Читать онлайн Любовь, только любовь, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Миссия Яна ван Эйка в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.97 (Голосов: 145)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Любовь, только любовь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Миссия Яна ван Эйка

Роскошная фландрская осень одела в золото и пурпур старые деревья, распростершие свои ветви над черной водой канала. Еще яркое солнце задержалось на остроконечных крышах и цветных стенах домов Брюгге. Но стало уже свежо, и окна были закрыты. Из всех труб вился дымок и, растворяясь в воздухе, уходил в облака, летящие в бледно-голубой лазури неба. Ветер потихоньку срывал листья, и они, медленно кружась, опускались на черную воду. Чувствовалось, что скоро наступит безмолвие зимы…
В доме Катрин тоже горел огонь. Он весело пылал в камине большого зала, в котором находились хозяйка и художник. Вот уже два часа, как Катрин позировала. Она устала, и мурашки стали пробегать по ее рукам и ногам. Выражение ее лица изменилось, и художник заметил это.
– Почему вы не сказали мне, что устали? – спросил он, улыбаясь, что так шло его худому лицу.
– Потому что вы работаете с таким увлечением, что мне было совестно вас прерывать, маэстро Ян. Вы удовлетворены?
– Больше, чем я могу выразить словами. Вы лучшая модель, которую я знаю… На сегодня хватит. Еще один сеанс, и все будет прекрасно.
Художник бросил свою кисть в большую фаянсовую вазу зелено-белого цвета, где уже стояли добрых два десятка других, и отошел от мольберта, чтобы взглянуть на свою работу. Его серо-голубые глаза переходили с картины на молодую женщину.
Она сидела в кресле на возвышении. Широкие складки ее длинного бархатного платья, перехваченного золотым поясом, свисали с импровизированного трона. Ее декольте не было украшено никакими драгоценностями, зато на лбу сверкал узкий золотой обруч с жемчугами и аметистами, удерживающий копну белокурых волос, разбросанных по плечам. В руках, положенных на колени, она держала скипетр в виде лилии тонкой работы.
Ван Эйк облегченно вздохнул:
– Я спрашиваю себя, когда я устану писать вас, Катрин?.. Если я не ошибаюсь, это уже третий портрет? Но какой художник может устать от такой красоты?
Катрин в ответ тоже вздохнула. Она спокойно спустилась с возвышения, положила на стол свою лилию и подошла к поставцу, где выстроились разноцветные кубки венецианского стекла и высокий графин с золотым декором. Она наполнила два кубка испанским вином, протянула один художнику, а второй с улыбкой поднесла к своим губам.
– Ну что вы, Ян!.. Не начинайте все снова… Сейчас вы станете мне говорить, что я – единственная в мире, а еще через мгновение, что страстно любите меня. А я вам отвечу то же, что всегда. Тогда зачем же?
Ван Эйк пожал плечами и одним глотком осушил бокал.
– В надежде, что однажды вы ответите по-другому. Вот уже три года, Катрин, три года, как герцог Филипп сделал меня своим личным художником, назначил камердинером, три года я вижу вас рядом с ним, обожаю вас и страстно люблю. Это так долго – три года…
Катрин сняла усталым жестом свой золотой обруч, оставивший красную полоску на ее челе, и небрежно бросила его рядом с лилией, как какую-то пустячную вещь.
– Я знаю… Вот уже три года я живу рядом с Филиппом как дрессированная собачка, как предмет роскоши, который украшают из гордости… Самая красивая дама Запада! Вот титул, который мне пожаловал тот, кого зовут Великим герцогом того же Запада. Три года… А в действительности, Ян, нет более одинокой женщины, чем я.
Она грустно улыбнулась художнику. Это был мужчина лет тридцати, с умным, но очень холодным лицом. Длинный прямой нос, тонкие, крепко сжатые губы, светлые, едва видные брови над глазами навыкате делали его похожим на государственного деятеля, а не на художника. И тем не менее это был великий художник. Равным ему был только его брат Юбер, умерший два года назад в Генте… Мало кто подозревал, что в этом худом высокомерном человеке таилось такое пламя страсти, чувственности и любви к прекрасному, скрываемое за саркастической улыбкой… Но Катрин была среди тех, кто знал это… С тех пор как ей его представили, он преследовал ее, полный жгучей и робкой страсти… Казалось, этой необыкновенно прекрасной женщине художник мог простить все, все позволить. Даже бросить свое сердце к ее ногам, если она этого захочет. Она имела право на все, потому что она была сама красота. И порой Катрин хотелось уступить этой страсти, которую ничто не могло поколебать. Но она устала от любви…
После смерти Гарена прошло четыре года, но каждый из них Катрин помнила, как будто это было вчера. Она часто вспоминала свой отъезд из Дижона несколько дней спустя после той драмы, которая сделала ее вдовой. Для того чтобы избавить ее от людского любопытства, столь жестокого по отношению к жене повергнутого казначея, Эрменгарда поспешила поскорей увезти подругу из города. Они уехали вместе с Сарой в тот самый день, когда кирка разрушителей коснулась стен прекрасного особняка на Пергаментной улице, который был символом богатства Гарена. Оглянувшись, Катрин увидела, как люди начали снимать позолоченные флюгера в виде фигурок дельфинов на крыше дома. Она резко отвернулась, сжав губы, которые вдруг задрожали. Пергаментная улица была одной страницей ее жизни, которую ей хотелось скорей перевернуть, ибо прощальный взгляд мужа, брошенный ей перед казнью, преследовал ее. Если бы они оба не были жертвой рока, преследовавшего их, то что ждало их? Возможно, они были бы счастливы.
