолько мал, что его огромная красная чалма казалась в десять раз больше крошечного личика. Широченный шелковый пояс перехватывал в талии синий узорчатый халат, из-под которого выглядывали тоненькие ножки в голубых чулках и ярко-красных туфлях. За поясом поблескивал изукрашенный драгоценными камнями огромный кинжал. Сам человек был не менее примечателен, чем его облачение. Шафранно-желтое лицо с тонкими, изящными чертами странным образом сочеталось с длинной белоснежной бородой. Позади него шли два черных великана-прислужника. Приложив руку к сердцу, он церемонно склонился перед мэтром Матье и его племянницей.
– Слава всемогущему Аллаху! – весьма торжественно провозгласил незнакомец на прекрасном французском языке, хотя и несколько шепеляво. – Я, Абу-аль-Хаир, величайший целитель во всем подлунном мире, остановился здесь на пути из Кордовы, узнал, что вы привезли раненого, и пришел осмотреть его.
При слове «величайший» Катрин едва удержалась от смеха. Скромность, похоже, была не главной добродетелью крошечного человечка. Напыщенность, с какой он держал себя, показалась девушке невероятно забавной, тем более забавной, что человечек ничуть не сомневался в своем величии.
– Да, мы привезли с собой раненого, – начала было Катрин, но воздетая вверх ручка маленького целителя призвала ее к молчанию.
– Речь моя обращена к почтенному старцу, – проговорил он сурово, – по нашему обычаю женщинам не пристало вмешиваться в разговоры мужчин!
Раздосадованная Катрин вспыхнула до корней волос, мэтр Матье тихонько усмехнулся. Но он не видел причин отказываться от помощи.
– Ранен молодой рыцарь, мы нашли его на берегу реки. Он очень плох, – сказал Матье, поклонившись в ответ маленькому человечку.
– Я осмотрю его.
Абу-аль-Хаир важно прошествовал в комнату, вслед за ним черные слуги внесли туда огромный расписной ларец и серебряный чеканный кувшин. В комнате только и было что камин и огромная кровать. Красный полог лишь подчеркивал мертвенную бледность лежащего на кровати рыцаря.
У изголовья стоял Пьер и тампоном пытался остановить текущую кровь. При виде вошедшего человека глаза его округлились.
– Этот господин – доктор, – объяснил ему Матье.
– Да воздаст ему Господь! Он подоспел вовремя. Рана все кровоточит.
– Кровь мы немедленно остановим, – проговорил араб и знаком приказал поставить ларец и кувшин на столик возле кровати. Затем он поспешно поднял к самым плечам свои широченные рукава и проворно ощупал череп раненого. – Ни одной трещины; задет один из сосудов. Бегом за горячими углями.
Пьер кинулся за углями, а Катрин заняла его место у изголовья. Крошечный целитель взглянул на нее высокомерно и недоброжелательно.
– Вы жена этого юноши?
– Нет! Я даже с ним незнакома! Но тем не менее останусь подле него, – отрезала девушка.
Пусть этот лилипут терпеть не может женщин, выгнать ее отсюда ему не удастся! Абу-аль-Хаир брезгливо поморщился, но возражать не стал. Он принялся копаться в своем ларце, оказалось, тот заполнен всевозможными стальными инструментами, поблескивающими при свете камина, и бесчисленными горшочками всех цветов радуги. Он осторожно извлек из ларца что-то похожее на печатку с бронзовой ручкой, украшенной цветами и птицами, тщательно протер ее таинственной едкой жидкостью и опустил в принесенный Пьером горшочек с углями. Глаза Катрин расширились от ужаса.
– Что вы собираетесь делать?
Целитель был явно не расположен отвечать ей, но мог ли он удержаться, когда речь шла о его чудесном искусстве?
– О простота! Ведь это же ясно как день! Я прижгу рану, и порванный сосуд заживет. Разве не так поступают и ваши доктора-тупицы?!
Он крепко взял бронзовую печатку, изменившую цвет от погружения в жидкость и нагревания, и поднес раскаленный металл к ране. Катрин впилась ногтями в ладонь, крепко зажмурилась и тут же услышала душераздирающий вскрик и едва не задохнулась от запаха паленой кожи и волос.
– Какой изнеженный юноша! – заметил Абу-аль-Хаир. – Я едва прикоснулся к нему, чтобы не осталось ожога.
