Читать онлайн Любовь, только любовь, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Арно де Монсальви в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.97 (Голосов: 145)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Любовь, только любовь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Арно де Монсальви

Как только появилась возможность, Катрин попыталась найти Ландри. Но, во-первых, кавалеристы герцога жили возле конюшни, а там придворным дамам нельзя было появляться без разрешения герцогини, а во-вторых, берейтор, к которому она обратилась, сообщил, что Ландри Пигасс очень недолго был в Дижоне. Восстановив силы, он в тот же вечер снова пустился в дорогу с депешами от канцлера Ролена, которые надо было доставить в Бонн в течение дня. Он должен был выехать за городские ворота, пока они открыты…
Не решаясь настаивать, Катрин вернулась к себе. Она подумала: если ее возьмут в свиту, то во Фландрии наверняка будет возможность разыскать друга детства. Ей было очень приятно увидеть его снова, потому что через него восстанавливались утраченные связи с прошлым, все, что еще объединяло ее с лавочкой на мосту Менял, с улицами Парижа и страшным днем мятежа.
Следующие недели не оставили ей досуга для долгих воспоминаний. Почти каждый день она бывала во дворце у вдовствующей герцогини, которая испытывала к ней дружеские чувства и охотно принимала ее услуги. Ей и Мари де Вогринез, крестнице герцогини, был поручен ее гардероб. Конечно, не обходилось без колкостей – ведь не всегда же между двумя молодыми женщинами возникает симпатия. Катрин не стала бы вести эту маленькую войну – девушка вызывала у нее лишь презрительное безразличие, – но характер не позволял ей терпеть постоянные уколы, которые наносила ее самолюбию Мари. Ткани дядюшки Матье и ослы дедушки Вогринеза, которого возвели в дворянство совсем недавно и который сделал себе состояние, занимаясь тайной, но весьма прибыльной торговлей этими интересными животными, служили обыкновенно поводом для этой войны.
Другой стороной деятельности молодой женщины стали будущий отъезд во Фландрию и приготовления к свадьбе обеих принцесс. Отвечая за гардероб, Катрин усиленно занималась их приданым, помогала выбирать ткани, фасоны платьев, изводя мадам Гобер, прекрасную мастерицу, правда, с энергичной помощью Эрменгарды де Шатовиллен. У нее хватило ловкости наладить отношения с этой грозной дамой, подарив ей – столь же мило, сколь и скромно – отличный отрез пурпурного с золотом генуэзского бархата, взятого у дядюшки Матье и доставившего большую радость графине. Та очень высоко ценила яркие краски, полагая, что они добавляют ей величественности. Отрез бархата и неотразимая улыбка Катрин, соединенные с безусловными познаниями в сфере элегантности и хозяйственностью, окончательно расположили графиню к супруге знаменитого финансиста.
Что касается личной жизни новой придворной дамы, то в ней ничего не происходило. Дни текли – мирные, похожие один на другой. Министр финансов редко принимал гостей – он не стремился выставлять напоказ свое богатство, зная, какую это вызывает зависть. Если он и обставил роскошно свой дом, то только для того, чтобы радовать свой собственный взгляд и самому испытывать чувство удовлетворения. Большим приемам и шумным праздникам он предпочитал шахматную партию, компании – хорошую книгу, созерцание своей коллекции редкостей, а с недавнего времени – общество Абу-аль-Хаира, ученость и восточную мудрость которого он особенно ценил.
Двое мужчин вели долгие беседы. Катрин часто присутствовала при этом, но умирала от скуки, потому что, в отличие от Гарена, ничуть не интересовалась ни чудесами медицины, ни опасной и тонкой наукой о ядах. Маленький мавр-лекарь был для своего времени блестящим практиком, но еще более выдающимся токсикологом.
Наконец настал день, когда принцессы – Маргарита и Анна – покинули со своей свитой Дижон. Длинная вереница лошадей, иноходцев, фур и нагруженных сундуками мулов под защитой мощного вооруженного эскорта, с которым не смогли бы справиться никакие грабители, пересекла границу города у Порт-Гийом в последние дни марта. Очень скоро крепостные стены и фантастический рисунок башен и колоколен, делавший Дижон похожим издали на лес из копий, исчезли из виду.
Веселости, обычно свойственной подобным экспедициям, на этот раз не было и в помине – Катрин заметила это без всякого удивления. Здоровье герцогини Маргариты в последние недели сильно ухудшилось, и, к своему глубокому сожалению, она не смогла сопровождать дочерей. Ее заменяла графиня Эрменгарда.
Уверенно сидящая в седле, укутанная в огромную темно-красную шубу на рыжей лисе, графиня ехала рядом с Катрин. Обе молчали, предпочитая любоваться пробивающейся на ветвях свежей зеленью, вдыхать утренний воздух и наслаждаться солнцем. Солнцем, которое так редко проникало на узкие, извилистые и зловонные городские улицы… Катрин всегда любила путешествовать, пусть даже совсем недолго, а эта поездка напоминала ей другую, прошлогоднюю, такую богатую событиями поездку с дядюшкой Матье.