В Дижоне она оставила лишь сожаления. Даже ее мать и дядя уехали с улицы Грифонов, чтобы окончательно поселиться в Марсане. Дядюшка Матье было достаточно богатым, чтобы жить на своих землях, но не хотел быть затворником, как он сам выражался. Лоиза была в монастыре Тар, Ландри – в Сен-Сене. Что касается Эрменгарды, то смерть вдовствующей герцогини нанесла ей чувствительный удар. Она тоже решила уехать и поселиться в своем поместье в Шатовиллене.
– Я буду растить вашего ребенка, – сказала она Катрин. – Его высокое происхождение требует соответствующего воспитания. Он станет рыцарем или знатной дамой…
Мысль о ребенке, который должен был вскоре появиться на свет, казалось, совсем не радовала Катрин, в отличие от Эрменгарды. В душе графини проснулись чувства бабушки, и мысль о том, что она будет нянчить внука, приводила ее в восторг. Наверное, потому, что ей больше некого было любить. Муж ее жил при дворе Филиппа и вел себя слишком вольно для своих лет. «Он никогда не поймет, что он уже не молодой человек, а женщины – это самое утомительное, что может быть», – философски говорила графиня. Но это ее почти не печалило. Уже давно их не связывали чувства любви. Что касается их сына, то он воевал где-то в армии Жана Люксембургского, и она его редко видела. Он был большой любитель фехтования. «Это от возраста и происхождения», – говорила о нем Эрменгарда. Ребенок Катрин, который должен был родиться, был для нее спасением, он скрасит ее одиночество в деревне, ибо она окончательно решила поселиться в Шатовиллене и управлять твердой рукой своими крестьянами.
За высокими стенами крепости, так похожими на хозяйку своей надежностью, Катрин вела спокойную жизнь, в которой она так нуждалась. Этот феодальный замок, чьи серые башни отражались в спокойных водах реки, стал для нее тихой гаванью, где она проводила долгие вечера, глядя на закат над верхушками деревьев. Здесь августовским утром, после тяжелой ночи, полной страданий, Катрин родила на свет мальчика, которого при крещении нарекли Филиппом… Эрменгарда сияла от радости, глядя на то, как кормилица, выбранная из тысячи других, пеленает младенца. Она радовалась больше Катрин, у которой материнское чувство не проснулось. Ей не хотелось иметь от Филиппа ребенка. Любовь к нему была скорее чувственной. Он притягивал ее, заставлял быстрее биться сердце, наполнять его счастьем в момент любовных свиданий, но она никогда не бредила им, не горела страстью и жаром, как к Арно. И отсутствие герцога не слишком трогало ее.
Однако, когда он приехал в Шатовиллен примерно месяц спустя после рождения ребенка, она обрадовалась. Филипп излучал какой-то магнетизм, и Катрин убедила себя, что он наполнит ее жизнь. Он бросился к ее ногам, чтобы вымолить прощение за то, что так долго не приезжал, клялся, что любит ее как никогда, и страстно доказал это в первую ночь приезда. Катрин почувствовала, как она оживает в его объятиях. Глубокие бурные чувства, которые он умел пробудить в ней, снова возродили в ней вкус к жизни, кокетство, желание быть красивой.
Он, однако, не скрывал от нее, что собирается снова жениться. В ноябре он венчается с графиней Бонн д'Артуа, много старше его, вдовой его дяди, графа Неверского, убитого в битве при Азенкуре. Бонн была спокойной, нежной и болезненной, но этот брак был нужен Бургундии. И Филипп жертвовал собой, женясь на своей тетке.
– Ты не должна меня ревновать к ней, – убеждал он Катрин. – Я люблю и буду любить только тебя. И отныне ты всегда будешь рядом со мной. Ты будешь отныне придворной дамой герцогини, если хочешь…
Катрин из гордости отказалась. Она не хотела служить днем женщине, проводя ночи с ее мужем. Она добилась разрешения остаться на некоторое время у Эрменгарды. Филипп согласился. 30 ноября 1424 года он женился на Бонн Неверской в Мулен-Анжильбер, но уже через несколько дней он мчался к своей любовнице, умоляя ее вернуться к нему. Но и на этот раз она отказалась. Ей нравилась ее жизнь в деревне, общество Эрменгарды, и она все больше привязывалась к своему ребенку. Но дни новой герцогини Бургундии были сочтены. Не прошло и года, как она умерла, 17 сентября 1425 года, снова оставив Филиппа вдовцом и без законного наследника. Тогда он почти силой увез Катрин из ее тихой ссылки, сделал ее своей приближенной и всемогущей звездой, вокруг которой вращался самый блестящий двор Европы.