– Что бы вы-то запели, если б вам самому приложили каленое железо к виску?! – вскричала Катрин, с ужасом глядя на страдальческое лицо юноши.
– Запел бы хвалу Аллаху. Каленое железо остановило бы мою кровь и продлило мне жизнь. Посмотри, кровь свернулась и больше не течет. Теперь я смажу рану чудодейственным бальзамом, и спустя несколько дней от нее останется едва заметный шрам. По правде сказать, и рана-то не слишком велика.
Он вытащил зеленый фарфоровый горшочек, пестро расписанный невиданными цветами, поддел капельку мази кончиком золотой иглы, стряхнул ее на рану и растер кончиком тонкого полотна. Затем с дьявольской ловкостью стал накладывать на голову юноши плотную повязку, похожую на чепец. Катрин как зачарованная следила за его движениями: стоило бальзаму коснуться раны, как стоны рыцаря смолкли. Комнату заполнил сильный, терпкий и в то же время приятный запах.
– Что это за бальзам? – спросила девушка.
– Мы зовем его бальзам из Матарьи, им лечили еще в Египте, – пренебрежительно ответил человечек и этим объяснением ограничился. – Есть ли другие увечья?
– У него, кажется, сломана нога, – подал голос до тех пор молчавший Матье.
– Что ж, посмотрим!
Нимало не смущаясь присутствием у постели девушки, он сдернул на пол одеяло и простыню, открыв всеобщему обозрению обнаженное тело юноши, которого Пьер и Матье добросовестно раздели, прежде чем уложить в постель. Суконщик покраснел до ушей.
– Тебе здесь не место, Катрин, – проговорил он, хватая племянницу за руку и намереваясь вывести ее из комнаты.
– Жалкие лицемеры-христиане! Плоть человека и плоть коня – вот самые прекрасные создания Аллаха! Эта женщина родит когда-нибудь таких же людей, как этот. Что плохого в том, что она увидит его обнаженным. С таких тел греки лепили статуи и украшали ими свои алтари!
– Но моя племянница – девица! – возмутился Матье, сжимая руку Катрин.
– Она слишком красива, чтобы долго оставаться таковой! Я терпеть не могу женщин. Глупые, шумные, пустые создания! Но и я отличаю красоту от уродства. Эта девушка – в своем роде произведение искусства. Как, впрочем, и юноша. Ну видели ль вы что-нибудь прекраснее этого сраженного воина?
Вдохновенно рассуждая о красоте, Абу-аль-Хаир вместе с тем ни на секунду не прекращал своего дела, с необычайной осторожностью ощупывая поврежденную ногу. Матье, едва ли убежденный доводами целителя, все-таки отпустил руку Катрин, заглядевшись на смуглое, с тонкой блестящей кожей тело. Катрин вернулась на прежнее место и внимательно следила за руками целителя. А тот, не переставая, восхвалял столь любимым на Востоке цветистым языком телесную красоту человека. Рыцарь и вправду был очень хорош. Золотисто-смуглая кожа туго облегала литое мускулистое тело. Белизна простыни подчеркивала прямизну широких плеч, узость бедер, благородную удлиненность рук и ног, плоский красивый живот. Красотой и гармонией веяло от этого сильного молодого тела, и Катрин чувствовала, что руки у нее холодеют и румянец разливается по щекам при одном только взгляде на него.
Абу-аль-Хаир вправил и выровнял кость, чтобы она срасталась ровно. Раненый застонал, и внезапно Катрин услышала:
– Если б не жестокая боль, я бы думал, что попал в рай и вижу ангела! Вы – сама Роза, сошедшая со страниц старинного романа Лорриса…
Перед ней раскрылись две черные бездны – горящие лихорадочным блеском глаза юноши впивались ей в лицо. Теперь, когда он очнулся, его сходство с Мишелем стало почти пугающим, сводящим с ума. Девушка не удержалась и спросила едва слышным голосом:
– Кто вы, мессир?.. Сжальтесь надо мною, скажите.
Измученный болью, весь покрытый испариной, юноша попытался улыбнуться спекшимися губами, но вместо улыбки его великолепные зубы оскалились в отвратительной гримасе.
– Сначала мне хотелось бы знать, кто вы, прекрасная мадемуазель! Но могу ли я позволить милой даме повторять свой вопрос дважды? Мое имя Арно де Монсальви, владетель земель Шатеньерэ, что в Оверни, капитан гвардии его величества дофина Карла!