Что до графини Эрменгарды, то она тоже любила путешествовать, но вовсе не по тем причинам, что ее юная спутница. Если не считать жгучего любопытства, вообще ей свойственного, то самым главным для нее в путешествиях была возможность, пустив лошадь тихим шагом по бесконечной дороге, удобно устроившись в седле, спокойно спать, приобретая за время этих сиест на открытом воздухе отличное самочувствие и зверский аппетит.


Герцог Бургундский поджидал сестер в Амьене, где должна была быть отпразднована двойная помолвка – плод многомесячных переговоров с английским регентом и герцогом Бретонским. Этот епископальный центр, в целом нейтральный, был выбран, чтобы не огорчать герцога Савойского, поскольку переговоры, шедшие под его покровительством, нельзя было считать неудавшимися. А кроме того, епископ Амьенский был предан герцогу, и тот чувствовал себя в его землях как у себя дома.
К тому моменту, когда после малоинтересного путешествия через разоренную Шампань кортеж наконец-то достиг Соммы, от графини уже нельзя было услышать ничего, кроме коротких восклицаний, становившихся все более надменными по мере продвижения вперед. Неудивительно: на всем пути следования роскошной кавалькады попадались лишь истощенные, в лохмотьях мужчины, женщины и дети с волчьими взглядами и впалыми щеками.
Везде англичане и бродяги, везде нищета, страх, ненависть. Заканчивающаяся зима была ужасной. Голод, вызванный тем, что урожай был разграблен или сожжен на корню, опустошал мили и мили территории, уничтожал целые народы. Если даже от деревень оставалось что-то, кроме обугленных бревен, то они были пусты. Это путешествие, такое радостное для Катрин во время продвижения по Бургундии, стало постепенно настоящим кошмаром. Сердце ее сжималось, и она закрывала глаза, чтобы не видеть, как вооруженные люди из эскорта грубо отталкивают копьями группы несчастных, просящих милостыни. Однако всякий раз, как это происходило, принцесса Анна с негодованием вмешивалась и сурово выговаривала солдатам за их жестокость. Ее благородное сердце при виде такой страшной нищеты переполняла жалость, и она неустанно подавала, подавала снова и снова, отдавала все, что могла, оставляя за собой светящийся след нежности и сочувствия. Если бы Гарен почтительно, но твердо не противостоял этому, она раздала бы по дороге тридцать тысяч золотых экю, которые везли мулы, – часть своего приданого, составлявшего сто тысяч золотых экю, которое должен был после свадьбы получить английский герцог. Это приданое вызывало у мадам Эрменгарды гнев, который она вынуждена была скрывать.
– Что ему еще нужно, этому хапуге? – начала она поверять свои тайные мысли Катрин, едва завидев вдали стены Амьена. – Он получает удовольствие от того, что душит Францию, которую он занял совершенно незаконно. Он берет в жены самую нежную, самую красивую, лучшую из наших девушек, и он еще требует золота! Он, который должен всю жизнь стоять на коленях, целовать пыль у ее ног и благодарить небо за милость, которую оно ему послало! Я, честно говоря, лопаюсь от бешенства – от бешенства, слышите, – когда я вижу, как наш герцог протягивает руку вечному врагу королевства и отдает ему собственную сестру…
– Я думаю, ему очень хочется отомстить королю Карлу. Он его так ненавидит.
– Он хочет отомстить, но еще больше он хочет занять его место, – проворчала графиня. – Это вероломство со стороны подданного, пусть даже он и принц и не хочет думать о том, что он подданный. Законы чести едины для всех!
Улыбка мелькнула на губах Катрин, высушенных поднявшимся ледяным ветром, который гнал облака к башням Амьена.
– Такие слова опасно говорить, графиня, и, может быть, опасно слушать, ведь если герцог узнает… – сказала она лукаво, но толстая дама вдруг бросила на нее такой гордый и прямодушный взгляд, что девушка почувствовала, что краснеет.
– Ему известен мой образ мыслей, мадам Катрин. Женщина моего ранга не опускается до того, чтобы скрывать их, даже перед лицом герцога Бургундского. То, что я сказала вам, я так же спокойно скажу и ему!
Катрин не могла не прийти в восхищение. Громогласная, тучная, даже несколько комичная, Эрменгарда принадлежала тем не менее к великому и прекрасному роду, и это всегда было заметно, несмотря на жир, несмотря на любые эксцентричные выходки. Ее величие, ее благородство были инстинктивными и перевешивали маленькие человеческие странности. Она могла быть и верным другом, и опасным врагом. Лучше быть на ее стороне.
В Амьене принцессы отправились к брату. Он ждал их во дворце епископа. Свита разместилась в предназначенных для нее домах. Эрменгарда, естественно, сопровождала тех, кому заменяла в поездке мать, а Катрин с мужем расположились в ближайшем к большому белому кафедральному собору доме, задние окна которого выходили на тихий голубой канал. Этот маленький, но удобный дом принадлежал одному из самых крупных городских суконщиков, с которым у Гарена были давние тесные деловые связи. Сначала Гарен послал туда своего мажордома Тьерселена с лакеем, секретарем и служанками Катрин, которых возглавляла Сара. Под надежной охраной они доставили большую часть вещей, и, войдя в дом суконщика, Катрин не могла не признать, что все устроено как нельзя лучше. В каминах горел огонь, спальня была прелестна – вышитые драпировки, приготовленная постель, а на столе в расписном фаянсовом горшке – фиалки… Ужин был накрыт в главной комнате.