Он вернул ей в сотни раз умноженным все то, чего она лишилась во время процесса над Гареном. Она стала графиней де Бразен, чтобы маленький Филипп унаследовал ее титул, стала хозяйкой замка Шенов, вверх от Дижона, получила во владение небольшой дворец в Брюгге, земли, новые украшения, блестящие туалеты и любовь Филиппа, который не изменил себе. Он преклонялся перед ее красотой, которую прославлял, устраивая балы и турниры в ее честь.
Катрин была любима, обожаема, щедро одариваема и должна была быть счастлива. Но счастья не было, и в течение четырех лет, в тиши ночи лежа под пологом своей постели, она спрашивала свое сердце, но оно молчало. Ее окружала любовь мужчин, которые забывали ради нее даже страх перед ревностью Филиппа. Но она никому не отвечала взаимностью. Некоторые, добиваясь ее взгляда, улыбки, погибали на дуэлях. Она не испытывала к ним ничего, кроме жалости. Эта жалость никогда не перерастала в любовь. И даже в объятиях Филиппа, принимая его поцелуи, она скучала. Она больше не испытывала страсти, как это было вначале, дрожа под его умелыми ласками.
Только один человек мог разбудить спящее сердце прекрасной графини. Но о нем она запрещала себе и думать. Он был далеко, женат, недоступен, потерян для нее навсегда, этот Арно, одно имя которого болью отдавалось в ее душе.


Ян ван Эйк не прерывал молчания молодой женщины. Стоя у камина, она молча смотрела на огонь сквозь жидкий рубин своего бокала. И она была исполнена такой грации, что художнику снова захотелось взяться за кисти и начать новую картину. Он улыбнулся про себя, подумав, что «Дева с бокалом вина» может быть хорошо принята. Но он не любил, когда Катрин вот так в мыслях отдалялась от него. А в последнее время это случалось все чаще.
Он хотел заговорить, когда вошел слуга, одетый в фиолетовую ливрею, украшенную серебром. Бесшумно скользя по сверкающему полу с желтыми звездами и голубыми химерами, он подошел к молодой женщине и доложил, что мессир де Сен-Реми просит принять его. Катрин вздрогнула, как будто пробудившись от размеренного голоса слуги, и приказала пригласить гостя.
Ван Эйк вздохнул:
– Сейчас мы битый час будем выслушивать последние сплетни двора. Я ненавижу этого неисправимого болтуна и хочу откланяться.
– Нет, останьтесь! – попросила Катрин. – Когда есть кто-то рядом, он не решается ухаживать за мной.
– И он тоже! – вздохнул художник. – Я спрашиваю себя, моя дорогая, есть ли хоть один мужчина, достойный своего имени, во Фландрии и Бургундии, который не был бы более или менее влюблен в вас? Ну хорошо, я остаюсь!
В это время появился Сен-Реми, элегантный, роскошный, как и обычно, широко улыбаясь хозяйке. Для этого визита законодатель бургундской моды выбрал наряд цветов осени. Сквозь многочисленные разрезы полудлинного бархатного камзола цвета опавших листьев проглядывала парча, расцвеченная золотыми и пурпурными нитями. Узкие штаны были ярко-красного цвета, а шляпа в тон наряду была украшена золотыми листьями, такими же, как на рукоятке кинжала, висевшего на поясе дворянина. Ярко-красные башмаки с загнутыми носами дополняли наряд Сен-Реми и, меняя походку, делали его похожим на селезня. Он принес с собой дыхание свежего воздуха улицы, и мир этой большой теплой комнаты был взорван.
Сен-Реми рассыпался в любезностях, превознося красоту Катрин, похвалил начатую картину, с видом знатока осмотрел золото и серебро, выставленные в поставцах, вихрем пронесся по комнате, затем уселся в кресло, приняв из рук Катрин бокал вина.
– Итак, мессир посланник, – воскликнул он, – вы снова собираетесь в путь? Я завидую вам, ей-богу, ведь вы едете в теплые края, а мы, бедные северяне, остаемся здесь ждать зимы.
– Как, ван Эйк? Вы покидаете нас? – удивленно вскричала Катрин. – Но вы мне ничего не говорили!
Художник залился краской, бросив на гостя взгляд, полный упрека.
– Я как раз хотел сообщить вам это, – проговорил он хрипло, – когда пришел мессир Сен-Реми…
Молодой советник тоже покраснел, поглядывая то на Катрин, то на художника.
– Насколько я понимаю, – сказал он смущенно, – меня опять подвел мой длинный язык…
Катрин бесцеремонно прервала его. Она направилась к художнику и, подойдя, посмотрела ему прямо в глаза.