Потянувшись к девушке, он приподнялся было на локте, но крошечный целитель сурово на него прикрикнул:
– Если вы, молодой человек, сейчас же не перестанете вертеться, вы останетесь на всю жизнь хромым!
Арно перевел мутный взгляд на чалму доктора, на черные физиономии его прислужников и тут же в ужасе перекрестился, пытаясь вырваться.
– Господи, кто это? – возопил он. – Мавр, поганая собака! Да как он смел приблизиться к доброму христианину, как не облезла его вонючая шкура?
Абу-аль-Хаир устало вздохнул. Спрятав руки в широкие рукава, он почтительно поклонился юноше.
– Благородный рыцарь, видимо, мало дорожит своей ногой. К сожалению, во всей округе не сыскалось другого врача. Глубоко сожалею и о том, что осмелился остановить его драгоценную кровь, а ведь она текла так быстро! Горе мне, недостойному! Ей по закону надлежало истечь до последней капли!
Речь полувзбешенного, полунасмешливого человека в один миг утихомирила гнев юноши.
Внезапно он рассмеялся:
– Да, ваш брат и сметлив, и ловок! Ты прав: мне выбирать не приходится! Продолжай, я вознагражу тебя по-королевски!
– Вознаградишь! Как же, как же, – пробормотал Абу, снова засучивая рукава, – да когда тебя нашел почтенный суконщик, при тебе не было ничего, кроме лат!
Матье забеспокоился: что-то уж слишком заглядывается рыцарь на его племянницу. Суконщик встал как раз между ними и принялся пространно повествовать, как они нашли его на берегу Шельды, как снимали с него доспехи, как тащили на себе в харчевню.
Рыцарь, став внезапно серьезным и озабоченным, рассказал в ответ свою историю.
Дофин Карл направил его послом к герцогу Бургундскому. Ночью у реки на них с оруженосцем напала банда бургиньонов и англичан. Он долго отбивался, но в конце концов его стащили с лошади, оглушили и сбросили в реку. Он сейчас же утонул бы, если бы чудом не угодил на песчаную отмель. С неимоверным трудом дополз он до противоположного берега и там потерял сознание. Что сталось с его оруженосцем, он не знает.
– Наверное, разбойники убили его. Жаль, прекрасный был парень!
Пока юноша говорил, Абу-аль-Хаир вправлял, выравнивал и накладывал лубок на его ногу, и речь рыцаря постоянно прерывалась стонами и проклятьями. Арно де Монсальви терпением не отличался.
Катрин не сводила с юноши завороженных глаз. О чудо, перед нею тот, кого она будет любить всю жизнь, за кем пойдет на край света. Между ними протянулся тонкий золотой луч, разгоравшийся все ослепительней, все ярче. Лихорадочный взгляд Арно прожигал ее насквозь, переворачивал все ее существо, повергал в смятение и трепет. В нем читалось неотступное, нескрываемое желание. Румянец залил лицо Катрин.
Маленький целитель тем временем смешал в золотом кубке неведомые снадобья и поднес к губам юноши. Тот не захотел его выпить и резко оттолкнул руку.
– Юноша, – сурово проговорил врач, – вы должны немедленно заснуть, чтобы поскорее набраться сил. Мое лекарство вам поможет.
– Набраться сил? Да я завтра же поскачу дальше, в Брюгге. Послание дофина…
– Вы останетесь в постели, пока ваша нога не срастется! – гневно прокричал Абу-аль-Хаир.
– К тому же, – прозвучал нежный голос Катрин, – вы рискуете не застать там герцога. У него неотложные дела в Дижоне. А именно туда мы все и направляемся…
Глаза Арно загорелись. Он хотел схватить ее за руку и, натолкнувшись на полу куртки Матье, гневно сдвинул брови. Но сейчас же успокоился и ответил с улыбкой, что сопровождать столь прекрасную даму – наивысшее счастье.
– Надеюсь, – прибавил он, – для меня найдутся носилки.
– Завтра посмотрим, – отрезал Абу-аль-Хаир. – Пейте!
Снотворное мгновенно оказало свое действие, раненый смежил веки и забылся тяжелым сном. При нем остался один из рабов Абу-аль-Хаира. Араб шепнул суконщику, что оба черных слуги глухонемые, поэтому им не придется препираться с больным по каждому поводу. «Счастливые, ведь его язык страшней растревоженного скорпиона!»
Катрин, тяжело вздохнув, последняя вышла из комнаты.