То, что их поселили в этом, пусть даже относительно скромном домике, было редкой привилегией в перенаселенном городе, где любую постель оплачивали золотом. Многочисленные свиты герцогов Бретонского и Бэдфордского, графов де Ришмона, Солсбери и Суффолка наводнили Амьен. Многие горожане были вынуждены ютиться в одной комнате с семьей и слугами, чтобы предоставить место этим, в основном грубым и надменным людям, всем этим сеньорам, прибывшим сюда, чтобы встретиться с герцогом Филиппом. Дома были украшены гербами, развевались флаги. Бретонские хвосты черных горностаев на серебряном поле были вывешены на всех домах к востоку от дворца епископа, а окровавленные колья графа де Фуа – в западном квартале. Юг принадлежал алым розам Ланкастера, герцога Бэдфордского. Английский регент с подкреплением из графов Солсбери и Суффолка занимал полгорода. Бургундцы скопились на севере, а слуги епископа Амьенского разместились там, где смогли устроиться.
Несмотря на усталость, Катрин долго не могла уснуть. Всю ночь в городе пели, кричали, трубы звучали так громко, что дрожали дома. Шла подготовка к великолепному празднеству, обещанному герцогом Филиппом. А кроме того, к этому оглушительному шуму за окном добавлялась и нервозность. Вечером Гарен побывал в епископском дворце по приглашению своего хозяина. Вернувшись, он вошел к жене, которая только что легла и болтала с Сарой, пока та чистила ее пропыленную за день одежду.
– Завтра вечером, – только и сказал Гарен, – вас представят монсеньору во время бала по случаю помолвки. Желаю вам доброй ночи…


Назавтра дворец епископа, казалось, горел как при пожаре. Плошки с огнем были выставлены в бойницах, волны пурпурного и золотого света изливались из каждого окна и отражались на белых резных стенах собора, сияя алой зарей на камнях и статуях. Из каждой амбразуры до самой земли каскадом опускались шелка с гербами, каждый столбик был украшен шелковым знаменем. На площади, где гвардейцы с большим трудом сдерживали толпу зевак, во всем своем блеске была представлена удивительная картина, словно бы написанная какими-то неистовыми красками. Сеньоры в сверкающих драгоценными камнями камзолах осторожно переставляли ноги, обутые в дурацкие башмаки с длинными, загнутыми кверху носами, у некоторых прикрепленными к поясу золотыми цепочками. С небывалой уверенностью они носили громадные вышитые шляпы и длинные разрезные рукава, метущие землю. Дамы были в платьях из снов, в немыслимых чепцах – целых фантастических сооружениях, заостренных, рогатых, с простыми и двойными валиками, все – в облаках кружев и муслина, все – в сиянии драгоценностей, все – тянущие за собой шлейфы из парчи, шелка, бархата…
Все они, отделенные от толпы двойным загромождением из вооруженных гвардейцев, беспечно направлялись на праздник и были похожи на странные звезды, вспыхнувшие на мгновение под огнями факелов и поглощенные тенью портика.
Выходящие на площадь окна были битком набиты любопытными, и было видно так хорошо, как при ярком солнце, – столько факелов и светильников зажгли по приказу герцога.
Из одного из окон дворца Катрин наблюдала за текущей по площади рекой приглашенных. Она пришла сюда во второй половине дня со своими служанками и с сундуками нарядов, потому что ее патронесса не хотела никому больше доверить заботу о праздничном туалете. Для большей уверенности, а также для того, чтобы молодая женщина, движимая любопытством, не показалась гостям раньше назначенного времени, Эрменгарда заперла Катрин в собственной комнате, а сама занялась нарядами принцесс. Готовая, но пока праздная, Катрин смотрела…
– Интересно, простят ли мадам Маргарита и мадам Анна вам вашу красоту сегодня вечером? Потому что, по правде говоря, вы затмеваете их, как солнце на заре делает бледными звезды. Нельзя быть такой красивой, моя дорогая, это неприлично, это – почти скандал!
Казалось, Эрменгарда действительно шокирована, но от этого ее похвалы становились еще более искренними. Но на этот раз Катрин совсем не обрадовалась. Не очень понимая почему, она чувствовала себя усталой и печальной и охотно сбросила бы это праздничное платье, чтобы свернуться в клубок на кровати, стоящей в комнате над зеленым каналом. Никогда ей не было так одиноко!