– А куда вы направляетесь, Ян? Вы оба слишком много сказали, чтобы не разбудить мое любопытство. Я не должна знать о вашей миссии? Ведь вас посылает монсеньор Филипп, не правда ли?
Уже не в первый раз Филипп Бургундский использовал в качестве дипломата своего придворного художника. Артистическая чувствительность натуры ван Эйка позволяла ему выполнять самые деликатные поручения суверена. Он пожал плечами:
– Да, он посылает меня в качестве легата. Я бы предпочел, чтобы он сам поставил вас в известность об этом, но вы все равно рано или поздно узнаете. Герцог направляет меня в Португалию. Я должен обратиться к королю Португалии Иоанну I и сделать предложение о возможном браке инфанты Изабеллы и…
Он остановился, не решаясь продолжать. Тогда Катрин тихо закончила его фразу:
– Инфанты Изабеллы и герцога Бургундского! Послушайте, друг мой, уж не считаете ли вы меня столь глупой? Я знаю, что ему надо жениться снова, чтобы иметь наследника. Я уже давно жду этой новости. И я нисколько не удивлена. Зачем столько словесных предосторожностей?
– Я боялся причинить вам боль. Любовь герцога к вам огромна, а этот брак будет лишь браком по расчету. Инфанте больше тридцати лет, говорят, она красива, но так говорят обо всех принцессах и…
– Хватит, хватит! – оборвала его снова Катрин, уже со смехом. – Вот вы уже выступаете адвокатом. Не надо бить себя кулаком в грудь. Я лучше всех знаю чувства его светлости Филиппа… и свои тоже. И вы нисколько не огорчили меня. Поговорим о более серьезных вещах: если вы уезжаете, то когда закончите мой портрет?
– Я уеду лишь к концу месяца, у нас еще есть время…
Новость, которую принес Сен-Реми, взволновала ее больше, чем она предполагала, ибо вся ее жизнь должна была теперь измениться. Она со времени смерти второй жены Филиппа всегда знала, что придет день и ему надо будет выбрать новую герцогиню. Могущество герцога Бургундского все прибывало, все ему удавалось, его владения увеличивались. Недавно победой закончилась война с Голландией, которую он вел против своей буйной кузины Жаклины Люксембургской, героини авантюрного романа. Потерпев поражение, прекрасная графиня должна была сделать Филиппа своим наследником. К тому же граф де Намюр, земли которого должен был унаследовать герцог, был тяжело болен. При таком состоянии нужно было иметь наследников. Внебрачные дети, которых прижил Филипп от своих многочисленных любовниц, не могли претендовать на наследство.
Но если бы Катрин знала, что скоро другая женщина займет место на троне рядом с Филиппом, она бы заранее приняла серьезное решение: уступить место, уйти. Вот уже три года, как любовь Филиппа сделала ее некоронованной королевой, хозяйкой и звездой двора. Ее гордость противилась тому, чтобы стать простой любовницей, хотя и фавориткой. Пришло время принять решение. Но какое? Лучше всего было бы вернуться в Бургундию. Сначала в Шатовиллен. Она уже два года не видела своего сына, которого Эрменгарда воспитывала с таким благоговением. Сейчас ей стало не хватать ее ребенка.
– О чем вы задумались, Катрин? – спросил Сен-Реми. – Мне кажется, вы сейчас далеко от нас. Ван Эйк хочет откланяться, а вы даже его не слышите.
Она извинилась, улыбаясь:
– Простите меня! До завтра, Ян… Закончим поскорей этот портрет, потому что вы тоже торопитесь…
Художник ничего не ответил и грустно покачал головой. От него не ускользнула нервозность Катрин. Он низко склонился к ее руке, которую она ему протянула.
– Как получилось, что мне дали такое поручение, так огорчившее вас… – проговорил он, – за которую я отдал бы жизнь, лишь бы ни одна слезинка не выкатилась из ваших глаз! Какая ирония судьбы!
– Да нет же. Спокойно поезжайте в Португалию. Напишите прекрасный портрет инфанты и с честью выполните вашу миссию. Мне нисколько не больно, уверяю вас. Я без сожалению покину двор, ибо я устала от него. А по возвращении вы знаете, где найти меня. Мы навсегда останемся друзьями.
Он с сожалением отпустил ее руку, которую на мгновение задержал в своей, и, не сказав больше ни слова, удалился. Жан де Сен-Реми, не вставая с места, посмотрел на него с улыбкой.
– Пусть меня повесят, если он не влюблен в вас без памяти! Но такой художник и не мог остаться равнодушным к вашей красоте… Не смотрите на меня так, моя дорогая! Я догадываюсь, о чем вы подумали: этот Сен-Реми, носитель дурных вестей, должен был бы уйти вместе с ван Эйком. Нет-нет, не возражайте: это вполне естественно. И если я допустил такую бестактность и остался, это значит, что у меня есть что еще сообщить вам… нечто совсем неотложное.
– Вы тоже собираетесь уезжать?
