Читать онлайн Ловушка для Катрин, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Призрак Парижа в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.14 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Ловушка для Катрин

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Призрак Парижа

Приблизившись к высоким стенам монастыря якобинцев рядом с воротами Сен-Жак, Катрин направила лошадь к холмику, увенчанному крестом.
Откинув капюшон, она, казалось, не замечала, как дождь хлестал ее по лицу. Она смотрела на Париж…
Прошло двадцать три года с тех пор, как она покинула свой родной город. Двадцать три года и один месяц прошли с тех пор, как после мятежа кабошьенов, унесших жизнь ее отца – золотых дел мастера Гоше Легуа, молодого Мишеля де Монсальви и еще многих других людей, рухнул в крови, слезах и страданиях ее мир беззаботной буржуазки, а она бросилась навстречу своей судьбе, странной и страшной.
Молодая женщина повернулась к своему юному спутнику.
– Так вот он – столичный город королевства! Вот он, Париж, который столько лет был в руках англичан и который монсеньор коннетабль только что освободил почти без боя! – восторженно проговорил молодой человек.
Эта новость действительно настигла их, когда они подходили к Орлеану. Всадник с большой королевской конюшни громко прокричал им:
– Коннетабль Ришмон вошел в Париж! Город наш!..
Дорога была трудной и долгой… Прошло пятнадцать дней с тех пор, как Катрин и ее паж покинули Карлат на следующий же день после их прибытия в замок, на лошадях, которые им дал мессир Эмон дю Пуже, управляющий, кому госпожа де Монсальви доверила детей, Сару и Мари.
Несмотря на усталость, Катрин не захотела оставаться дольше и немедленно бросилась в погоню за Гонне д'Апшье.
Во дворе Карлата она вскочила на лошадь, которую конюх держал за повод, с пьянящим ощущением вернувшихся сил. Она больше не была владелицей замка, несущей на плечах непосильный груз ответственности. Она снова становилась женщиной дорог, женщиной, привыкшей самой распоряжаться своей жизнью. Теперь ей нужен был Гонне д'Апшье.
Тем не менее, несмотря на нетерпение, она нашла время для остановки в Орийяке, чтобы попытаться заполучить у магистратов помощь для своего города. Но поняла, что надежды нет. Весь город, епископ и члены городского совета готовились к визиту испанского капитана Родриго де Вилла-Андрадо, старого знакомого Катрин.
После того как Родриго разорил зимой Лимузен, он намеревался приступить к осаде укрепленных замков Перигора, Домма и Марейля, за которые еще крепко цеплялись англичане.
– Мы не можем дать вам ни одного лучника, ни одного мешка зерна, – ответили Катрин магистраты, – может случиться, что мы сами будем в них отчаянно нуждаться. Хорошо, если нам еще удастся удовлетворить кастильца золотом, которое мы приготовили.
Катрин поняла, что, если бы Вилла-Андрадо и не поднимался бы к стенам Орийяка, жители города не пошевелили бы пальцем для помощи Монсальви. Они сознательно выбрали нейтралитет.
Госпожа де Монсальви не стала переубеждать этих чересчур осторожных людей и снова отправилась в путь.
– Решительно, нам нечего ждать помощи отсюда, – вздохнула Катрин, обращаясь к Беранже. – Уж лучше напрямую обратиться к королю!
– И вы еще думаете, госпожа Катрин? Я полагал, что вы сразу кинетесь вслед за этим подлым псом бастардом.
– Я должна была это сделать, Беранже, так как нельзя пренебрегать самой слабой возможностью послать помощь аббату Бернару и нашим славным людям. Что же касается времени, то мы его не потеряли, поскольку следуем по той же дороге, что и Гонне д'Апшье.
Действительно, след бастарда трудно было потерять, этот след был кровавым. Убитый скот, туши, оставленные разлагаться на обочине дороги, полуобгоревшие трупы, висевшие над пепелищем, – всем этим был отмечен путь двадцатилетнего злодея.