Хотя Абу-аль-Хаир относился к девушке по-прежнему пренебрежительно, Катрин нашла, что маленький целитель необычайно занимателен и мил. Выяснилось, что он молод, а его белоснежная борода – всего лишь отличительный знак вельмож, мудрецов и людей его профессии. Простые люди в странах ислама носили бороды покороче, иссиня-черные или черные с зеленоватым отливом. Доктор очень следил за своей великолепной бородой и содержал ее в безукоризненной чистоте. Весь его костюм отличался поразительной опрятностью. Араб горько сетовал на нечистоплотность христиан.
– Там, где вы моетесь, – брезгливо морщился он, – едва ли согласился бы мыться королевский раб!
По его мнению, у христианства было лишь одно бесспорное преимущество перед исламом: оно предоставляло ему как врачу широкое поле деятельности, способствуя развитию искусства врачевания в целом. Мусульмане гораздо меньше враждуют, а уж в благословенной Кордове установился такой прочный мир, что медицине грозит окончательно зачахнуть.
– Здесь же трупы валяются в изобилии на каждом перекрестке, – удовлетворенно закончил он.
Несмотря на свою молодость, он уже много где побывал. Учился и в Багдаде, и в Каире, на берегах Нила, и в Александрии. Теперь, наслышавшись о славе и могуществе герцога Бургундского, намеревался поступить на службу к сему великому властителю Запада.
– Наша встреча переменила мои намерения, – сказал он Матье, – пока что я не могу оставить раненого и последую за ним в Бургундию. Мы тронемся в путь дня через четыре. В конце концов, эта гостиница не так уж плоха.
Еще бы! Маленький целитель воздавал должное гостиничной кухне, уписывая за обе щеки поджаристую пулярку, приправленную всевозможными кореньями, и запивая ее добрым стаканом белого вина – ради знаменитых французских виноградников Коран был временно забыт.
– Так, значит, встретимся в Дижоне! – проговорил с набитым ртом Матье, не отстававший от сотрапезника. – Мы с племянницей едем завтра на рассвете. И так уж призадержались.
Катрин кусок не шел в горло. В глубокой задумчивости допивала она кружку молока, понемногу откусывая от ломтя хлеба с медом. Последние слова дядюшки вернули ее к действительности.
– А как было бы хорошо ехать всем вместе, – сказала она мечтательно.
Внезапно Матье пришел в бешенство.
– Нет! – заорал он, ударив кулаком по столу. – Мы поедем одни! Мне не нравится, как смотрит на тебя этот рыцарь! Да ты первая ему глазки строишь, заигрываешь! Я узнаю еще, где ты его раньше встречала!
Лицо Катрин стало каменным.
– И не надейтесь! – отрезала она. – Мне нечего вам сказать. Я первый раз его вижу. Правда, он напоминает мне одного человека, напоминает, не больше. И кончим этот разговор. Спокойной ночи.
Кратко пожелав доброй ночи новому знакомцу, Катрин поспешно пересекла зал, чтобы дядя не успел остановить ее. Поднявшись по лестнице, она очутилась на опоясывающей дом галерее, куда выходили двери всех комнат. Кладовка, где ей постелили, находилась в другом конце галереи… но раненый был так хорош…
Некоторое время девушка стояла, дрожа от налетавших порывов ветра, сносившего потоки дождя под навес. Буря разыгралась вовсю. Ветер дико завывал и закручивал ливень столбом, казалось, что тучи спустились на землю. Ураган бросал на землю сорванные ветки деревьев. Плащ не спасал Катрин от пронизывающего холода. Но она даже радовалась непогоде. Ее внутреннее смятение словно бы растворилось в смятении всеобщем. Внезапно поднявшаяся буря чувств пугала ее много больше. Никогда еще так властно не говорила в ней потребность видеть другого, дотрагиваться до него, обнимать, чувствовать тепло его тела. Где теперь прежняя Катрин, спокойная, равнодушная к постоянным ухаживаниям, жестоко высмеивающая любовные признания, где она?
Страстная, обезумевшая от любви женщина стояла на галерее. Она нашла смысл своей жизни, цель всех своих устремлений. Исчезла даже та Катрин, что сладко замирала в объятиях Филиппа…
Но что скажет дядюшка Матье, застав ее в комнате раненого? Тут девушка успокоила себя, что подниматься наверх дядюшке совершенно незачем, ведь он ночует на конюшне, и, не в силах долее бороться с собой, повернула ручку и вошла.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта



Книга интересная, много реальных исторических фактов и лиц
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
24.07.2012, 11.34





прекрасный роман.
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльеттаинна
18.05.2013, 10.15





Вот это я понимаю роман, с большой буквы. .. не могла оторваться пока не дочитала до конца. 10 /10
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаМилена
11.06.2014, 18.43





Єто прекрасная книга! Прочитала все части на одном дыхании!!! В восторге
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаАлина
23.07.2014, 20.28





Моя любимая серия о Катрин. Шикарный роман! Читала раз 20, и еще буду.
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЮля
1.03.2015, 8.45





Роман трогательный, Мишеля жалко до бои , да и Катрин
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЛиза
18.06.2015, 19.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100