– Конечно, нет! Однако я знаю, как вы умеете принимать быстрые решения. И я догадываюсь, что вы как раз сейчас думаете об этом, а мне совсем не хочется бежать за вами на край света. Вы самая неуловимая, самая непредсказуемая и… самая обожаемая из всех!
– Пощадите, Жан! – проговорила Катрин рассерженно. – Сегодня я не намерена выслушивать никаких мадригалов. Оставьте, прошу вас, мою красоту, мое обаяние… Вы не представляете, как я устала выслушивать одно и то же. Если не ван Эйк, то вы, если не вы, то Руссе, Ланнуа, Тулонжон… и даже Николя Ролен, взявший привычку приходить и просиживать здесь долгие часы.
– Конечно, чтобы вознаградить себя за жизнь с такой набожной женой, как Гигонн де Сален. Невеселая жизнь у нашего канцлера. Но я хочу рассказать вам не о нем, а о себе…
– Захватывающе! – пошутила Катрин с улыбкой.
– Хм… захватывающе – слишком сильно сказано! Интересно, может быть. Итак… – Говоря это, Жан де Сен-Реми встал и потянулся всей своей длинной фигурой. – Итак, меня зовут Жан Лефевр де Сен-Реми. Мне тридцать два года, я богат, здоров, владею землей, довольно знатен… и я вас страстно люблю, так, как только один из Сен-Реми может любить. Хотите ли вы стать моей женой? Вы вдова – значит, вы свободны.
– И… в бездействии на какое-то время? – закончила Катрин насмешливо. – Мой милый Жан, я вам очень признательна за вашу любовь и ваше предложение. Вы решили: она останется одна, я предложу ей имя, серьезное положение, буду ей хорошим мужем… Не так ли? Я всегда знала, что вы мне друг…
– Как вы можете говорить о дружбе, когда я без конца кричу вам о своей любви?..
– Вот поэтому я и не выйду за вас замуж. Я сделаю вас несчастным, ибо вы любите меня. Это было бы нечестно с моей стороны – предложить вам лишь руку. Этого недостаточно!
Горестное выражение появилось на лице молодого человека. Даже его великолепный плюмаж вдруг поблек.
– Я люблю вас, и мне этого достаточно, – проговорил он хрипло. – Конечно, я не претендую на то, чтобы заменить герцога Филиппа. Вы любите его и…
Катрин резко оборвала его:
– Вы прекрасно знаете, что это неправда! Ведь вы мой друг. Я действительно не могла определить то чувство, которое я испытываю к нему. Боюсь, что это… нечто приземленное! Я не могу больше любить, Жан, даже если бы очень хотела… и вы об этом хорошо знаете!
Наступило молчание. Приближалась ночь, и темнота постепенно заливала комнату, где они находились. Освещенным оставался лишь тот угол у камина, где стояла Катрин. Сен-Реми отступил в тень. Ему показалось, что между ним и этой прекрасной женщиной прошел какой-то призрак. Молодой человек не забыл поединок у стен Арраса и рыцаря, который так безумно взволновал эту необыкновенную молодую женщину. И он прошептал через силу:
– Я понимаю! Это тот, другой? После стольких лет вы никак не можете забыть Мон…
– Молчите! – сухо оборвала его Катрин. – Я не хочу слышать это имя! – Она вдруг задрожала, и Сен-Реми увидел в ее фиалковых глазах такое отчаяние, что он испугался. Но гнев Катрин уже прошел. – Простите меня! – глухо прошептала она. – Я расстроена… Оставьте меня сейчас, друг мой! Вы говорите мне о любви, а я отвечаю вам глупостями. Придите ко мне… вскоре.
Она протянула ему свою ледяную руку, к которой он приложился губами. Он казался таким расстроенным, таким потерянным, что Катрин мило улыбнулась ему, чтобы успокоить, сама взволнованная теми чувствами, какие питал к ней этот беззаботный мальчик.
– Приходите в другой раз, – сказала она, – когда я буду не так нервничать. И вы сможете мне снова сказать, как любите меня.
– И снова просить вашей руки?
– Почему бы и нет?.. Если не боитесь отказа. Доброй ночи, мой друг.
Когда он вышел, Катрин облегченно вздохнула. Наконец она была одна. Ей была приятна темнота, которая ее окружала. Она подошла к овальному окну и открыла одну из створок, украшенных выбранным ею гербом – синяя химера на серебристом поле, увенчанная графской короной. Свежий ветер ворвался в комнату и развеял ее распущенные волосы. Внизу была черная вода канала, в которой отражались как в зеркале огни соседних домов. Поднимался ветер, кружа падающие листья. На башне послышался голос стража, заглушая слабый звук лютни, доносившийся из дома напротив. Время было столь мирным, что Катрин хотелось побыть у окна и слушать шумы города, приглушенные сгустившейся темнотой. Но время шло, а Филипп собирался прийти к ней ужинать. Она с сожалением закрыла окно как раз в тот момент, когда дверь открылась и в комнату вошла Сара, неся тяжелый бронзовый канделябр с двенадцатью свечами, освещавшими ее бесстрастное лицо. В походке цыганки было что-то торжественное. Она хмурила брови под высоким головным убором из накрахмаленных кружев. Сара поставила канделябр на сундук из черного дерева с инкрустацией и, взяв одну из свечей, обошла комнату, зажигая другие светильники.