Сейчас за ней придет Гарен. Он возьмет ее за руку и поведет в зал, где собралась толпа гостей. Там она склонится перед герцогом Филиппом, перед принцессами и их будущими мужьями. Она знала, что снова встретит там взгляд серых глаз, чье загадочное спокойствие ей удалось однажды поколебать. Она знала, что Филипп ждет ее, что этот вечер стал возможен только благодаря его мощной, упрямой воле, но и это ее не радовало. Ее не трогало то, что могущественный герцог желает ее: может быть, даже любит, если он на это способен. Среди пар, входящих во дворец, она заметила одну, совсем юную. Он – почти подросток, светловолосый, как Мишель де Монсальви, безбородый и веселый, в темно-голубом костюме, – предложил руку прелестной девочке, такой же светленькой, как он сам, такой же свеженькой, как ее розовое платье, с головкой, увенчанной розами. Время от времени он наклонялся к подружке, что-то шептал ей, и это вызывало у нее улыбку, заставляло краснеть. Катрин угадывала, как сжимают его пальцы девичью руку, как тихо произносятся ласковые слова, как готовятся поцелуи… Эти двое не видели никого вокруг. Он не бросил ни одного взгляда на женщин, которые его окружали, часто очень красивых, во всяком случае – ослепительных. Она не сводила нежного взгляда с его лица. Они любили друг друга с пылкостью совсем юных существ, и им не приходило в голову скрывать свою любовь. Они были счастливы…
Катрин сравнивала пустоту своего существования с их беззаботным счастьем. Жадное и одинокое сердце, ненужный муж, который наряжает ее, чтобы ловчее толкнуть в объятия другого, чье-то желание, которое ее нимало не волнует, хотя по ночам кровь закипает в ее жилах, презрение единственного любимого человека… Печальный итог!
– Ваш муж здесь, мадам Катрин, – сказала за ее спиной непонятно когда вошедшая графиня Эрменгарда. Сверкающая и роскошная в своем красно-золотом бархатном платье и головном уборе, высокая, как стрела собора, она завладела всем пространством, и Гарена, одетого в черное, было почти не видно за ней.
Он прошел вперед, некоторое время молча разглядывал Катрин, потом произнес:
– Хорошо.
– Это больше чем хорошо! – возмутилась Эрменгарда. – Это потрясающе!
Слово было точным. Катрин в этот вечер действительно могла потрясти кого угодно благодаря обдуманной простоте туалета. На ней было гладкое платье из черного бархата, стянутое под грудью широким поясом из той же ткани и украшенное лишь золотой подкладкой длинных, до полу, рукавов. Но при этой абсолютной строгости дерзкое декольте заставляло победно сиять ее белоснежную кожу. Квадратное спереди, подчеркивающее округлость плеч и обнажавшее грудь почти до половины, оно углом спускалось на спине ниже лопаток. Зато рукава закрывали почти всю кисть. У многих женщин будут такие же большие декольте, но ни одна из них рядом с ней, одетой в простое темное платье, не покажется такой голой. Другая дерзость: по замыслу графини де Шатовиллен Катрин ничего не надела на голову. Ее роскошные волосы свободно, как у юной девушки, падали на плечи. Единственной, но фантастической драгоценностью был сияющий на лбу молодой женщины, как колдовская звезда, черный бриллиант, прикрепленный к утопающему в волосах тонкому золотому обручу. Этот камень несравненного блеска был самым драгоценным сокровищем Гарена – самой большой редкостью его коллекции. Он купил его в Венеции несколько лет назад у капитана каравеллы, вернувшейся из Калькутты. Он заплатил очень дорого, но все-таки не так дорого, как можно было бы заплатить за вещь такой несказанной красоты. Моряк, казалось, хотел поскорее избавиться от черного камня. Это был больной человек, а его корабль пострадал в последнем плавании.
– Все бури земли обрушились на нас с тех пор, как у меня завелся этот проклятый булыжник! – сказал он Гарену. – Я счастлив освободиться от него, потому что он мне приносит несчастье. Все бедствия, какие только бывают у моряков, достались мне, в том числе и чума у Малабара. Как добрый христианин, я должен предупредить, что этот камень столь же вредоносен, сколь красив. Я держал его у себя, может быть, потому, что мне теперь все безразлично: я скоро умру. Но то, что вы за него заплатите, станет приданым для моей дочери…
Гарен заплатил и взял бриллиант. Он не был суеверен и абсолютно не боялся порчи – редкость для его времени. Он придавал значение только факту: красоте камня, украденного, как признался капитан-венецианец, со лба идола, стоявшего в глубине храма, затерянного в джунглях.
Катрин знала историю камня, но надела его без страха. Больше того, он ее зачаровывал, и только что, когда Сара прикрепила его у нее на лбу, она принялась мечтать о языческой статуе, которую бриллиант когда-то украшал.
– Вам пора идти в большой зал, – сказала графиня. – Монсеньор уже пришел, и принцессы тоже вот-вот будут. Я возвращаюсь к ним. Мужайтесь!
Действительно, где-то в глубине дворца запели трубы, возвещая о том, что вошел герцог Филипп.
– Пошли! – коротко сказал Гарен, предлагая ей руку.


Большой зал представлял собой такое ослепительное зрелище, что даже не были заметны покрывающие стены великолепные ярчайшие аррасские ковры, на которых были с удивительным искусством изображены двенадцать подвигов Геракла. Филипп привез эти ковры с собой из Бургундии. Сеньоры и дамы толпились на черно-белом мраморном полу, блестящем, как зеркало, и отражавшем их сверкающие силуэты.
Может быть, из-за того, что он прошел, резко рассекая эту разноцветную толпу, Катрин, войдя в зал, не увидела никого, кроме Филиппа. Он, как и она, был одет в черное: он поклялся носить траур над телом убитого отца в часовне Шанмоля.