Добрые люди, которых расспрашивала Катрин, подтверждали, что это был именно Гонне. Эти люди без особой боязни приближались к красивому всаднику со светлыми волосами, одетому в черное и сопровождаемому подростком, который говорил таким нежным голосом. Пастухи в горах и крестьяне в долинах, казалось, сохранили в своих расширенных от ужаса зрачках устрашающий образ бастарда, этого убийцы со светлыми волосами и прозрачным взглядом, у которого на ленчике седла висел топор лесоруба и чья-нибудь отрезанная голова, обновляемая им время от времени. Его сопровождали шесть головорезов.
Горе одинокой ферме, путнику, девушкам, возвращающимся из близлежащего монастыря или от колодца: Гонне и его люди были безжалостны.
Однако они не торопились, и, когда из вечернего тумана на широком, позолоченном небе Лиманя внезапно показались стены Клермона, Катрин узнала, что ее разделяют с врагом всего два дня пути. Она бросилась по его следу с удвоенным пылом. К несчастью, удача, которая до сих пор ей неустанно сопутствовала, казалось, отвернулась. Они уже видели вдали колокольню Сен-Пурсена, когда буквально наткнулись на военный лагерь, где на ветру развевались эмблемы, самые неожиданные и самые нежелательные: красное знамя с поперечными полосами и полумесяцами, знаками того самого Вилла-Андрадо, который, по мнению глав Орийяка, вот-вот должен был обрушиться на их город.
На самом же деле, после неудачной кампании в Лимузене, главарь воров предпочел спуститься в долину в Аллье, где расположился для стоянки со своим штабом в древнем полуразрушенном аббатстве.
Катрин пришлось пробираться кружным путем, чтобы избежать хищных когтей Родриго.
С мрачными мыслями она удалялась по направлению Монлюсона, когда одно замечание Беранже вернуло ей бодрость духа. Со времени их отъезда молодой Рокморель стал молчалив. С неизменной лютней за спиной он следовал за хозяйкой.
И вот после того как Катрин со слезами на глазах объяснила ему, почему они должны бежать от раскинувшегося перед ними города на запад, вместо того чтобы продолжать путь прямо на север, Беранже спокойно заметил:
– Вы, госпожа Катрин, говорили мне, что Апшье заключили договор с этим кастильцем?
– Да, это так.
– Тогда, даже если мы будем вынуждены удлинить наш путь, присутствие этого Родриго очень кстати. Он, должно быть, принял своего соратника. Он, конечно, позовет его на пирушку и даже, может быть, на развлечения вроде одной-двух удачных операций. Это отнимет какое-то время, и так как бастард не знает, что мы идем по его следу, он не торопится. Вполне возможно, что благодаря этому мы прибудем в Париж одновременно с ним…
Катрин готова была расцеловать своего пажа. Они устремились по дороге, которая вела к осажденной столице.
Встреча с королевским гонцом окрылила их. Они проехали через Орлеан, где у Катрин было много друзей. Там они остановились на несколько часов, дав отдых себе и лошадям.
Новость об освобождении Парижа наполняла сердце молодой женщины радостью и новыми надеждами. Город снова оказался в руках законного правителя, сеньор Монсальви, вполне возможно, в самом скором времени отправится домой и прогонит врага!
Конечно, еще многие земли оставались в руках англичан, но теперь коннетабль мог обойтись и без Арно.
И вот теперь Париж расстилался перед глазами Катрин и ее спутника. Париж, спускающийся волнами крыш с холмов предместья Сен-Жак, с силуэтами соборных шпилей и башен дворцов, колеблющимися во влажном тумане, покрывающем густой пеленой Сену и ее острова.
Увы! Город, который был у нее перед глазами, совсем не походил на тот, который она хранила в памяти. Этот город постарел и обветшал, словно прошли не годы, а века, как Катрин покинула его.
Туманная и серая погода во многом способствовала этому удручающему впечатлению.