В ее движениях было что-то неестественное, что сразу заметила Катрин.
– Что случилось? – спросила она. – Почему ты такая?
Сара повернулась к ней, и Катрин увидела ее вытянувшееся лицо.
– Из Шатовиллена прибыл гонец, – сказала она бесцветным голосом. – Заболел ребенок. Графиня Эрменгарда просит тебя приехать…
Она больше ничего не сказала. Просто осталась стоять, глядя на Катрин… Молодая женщина побледнела. Ей никогда не приходило в голову, что с маленьким Филиппом может что-нибудь случиться. Все письма Эрменгарды были полны благодарности Богу за его отличное здоровье, красоту и ум. Но Катрин слишком хорошо знала свою подругу, чтобы понять, что если она зовет ее, значит, ребенок действительно тяжело болен. Что-то сжало горло Катрин. Она вдруг поняла, как далеко он от нее, сколь многое ее от него отделяет, и угрызения совести зашевелились в ее сердце. Она не упрекала себя, что оставила сына. Он был с Эрменгардой, которая его обожала, она просто уступила просьбам своей подруги. Она упрекала себя за то, что недостаточно его любила. Он был рожден ею, а она могла месяцами жить вдали от него. Она встретилась взглядом с Сарой.
– Мы поедем на рассвете, – сказала она, – как только откроют ворота. В доме останется Тьерселен. Прикажи приготовить вещи…
– Перрина уже занимается этим.
– Нам нужны будут хорошие лошади и трое вооруженных слуг. Этого будет достаточно. В дороге мы будем останавливаться как можно реже. Вещей возьми немного. Если мне что-то потребуется, я пошлю за ними…
Голос Катрин был спокоен и ровен, ее указания точны. Напрасно Сара искала на ее лице следы волнения. Жизнь при дворе научила молодую женщину скрывать свои чувства, как бы ни были сильны бури, бушевавшие у нее в душе.
– А что… на сегодня? – спросила еще Сара.
– Придет герцог. Я скажу ему, что уезжаю. Накрой на стол и помоги мне одеться.


В комнате Катрин, напоминавшей ларец из светло-розового генуэзского бархата с массивными серебряными украшениями, уже находились Перрина и две другие служанки, укладывавшие сундуки. На большой кровати лежало, ожидая свою хозяйку, платье из белого атласа, расшитое мелким жемчугом. Филипп любил видеть Катрин в белом, и в те моменты, когда он бывал у нее, он не хотел, чтобы на ней были тяжелые придворные туалеты… Когда она принимала его, то надевала простые платья и распускала по плечам волосы.
Оставив женщин заниматься своим делом, она прошла в туалетную комнату, где уже была приготовлена ванна, и, быстро раздевшись, погрузилась в воду. Догадываясь, что ей надо будет успокоить нервы, Сара бросила в воду горсть лепестков вербены. Катрин на мгновение забылась в теплой воде, стараясь не думать о больном ребенке. Она чувствовала усталость, но голова оставалась ясной. Не странно ли, что в тот день, когда она узнала о разлуке с Филиппом, ей надо уезжать? Как будто судьба подавала ей знак. Пора было расставаться. Она останется на некоторое время в Шатовиллене, чтобы затем решить, куда направиться…
Выйдя из воды, она позволила Саре закутать себя в тонкую белую простыню, специально нагретую у огня, и энергично растереть. Но когда цыганка принесла ей ларец с редкими благовониями, которыми она обычно умащивала ее, Катрин ее остановила:
– Нет, только не сегодня. У меня болит голова.
Сара не стала настаивать, а взгляд ее на мгновение задержался на молодой женщине, сбросившей простыню.
– Одень меня, – просто сказала она.
Пока Сара ходила за ее платьем, Катрин стояла перед зеркалом, но даже не взглянула на свое тело. Вот уже какое-то время вид своего красивого тела не приносил ей той радости, которую она испытывала раньше. Желание, которое оно всегда вызывало у Филиппа, говорило ей, что она была хороша как никогда. Материнство сделало ее тело более зрелым, уничтожив остатки детской угловатости. Талия ее, которую Филипп мог обхватить ладонями, оставалась столь же тонкой, но бедра расширились, а грудь налилась, продолжая необыкновенно чистую линию плеч. Золотистая кожа была шелковистой, вся она была гибкой и упругой, и Катрин знала свою власть над самым могущественным человеком Запада. В ее объятиях Филипп оставался все тем же бешеным любовником, как в первые дни… но все это стало вдруг для Катрин безразличным.
Не говоря ни слова, Сара накинула ей через голову платье, так что атлас скользнул по ее обнаженному телу и окутал его широкими складками. Холод шелка вызвал у Катрин дрожь. Она так побледнела, что Сара вдруг прошептала:
– Хочешь, я пошлю во дворец и сообщу, что ты больна?