Он стоял под балдахином, приподнятым над залом на несколько ступеней. Там были поставлены три кресла – для трех герцогов: Бургундский, естественно, занимал центральное, Английский – правое, Бретонский – левое. Вышивка блестящим шелком на высоких спинках воспроизводила гербы трех принцев, балдахин был сделан из золотой ткани. На фоне этого великолепия были особенно заметны худоба и мрачность Филиппа. Но роскошное колье из золота и рубинов, украшавшее его грудь, смягчало суровость костюма.
Когда Катрин вошла, все замолчали. В зале воцарилась тишина, такая глубокая, такая неожиданная, что музыканты в своей ложе над дверью отложили инструменты и перегнулись через перила посмотреть, что случилось. Озадаченная Катрин минутку поколебалась, но рука Гарена поддержала ее и повлекла за собой. И она пошла вперед, опустив глаза, чтобы не видеть прикованных к ней взглядов, мужских – удивленных и пламенных; не менее удивленных, но завистливых – женских. Все начали перешептываться, и это очень смущало Катрин.
Эрменгарда была права. В этот вечер красота Катрин была скандальной, потому что ни одна женщина не могла выдержать сравнения с ней. Катрин показалось, что она движется меж двух алчных и враждебных стен, которые не простят ей ни одного промаха. Стоит ей пошатнуться – и стены сомкнутся вокруг нее, чтобы раздавить, уничтожить. Она на мгновение закрыла глаза, почувствовав головокружение. Но раздался холодный, размеренный голос Гарена:
– Удостойте меня вашей милости – разрешите представить вам мою супругу – мадам Катрин де Бразен, вашу верную и преданную служанку…
Она открыла глаза, посмотрела прямо перед собой и увидела длинные черные ноги Филиппа, обутые в остроносые башмаки из расшитого бархата. Рука Гарена, остановившая ее у подножия балдахина, властно диктовала ей свою волю. Она преклонила колено, опустила голову, платье раскинулось вокруг нее. Реверанс был просто чудом церемонной, медленной грации. Вставая, молодая женщина подняла глаза. Она увидела, как Филипп спускается со своего трона, как улыбается ей, как подходит к ней совсем близко и берет за руку, которую Гарен только что отпустил.
– Только Венера, мадам, имеет право быть такой прекрасной и грациозной! Наш двор, столь уже богатый красивыми дамами, благодаря вашему появлению станет несравнимым ни с каким другим двором мира, – Филипп говорил достаточно громко, чтобы его хорошо слышали все собравшиеся. – Мы благодарим вашего благородного супруга за то, что он привел вас к нам. Мы уже знаем, какое уважение испытывает к вам наша августейшая мать, и нам приятно, что такому очарованию сопутствуют скромность и мудрость…
В толпе опять зашевелились. Имя вдовствующей герцогини произвело именно тот эффект, на который рассчитывал Филипп, произнося эти слова. Он воздвиг между Катрин и завистью, которую пробуждает всякая новая звезда, появляющаяся на небосклоне придворного общества, защитную стену. Будет сделано все, чтобы сразить будущую любовницу принца, но, если на ее стороне грозная Маргарита, атака станет труднее.
Бледные щеки Филиппа слегка окрасились, серые глаза заблестели, как лед на солнце, когда он с явным удовольствием вглядывался в лицо Катрин. Его рука, державшая ее тонкие, холодные от волнения пальцы, слегка дрожала, и, к огромному удивлению молодой женщины, она заметила блеснувшую на его ресницах слезу. Этому человеку ничего не стоило расплакаться. Малейшее волнение, вызванное искусством, чувствами или еще чем-нибудь, рождало у него слезы, а когда его сердце было задето болью, они могли политься настоящим потоком, – но Катрин еще не знала об этой любопытной особенности.
Десять герольдов, вооруженных длинными серебряными трубами, с которых свисали огненные полотнища, вошли в зал, выстроились в одну линию и поднесли к губам инструменты. К сводам поднялся оглушительный сигнал, волнами радости окативший собравшихся. Филипп с сожалением отпустил руку Катрин. Прибыли гости-принцы.
Трое мужчин переступили порог. Впереди шли Жан де Ланкастер, герцог Бэдфордский, и Жан Бретонский. Тридцатичетырехлетний англичанин, рыжий и худой, был красив особенной красотой Ланкастеров. Но гордыня и природная жестокость, замораживая его черты, лишали их всякого обаяния. У него был каменный взгляд, за которым скрывались опасный ум и глубокое чувство власти. Рядом с ним, квадратный, столь же широкий, сколь и высокий, Жан Бретонский казался грубым, несмотря на свой великолепный костюм, отделанный горностаем, и на умное лицо. Но третий человек, шедший за ними, был, несомненно, интереснее их обоих.