Со вздохом сожаления Катрин покинула свой наблюдательный пост и направила лошадь к воротам Сен-Жак, к счастью, открытым в этот час и охраняемым лучниками.
Она тронула лошадь и углубилась под черный свод ворот. Не замедляя шага, она направила лошадь к сторожевому посту. Двое солдат с явной небрежностью несли службу: один сидел на табурете, ковырял в зубах и мечтательно рассматривал черные балки на потолке, другой стоял, прислонившись к воротам, и плевал, целя в большой камень.
К нему Катрин и обратилась:
– Я хочу видеть монсеньора коннетабля. Где я могу его найти? – спросила она.
Человек прекратил свои упражнения, сдвинул на затылок железную каску и уставился на двух всадников с нескрываемым удивлением. Результаты этого осмотра были, без сомнения, не слишком благоприятными, так как, закончив его, он принялся хохотать, показывая зубы, которые, впрочем, в его интересах было бы лучше прятать.
– Нет, вы послушайте, куда вас занесло! Видеть коннетабля! Только и всего? Но вы же знаете, что его вот так просто всем желающим не показывают, нашего главного командира, надо еще проверить…
– Я не спрашивала вас, примет ли он меня, я спросила, где я могу его видеть. Отвечайте прямо и не пытайтесь обучить меня тому, что я давно знаю.
Повелительный тон молодой женщины заставил лучника пересмотреть свое мнение о путниках.
– Монсеньор остановился в отеле «Дикобраз», на улице Персе, около церкви Сен-Поль…
– Я знаю, где это находится, – сказала Катрин, трогая лошадь.
– Эй! Подождите! Как же вы торопитесь! Если вы отправитесь в отель, то рискуете не найти там коннетабля.
– Так где же он, позвольте узнать?
– В монастыре Сен-Мартен-де-Шан со всеми своими капитанами, частью своей армии. Там проходит церемония…
Молодая женщина даже не поинтересовалась, о какой церемонии могла идти речь. Солдат произнес магическое слово «капитаны»… Это должно было означать, что и Арно находился там.
Весело бросив монету солдату, который поймал ее с ловкостью кошки, она стала спускаться по улице Сен-Жак.
Беранже безропотно следовал за своей госпожой. Он смотрел во все глаза на эти старые и потрепанные временем строения, но не замечал ни позеленевших стен, ни выбитых местами стекол, ни ручья, пробивавшегося под самыми стенами.
Для него это было место, где билась духовная жизнь, средоточие знания, оставлявшего место определенной свободе. И молодой овернец был уже недалек от мысли, что находится у самых врат рая.
В двух шагах от коллежа Плесси юноша лет двадцати, по виду похожий на студента, рыжий, как морковь, и длинный, как голодный день, в чем-то оживленно убеждал своих слушателей.
Катрин и Беранже, присоединившись к толпе, поняли, что он подстрекал внимавшую ему аудиторию к мятежу.
– Что думаете вы, друзья мои, собираются делать сегодня утром коннетабль де Ришмон и его люди? Богоугодное дело? Великий подвиг? Ничуть не бывало! Они отдают почести нашему злейшему врагу! Кто допустит, чтобы сегодня возносили хвалу посланнику дьявола, этому проклятому коннетаблю д'Арманьяку, от которого мы так претерпели?..