– Бесполезно. Надо, чтобы сегодня вечером я увиделась с ним. Да уж и поздно. Вот он!
И действительно, за дверью послышались шаги, потом мужской голос обратился к служанкам, находившимся в комнате. Дверь в ванную комнату открылась, и Филипп с порога прокричал:
– Исчезните, Сара!.. Я хочу обнять ее! Три дня без тебя… Три дня я выслушивал жалобы эшевенов Брюсселя. Целая вечность!
Сара, сделав короткий реверанс, вышла, а герцог подошел к Катрин, обнял ее и начал целовать.
– Сердце мое… жизнь моя… моя королева… моя фея с золотыми волосами… любовь моя, – шептал он как молитву, а губы его покрывали поцелуями ее глаза, губы, грудь, широко открытую большим декольте ее платья. – Каждый раз, как я вижу тебя, ты кажешься мне все прекрасней… такой прекрасной, что сердце мое порой сжимается от боли.
Почти задыхаясь, Катрин билась в его руках, ласкавших ее. Он казался веселым и влюбленным больше, чем всегда. Он пытался снять ее платье, но она слегка оттолкнула его.
– Нет, Филипп, не сейчас.
– О, почему же? Я так спешил к тебе, любовь моя, что ты должна простить мне мое нетерпение. Ты ведь знаешь, какое пламя ты разжигаешь в моей крови, и не должна сердиться… Катрин… моя ласковая Катрин, ты впервые отталкиваешь меня. Ты больна? Мне кажется, ты очень бледна…
Он отодвинул ее от себя, чтобы лучше рассмотреть, потом взволнованно снова прижал ее к своей груди, сжав ладонями ее тонкое лицо и заглядывая в него. Две слезинки внезапно покатились по щекам Катрин. Она закрыла глаза.
– Ты плачешь? – в испуге вскричал Филипп. – Но что случилось? Любимая, сердце мое… я никогда не видел тебя плачущей.
Он был так встревожен, что сам чуть не плакал. Его тонкие губы дрожали возле ее виска.
– Мне надо уехать, – прошептала она. – Эрменгарда вызывает меня… Заболел ребенок…
– Серьезно?
– Я не знаю, но… наверно! Эрменгарда не звала бы меня из-за простого недомогания. Я вдруг испугалась, Филипп… Время нашего счастья прошло.
Он ласково баюкал ее на руках, потом понес к кровати и усадил, а сам опустился на колени у ее ног на полу, покрытом толстым персидским ковром.
– Не говори глупостей, – сказал он, беря обе руки молодой женщины в свои. – Ребенок болен, но он не умирает. Ты же знаешь, что Эрменгарда ухаживает за ним, как за своим. Я понимаю твое беспокойство, но мне жаль тебя отпускать. Когда ты едешь?
– На рассвете…
– Хорошо, договорились. Эскорт будет у твоего дома еще раньше. Да-да, я настаиваю… Путь длинный, а дороги становятся все более опасными. Иначе я буду волноваться. Но… Прошу тебя, не расставайся со мной надолго. Я буду считать дни…
Катрин отвернулась, попробовала освободить свои руки, но Филипп их крепко держал.
– Может быть, я пробуду в Бургундии дольше, чем ты думаешь. Может быть, я больше не вернусь во Фландрию, – проговорила она медленно.
– Как? Но почему?
Она нагнулась и обхватила ладонями его худое лицо с тонкими благородными чертами.
– Филипп, – проговорила она тихо, – пришло время быть откровенными. Тебе надо жениться… и ты сделаешь это. Ну же!.. Успокойся! Я знаю, что ты посылаешь ван Эйка в Португалию, но не он мне сказал об этом. Я не сержусь на тебя, ты должен дать наследника своим подданным. А я… предпочту уйти. Я не хочу после всего, что было, жить тайной жизнью, я не хочу тайной любви. Мы любили друг друга открыто, я не выдержу тайных встреч…
Филипп резко схватил молодую женщину за плечи и выпрямился, поставив колено на кровать.
– Замолчи! Я никогда не обреку тебя на это! Я люблю тебя как никогда, и, если я должен жениться, это не значит, что ты будешь терпеть унижения. Я – герцог Бургундии, и я сумею сохранить твое положение при мне.
– Это невозможно! По крайней мере, здесь! Я могу жить в Бургундии… Ты не сможешь часто приезжать ко мне, но будешь навещать меня время от времени.
Вошедшая Сара, объявившая, что ужин подан, прервала их разговор. Филипп подал руку Катрин и повел ее к столу. Ужин был подан в парадной комнате у горящего камина. Их обслуживали трое слуг. Катрин и Филипп обменивались при слугах лишь незначительными словами. Герцог выглядел озабоченным. Глубокая складка пролегла меж его серых глаз, и Катрин читала в них страшную муку. Он не притронулся к кушаньям. Когда слуга нагнулся, чтобы разрезать пирог с козлятиной, Филипп внезапно выпрямился и так сильно толкнул стол, что он со страшным грохотом перевернулся. Катрин в испуге закричала. Жестом он указал слугам на дверь.