Тоже плечистый, но атлетически сложенный и ростом значительно выше среднего, он казался созданным, чтобы носить доспехи. Светлые волосы, подстриженные венчиком, и жуткое лицо, покрытое свежими рубцами и перерезанное глубоким шрамом. Но острые, глубоко посаженные голубые глаза светились детским простодушием, и, когда на этом изуродованном лице играла улыбка, она придавала ему странное очарование. Артур Бретонский, граф де Ришмон, хотя ему было всего тридцать, увы, больше не был красивым сеньором. Страшная дата Азенкура была выписана большими буквами шрамов на его лице, к тому же еще месяц назад он был узником английской тюрьмы. Но это был не просто отважный солдат – это был доблестный человек и сразу понятно – честный. Ришмон был братом герцога Бретонского, и если он согласился стать зятем Англичанина, то на это были две причины: во-первых, он был влюблен в Маргариту Гюйеннскую, а во-вторых, этот брак помогал его брату вести свою политику, сейчас целиком направленную на Бургундию.
Катрин, сама не зная почему, с интересом рассматривала бретонского принца. Он был одним из тех людей, при взгляде на которых сразу же хочется заполучить их себе в друзья, настолько они кажутся верными и искренними в своих чувствах. И наоборот, Англичанина и его свиту она удостоила вполне безразличным взглядом.
Три герцога, как следует нацеловавшись, уселись на свои места под балдахином, и целая группа танцовщиков, одетых в фантастические красно-зеленые костюмы, что должно было обозначать сарацинов, начала воинственную пляску, размахивая кривыми саблями и пиками. Слуги в это время разносили вино и фрукты, облегчая гостям ожидание пира, который должен был начаться чуть позже.
Зрелище не слишком интересовало Катрин. Она устала и чувствовала в том месте, где у нее на лбу сиял черный бриллиант, неопределенную боль: будто камень долбил ей кожу. Ей хотелось уйти сразу же после появления принцесс, которые должны были вскоре прийти. Герцог, беседуя с Бэдфордом, постоянно следил за ней глазами, но его внимание скорее раздражало ее, чем льстило. Столь же тягостны были и многочисленные прикованные к ней взгляды гостей.
Новый сигнал труб возвестил о приходе принцесс. Они явились вместе, одинаково одетые в серебро, их длинные шлейфы несли маленькие пажи, наряженные в голубой бархат и белый шелк. За ними, пунцовая и довольная, шла Эрменгарда, с олимпийским величием оглядывая собрание. Так же величественно она посмотрела на Катрин, но молодая женщина заметила на ее губах улыбку сообщницы и ответила на нее. В больших празднествах мадам де Шатовиллен больше всего ценила ужин, и Катрин знала, что графиня, как толстая кошка, заранее предвкушала будущие яства.
Герцог представил каждую из сестер ее будущему супругу. Церемониймейстер собрался вести процессию в зал, где были накрыты столы. И вдруг в дверях появился герольд, протрубил в трубу и звонким голосом возвестил:
– Неизвестный рыцарь, отказавшийся сообщить свое имя, просит монсеньора немедленно принять его!
Разговоры смолкли. Снова воцарилась тишина. Герцог прервал ее:
– Чего хочет этот рыцарь? И почему в такой час – посреди праздника?
– Не знаю, монсеньор. Он настаивает на беседе с вами и именно в разгар торжества. Он клянется честью, что благородного происхождения и достоин того, чтобы его выслушали.
Это было, по меньшей мере, удивительно и напрочь нарушало протокол. Но герцог любил новизну. Как странно, неожиданно, во время бала… Конечно, это знак любезного внимания кого-то из знатных подданных, желающего усилить блеск торжества. А это желание скрыть свое имя – безусловно, для того, чтобы еще больше удивить… Он, улыбаясь, поднял руку и приказал:
– Пусть его приведут к нам, этого таинственного рыцаря… мы готовы побиться об заклад, что здесь таится галантность одного из наших верных подданных, который припас для дам и для нас самих некий приятный сюрприз…
Шепот удовлетворения приветствовал этот приказ. Новоприбывший, скрывающий свое имя, вызвал всеобщее любопытство. Сейчас мы увидим великолепного кавалера в роскошном костюме, под маской паладина, который прочтет любовные стихи или скажет герцогу какую-то любезность… Но когда гость появился в дверях, шепот сразу же умолк.
На пороге надгробным памятником высился рыцарь в латах черненой стали. Черными крыльями бил ястреб на гербе его шлема, черными были доспехи – вовсе не доспехи придворного, а доспехи воина. Безмолвный, зловещий, он смотрел на сверкающую толпу сквозь опущенное забрало. Он протянул одному из гвардейцев тяжелый меч и медленно двинулся к трону среди всеобщего остолбенения. Бряцанье железных башмаков о мрамор пола в тишине напоминало погребальный звон. Улыбка исчезла с губ Филиппа, все замерли.
Черный рыцарь двигался вперед тяжелыми шагами, словно безжалостный вестник судьбы. У подножия трона он остановился. Последовавший жест был столь же резким, сколь и неожиданным.
Сорвав с себя правую рукавицу, он швырнул ее к ногам Филиппа. Тот вскочил, побледнев от гнева. По залу прокатился гул.
– Как вы осмелились? Кто вы? Охрана! Снимите маску с этого человека! – пролаял Филипп, белый от бешенства.
– Не стоит трудиться!