Один из слушавших его буржуа с поднятой головой и руками, заложенными за спину, принялся хохотать и оборвал его на полуслове:
– Мы? Ты преувеличиваешь, приятель! Ты говоришь нам о вещах по меньшей мере двадцатилетней давности! Не похоже, чтобы ты сам успел от них претерпеть…
– Еще во чреве моей матери я знал, что такое несправедливость! – величественно заявил юноша. – И как бы я ни был молод, я чувствовал, что тот день, когда мы воздали по справедливости этой собаке Арманьяку, был великий день. Во всяком случае, мы, школяры, намерены сохранять верность нашему другу, нашему отцу, монсеньору Филиппу, герцогу Бургундскому, да хранит его Бог, и мы должны…
Но буржуа хотел еще что-то сказать:
– Эй! А кто говорит о том, чтобы быть неверным? Ты что-то отстал, Готье де Шазей, или ослеп? Ты что же, не видел, как все эти дни рядом с монсеньором де Ришмоном маячит знамя мессира Жана де Виллье де л'Иль Адана и сам его владелец, который командует здесь бургундскими отрядами, прибывшими оказать поддержку, чтобы вымести англичан? Если коннетабль оказывает сегодня все почести своему предшественнику, то делает это по правилам вежливости и в согласии с Бургундией…
Юноша не удостоил ответом своего оппонента. Он соскочил на землю с возвышения и устремился вперед, увлекая за собой горстку таких же изголодавшихся, как и он, студентов. Катрин решила последовать за ним. Тем более направлялись они в то же самое место.
Что касается буржуа, то они чинно разошлись по домам, устало и раздраженно пожимая плечами, недовольные тем, что им пришлось слушать столь бессмысленные слова…
Молодой Готье вел свое войско быстрым военным шагом, и лошади путешественников могли за ними следовать самым для себя удобным шагом. Правда, обогнать их было невозможно, так как, взявшись за руки, они развернулись во всю ширину улицы.
На подступах к Дворцу возмутители спокойствия неожиданно столкнулись нос к носу с подразделением дозорных лучников, которые возвращались в Пти-Шатле, и возвращались не одни: между их рядами шагала восхитительная брюнетка.
Она гордо шла, подняв голову, со связанными за спиной руками, с рассыпавшимися по плечам волосами, не делая ни малейшего движения, чтобы прикрыть свою вызывающе обнаженную грудь, видневшуюся из широкого декольте разорванного ярко-красного платья. Напротив, она улыбалась всем встречным мужчинам и отпускала шутки, способные заставить покраснеть последнего бродягу, смотря на всех бесстыдным и кокетливым взглядом своих блестящих глаз. Но ее вид довел неистовство студентов до высшего предела.
– Марион! – взревел Готье де Шазей. – Кумир Марион! Что ты такое сделала?
– Ничего, мой птенчик, ничего, кроме того, что облегчила страдание человечества. Толстуха галантерейщица с рынка Невинных застукала меня в кладовой со своим сыном, весьма бойким малым пятнадцати лет, которому очень мешала его девственность и который попросил меня, конечно, очень вежливо, его от нее избавить. Это такие вещи, от которых не отказываются, особенно в такой неурожайный год, но старуха крикнула стражу…
Один из лучников ударил девицу, да так сильно, что у нее перехватило дыхание, и она согнулась от боли.
– Пошла, бесстыдница! Или…
Он не успел договорить. Молодой Шазей поднял руку и бросился на солдат с криком:
– Вперед, ребята! Покажем этим невежам, что ученики Наваррского коллежа не дают в обиду своих друзей.
В одну секунду завязалась драка. Лучники имели при себе оружие, которым, правда, почти не могли пользоваться в рукопашной драке, и были одеты в кожаные куртки со стальными пластинками; но студентами двигала ярость, и дрались они отчаянно.
Тем не менее бой был слишком неравным. Вскоре земля была усеяна полдюжиной полуживых школяров с окровавленными носами и рассеченными бровями. Другие обратились в бегство, и, когда восстановилось спокойствие, Катрин, следившая за сражением больше с веселым любопытством, нежели с боязнью, заметила, что узница исчезла во время стычки, но зато ее место занял молодой Готье. Сдерживаемый двумя солдатами, он выкрикивал обвинения и ругательства, ссылаясь на университетские вольности.
– Я буду жаловаться! – рычал Готье. – Наш ректор будет протестовать, и монсеньор епископ встанет на мою защиту. Вы не имеете права…
– Известно, что школяры на все имеют право, – парировал сержант, командовавший отрядом. – Но только не нападать на стражу с целью освобождения пленницы. И я бы посоветовал твоему ректору помалкивать, если он не хочет неприятностей. У мессира Филиппа де Тернана, нашего нового прево, тяжелая рука.