– Уходите все! – прорычал он.
Они в страхе повиновались, оставив на полу блюда и тарелки с кушаньями. Серые глаза герцога почернели, и гримаса гнева исказила его лицо.
– Филипп! – закричала Катрин.
– Не бойся, я не причиню тебе зла…
Он подошел к ней и поднял ее легко, как перышко. Потом бросился бегом в спальню. Катрин видела, что слезы залили его лицо… Он положил ее на кровать, но не отпускал. Скорее наоборот, он все сильнее прижимал ее к себе.
– Послушай… – шептал он, задыхаясь. – И не забывай, что я тебе сейчас скажу: я люблю тебя больше всего на свете, больше жизни, больше спасения своей души… и больше моих владений. Если ты потребуешь, я откажусь от всего завтра же, лишь бы ты оставалась со мной. Что значит для меня наследник? Я прикажу ван Эйку не уезжать… я не женюсь. Я не хочу тебя терять, слышишь меня?.. Я никогда не соглашусь потерять тебя! Если ты хочешь, я отпущу тебя завтра, но поклянись мне, что ты вернешься…
– Филипп, речь идет о моем ребенке, о нашем сыне.
– Пусть! Клянись, что ты вернешься ко мне, что бы ни случилось, как только ты успокоишься. Клянись, или даю тебе слово рыцаря, что ты не выедешь из города. Я закрою его…
Он больше не владел собой. Его длинные тонкие пальцы впились в тело молодой женщины. Его дыхание обжигало губы его пленницы, его слезы смешивались со слезами Катрин. Она никогда не видела его таким. Он весь дрожал и внезапно напомнил ей Гарена в ту минуту, когда чувство победило его разум. У Гарена тоже было это выражение болезненной страсти и желания.
– Клянись, Катрин, клянись своей жизнью, что ты вернешься, – то ли молил Филипп, то ли приказывал. – Или скажи тогда, что ты меня никогда не любила…
Прижавшись к его груди, Катрин слышала, как бешено билось сердце Филиппа. Она вдруг почувствовала жалость к нему. И кроме того, сама не догадываясь об этом, она была восприимчива к страсти этого вельможи, который рядом с ней становился обыкновенным мужчиной. Она сдалась.
– Клянусь… – прошептала она наконец. – Я вернусь, как только малыш поправится…
Эффект был мгновенный. Она почувствовала, что он успокаивается. Он встал перед ней на колени, опустив руки.
– Нет, Филипп, – попросила она. – Умоляю тебя, встань!
Он послушался, снова взял ее на руки и завладел ее губами. Постепенно под жаром его поцелуя Катрин почувствовала, как тают ее последние силы. Казалось, Филипп снова обрел свою магическую власть над ней, которая привязывала ее к нему.
Поздно ночью, когда Филипп после всех волнений наконец уснул, уронив голову на грудь молодой женщины, все еще прижимая ее к себе, она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в глубину комнаты. Она находилась в том полубессознательном состоянии, которое позволяет разуму уйти от действительности и заглянуть в будущее. Никогда еще Филипп так не любил ее, как в этот вечер. Казалось, он никак не мог насытиться. Это были самые прекрасные и самые пылкие часы их любви. Почему же Катрин казалось, что они были последними, хотя она и поклялась вернуться?
Ее щека прижалась к его коротким белокурым волосам. Она слегка повернула голову, чтобы лучше видеть его. Он спал сном ребенка, с обиженным выражением наказанного мальчика, что взволновало ее сильнее, чем следы его страсти. Она тихо, чтобы не разбудить, прижалась губами к его виску, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Потом, не удержавшись, заплакала, потому что ей показалось, что в эту минуту она по-настоящему любила его, как никогда раньше.
Почувствовав, что она зашевелилась, Филипп еще крепче сжал ее в своих объятиях. Испугавшись, что он проснется, Катрин больше не двигалась. Скоро рассвет, и надо будет расставаться. На какой срок?
Катрин смутно чувствовала, что больше не принадлежала этому человеку, этому дому. Мыслями она была уже в дороге, которая вела ее к сыну и подруге…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта



Книга интересная, много реальных исторических фактов и лиц
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
24.07.2012, 11.34





прекрасный роман.
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльеттаинна
18.05.2013, 10.15





Вот это я понимаю роман, с большой буквы. .. не могла оторваться пока не дочитала до конца. 10 /10
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаМилена
11.06.2014, 18.43





Єто прекрасная книга! Прочитала все части на одном дыхании!!! В восторге
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаАлина
23.07.2014, 20.28





Моя любимая серия о Катрин. Шикарный роман! Читала раз 20, и еще буду.
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЮля
1.03.2015, 8.45





Роман трогательный, Мишеля жалко до бои , да и Катрин
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЛиза
18.06.2015, 19.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100