Не торопясь, неизвестный поднял руку к шлему. Сердце Катрин почему-то забилось так, что ей показалось, вот-вот разорвется. Кровь медленно отливала от ее лица, рук… Нахлынула тоска… Она схватилась за горло, подавляя крик. Рыцарь снял шлем. Это был Арно де Монсальви.
Надменный и презрительный, он стоял у подножия трона, держа в левой руке шлем с черным ястребом. Его мрачный взгляд дерзко скрестился со взглядом Филиппа.
– Я, Арно де Монсальви, сеньор де ла Шатеньерэ и капитан короля Карла Седьмого, да хранит его Господь, пришел к тебе, герцог Бургундский, чтобы вызвать тебя на бой. Я вызываю тебя на поединок как предателя и изменника. День, час и оружие можешь выбрать сам. Я объявляю бой не на жизнь, а на смерть!
Настоящий рев покрыл эту речь Арно, посланную его звучным голосом во все углы зала. За его спиной начала собираться угрожающая толпа. Кавалеры вытаскивали из ножен кинжалы, которые, впрочем, оказавшись пущенными в дело, ничего бы не стоили против боевых, а отнюдь не декоративных доспехов рыцаря. Но сердце Катрин замирало от страха. Однако Филипп успокоил придворных одним жестом поднятой руки. Гнев мало-помалу исчезал с его лица, уступая место любопытству. Он снова уселся на трон и слегка наклонился вперед.
– У тебя хватает дерзости, сеньор де Монсальви. Почему ты сказал, что я предатель и изменник? Что за вызов?
Высокомерный, как боевой петух, Арно пожал плечами.
– Ответ на этот вопрос написан на доспехах твоего главного гостя, сеньор Филипп де Валуа. Я вижу здесь алую розу Ланкастеров, ты берешь в братья англичанина, ты отдаешь ему свою сестру… И после этого еще спрашиваешь, почему я считаю, что ты предал свою страну, – ты, французский принц, принимающий врага под своим кровом!..
– Я не обсуждаю свою политику с первым встречным.
– Речь не о политике, а о чести. Ты – подданный короля Франции, и ты отлично это знаешь! Я бросил тебе вызов. Ну, так как: ты принимаешь его или я должен считать тебя еще и трусом?
Молодой человек уже нагибался, чтобы поднять свою рукавицу. Герцог жестом остановил его.
– Оставь! Перчатка брошена, ты уже не сможешь поднять ее… – Недобрая усмешка мелькнула на губах Арно, но герцог продолжал: – Тем не менее принц королевской крови не может вступить в поединок с простым рыцарем. Следовательно, твою перчатку поднимет наш лучший воин.
Взрыв наглого смеха стал ему ответом. Катрин видела, как побелели пальцы Филиппа, сжимающие подлокотник кресла. Он встал.
– Ты догадываешься, что мои люди могут схватить тебя и бросить в яму?
Арно вдруг перешел с герцогом на «вы»:
– Вы можете, господин герцог, выставить против меня все ваши эскадроны. Но это не рыцарское поведение. На поле смерти Азенкура, где все дворянство Франции считало честью для себя сражаться до конца – все, кроме вас и вашего благородного отца! – там не один принц скрестил свой меч с человеком ниже меня по происхождению…
Голос Филиппа под влиянием гнева стал пронзительным – такой голос слышали редко, и он выдавал бешенство герцога лучше, чем его слова.
– Всем известно, как горько мы сожалеем о том, что не были там в этот славный и страшный день…
– Кто угодно может так сказать спустя восемь лет! – насмешливо произнес Арно. – Я-то был там, господин герцог, и это дает мне право так говорить с вами. Что ж! Вы предпочитаете пить, танцевать и брататься с врагами – ваше дело. Значит, я беру обратно свой вызов и…
– Я подниму перчатку!
К Арно подошел рыцарь гигантского роста, фигурой напоминающий медведя и одетый в экстравагантный костюм: наполовину красный – наполовину синий. Быстро согнувшись, с ловкостью, казавшейся невозможной для такого огромного существа, он поднял рукавицу. Потом повернулся к черному рыцарю.
– Ты хотел сражаться с принцем, сеньор де ла Шатеньерэ, так можешь довольствоваться кровью Людовика Святого, пусть даже и подпорченной бастардством… Я Лионель де Бурбон, Вандомский Бастард, и я тебе говорю, что ты нагло врешь!
Катрин еле держалась на ногах. Боясь упасть, она инстинктивно искала поддержки. И нашла ее, опершись на крепкую руку стоявшей рядом мадам Эрменгарды. Раздутые ноздри, расширенные зрачки – казалось, что графиня бьет копытом, как боевой конь, услышавший звук трубы. Сцена, разыгрывавшаяся перед ней, захватила ее целиком, она явно наслаждалась. Она пожирала сверкающим взглядом мощный черный силуэт, и необъятная грудь ее волновалась…
Тем временем рыцарь абсолютно хладнокровно изучал гигантскую фигуру противника. Видимо, он остался доволен результатами этого изучения, потому что, пожав широкими плечами, одетыми в сталь, сказал:
– Согласен на кровь Людовика Святого, хоть и удивительно впутывать ее в подобное дело! Следовательно, сеньор бастард, я буду иметь честь отрезать тебе уши вместо ушей твоего хозяина. Но запомни хорошенько: я вызываю тебя на Божий суд. Ты предпочитаешь защищать дело Филиппа Бургундского, я атакую тебя во имя моего господина. Здесь не идет речь о куртуазном поединке в честь прекрасной дамы. Мы будем биться до последнего, до смерти одного из нас или до того, как кто-то попросит пощады.
Катрин глухо простонала, и Гарен это услышал. Он искоса посмотрел на нее, но ничего не сказал. Мадам Эрменгарда тоже услышала и пожала плечами.
– Не будьте такой чувствительной, моя дорогая! Суд Господень – это очень увлекательно, и я надеюсь, что Господь будет справедлив к этому молодому человеку. По-моему, он великолепен! Как его зовут? Монсальви? Мне кажется, древний род и достойный!
Доброжелательность графини немного поддержала Катрин. В этом хоре ненависти вокруг Арно вдруг прозвучали несколько дружелюбных ноток. Это успокаивало. Но тут же раздался и другой голос. Герцог сухо спросил черного рыцаря, есть ли у него секундант.
– Черт возьми! – воскликнул Артур де Ришмон. – Если нет, я готов предложить свой меч. Перед нами доблестный воин – я видел его в битве при Азенкуре. Не обижайтесь, монсеньор, это братство по оружию.
– Я поддержу вас, – взволнованно вмешалась его невеста Маргарита. – Этот рыцарь – младший брат человека, который жил в нашем доме в Гюйенне, – прекрасного человека, которого жестоко избили парижане в страшные дни Кабоша. Я умоляла спасти его жизнь, но отец отказал мне. Если вы встанете на сторону Арно де Монсальви, вы будете дважды достойны носить мои цвета. Я не одобряю моего брата.
Растроганный Ришмон взял руку своей светловолосой невесты и нежно поцеловал ее.
– Добрая дама! Мое сердце не ошиблось, выбрав вас!
Но в это время Арно, поприветствовав бретонца, гордо указал на другого рыцаря, тоже вооруженного до зубов и только что появившегося в дверях.
– Мессир Сентрайль поможет мне, если необходимо.
У вошедшего была непокрытая голова с рыжей, как морковка, шевелюрой и насмешливая улыбка. Он тоже был высок и крепок. Названный по имени, он шагнул вперед и приветствовал собравшихся. Филипп Бургундский с усилием поднялся с трона, продолжая держаться за подлокотник.
– Господа, – сказал он, – если Богу будет угодно, то, чтобы не осквернять землю епископа Амьенского, в чьих владениях мы сейчас находимся, ваша встреча, которую рассудит Господь, состоится у меня в Аррасе через три дня. Даю вам слово, что вас встретят там вежливо и вы будете в безопасности. А теперь, раз уж этот вечер праздничный, давайте забудем о битвах и присоединимся к моим гостям…
Гордость наконец пришла на помощь Филиппу. Он взял себя в руки, и никто не мог бы догадаться о чувствах, бушующих в нем после этого публичного оскорбления. Он в высшей степени обладал достоинством и ощущением своего ранга принца-монарха. Кроме того, он был уверен в огромной силе Вандомского Бастарда и мог без особенных издержек позволить себе роскошь показать себя великодушным и предложить гостеприимство даже заклятому врагу.
Но Арно де Монсальви хладнокровно надел шлем и резким щелчком поднял забрало. Его черные глаза снова скрестились с серыми глазами Филиппа.
– Большое спасибо, господин герцог! Но что касается меня, мои враги остаются моими врагами, и я числю врагов моего принца в их первых рядах. Я пью только с друзьями. Мы встретимся через три дня на поединке… А сейчас мы вернемся в Гиз.
Коротко поклонившись, рыцарь повернулся и медленно пошел к двери. Но перед этим его взгляд скользнул по толпе, на мгновение задержавшись на готовой разрыдаться Катрин, и молодая женщина увидела молнию, сверкнувшую в его черных глаза. Она инстинктивно, едва уловимым движением потянулась к нему, но Арно де Монсальви был уже далеко. Вскоре двери закрылись, и, когда черный силуэт исчез из виду, Катрин показалось, что все огни разом погасли и просторный зал стал темным и холодным.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Любовь, только любовь - Бенцони Жюльетта



Книга интересная, много реальных исторических фактов и лиц
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
24.07.2012, 11.34





прекрасный роман.
Любовь, только любовь - Бенцони Жюльеттаинна
18.05.2013, 10.15





Вот это я понимаю роман, с большой буквы. .. не могла оторваться пока не дочитала до конца. 10 /10
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаМилена
11.06.2014, 18.43





Єто прекрасная книга! Прочитала все части на одном дыхании!!! В восторге
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаАлина
23.07.2014, 20.28





Моя любимая серия о Катрин. Шикарный роман! Читала раз 20, и еще буду.
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЮля
1.03.2015, 8.45





Роман трогательный, Мишеля жалко до бои , да и Катрин
Любовь, только любовь - Бенцони ЖюльеттаЛиза
18.06.2015, 19.46








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100