Имя поразило Катрин, так как это было бургундское имя. Раньше в Дижоне или Бурже она часто встречала сира де Тернана, который был одним из близких друзей герцога Филиппа. Он действительно был беспощаден. Но это был человек незаурядной доблести и честности. И вот теперь он – прево Парижа? Парижа, освобожденного людьми короля Карла! Решительно все встало с ног на голову! Безжалостная гражданская война, которая в течение стольких лет сталкивала арманьяков и бургиньонов, наконец закончилась.
Думая, что, может быть, она смогла бы стать чем-нибудь полезной неугомонному школяру, она приблизилась к сержанту, который выстраивал свой отряд.
– Что вы собираетесь делать с пленником, сержант? – спросила она.
Человек обернулся, посмотрел на нее, потом, по-видимому, удовлетворенный осмотром, улыбнулся и пожал плечами:
– То, что делают обычно с ему подобными, когда они слишком шумят, мой юный дворянин: посадить прохладиться. Ничто так не остужает горячую голову. Камера, чистая вода и черный хлеб в подобных случаях творят чудеса.
– Вода и черный хлеб? Но он такой худой…
– Как и все мы! Мы же несколько недель умирали с голоду, когда монсеньор коннетабль вошел в Париж. Черный хлеб все-таки лучше, чем совсем без хлеба. Эй, вы! Вперед!
Катрин с грустью смотрела, как удаляется нескладная фигура.
Когда они наконец прибыли к подступам Сен-Мартен-де-Шан, там было огромное скопление народа. Настоящая человеческая река билась в стены монастыря, сдерживаемая на улице Сен-Мартен кордоном солдат, загородившим улицу и мешавшим подойти к центральному входу.
Люди переминались с ноги на ногу в грязи, даже не пытаясь прорвать заслон.
Всадники же могли плыть в этом людском море, в котором слышались недовольные крики тех, кому приходилось подаваться в сторону, чтобы избежать лошадиных копыт.
Катрин и Беранже поехали прямо на солдат, за которыми были заметны выставленные в полном порядке шеренги, боевые знамена, рыцари в доспехах и священники в парадном облачении. Яркие цвета рыцарских плащей с гербами, плюмажи смешивались с черными и фиолетовыми цветами ряс священников.
Катрин смело обратилась к офицеру, следившему за цепью:
– Мне нужно видеть монсеньора коннетабля, – сказала она высокомерно. – Я графиня де Монсальви, и я бы желала, чтобы мне дали дорогу, так как я прибыла издалека!
Офицер подошел, нахмурил брови и сказал недоверчиво:
– Вы женщина? – Он с изумлением рассматривал тонкую фигуру, покрытую пылью и укутанную в плащ, сильно пострадавший от непогоды.
– Утверждаю, что я та, кем являюсь: графиня Катрин де Монсальви, знатная дама, приближенная королевы Сицилии! Если вы мне не верите…
Быстрым движением она откинула назад свой шелковый капюшон, закрывавший голову. Золотые ее косы, оплетенные вокруг головы, словно загорелись на солнце. Потом, сорвав правую перчатку, она протянула офицеру руку, на которой горел изумруд с гербом королевы Иоланды.
Эффект был магическим. Офицер снял каску и поклонился с такой грацией, какую допускал его железный панцирь.
– Соблаговолите извинить меня, мадам, но распоряжения монсеньора весьма определенны, и я должен сохранять бдительность. Тем не менее я прошу вас отныне видеть во мне человека, готового вам служить. Я Жиль де Сен-Симон, лейтенант коннетабля, и готов исполнять ваши приказания…
– Это не приказание, но только просьба, мессир, – сказала она с улыбкой, сразу завоевав расположение своего собеседника. – Дайте мне проехать!
– Конечно. Но вам надо спешиться и доверить ваших лошадей моему человеку. Эй вы, дорогу!
Солдаты, державшие алебарды наперевес, отступили, давая пройти вновь прибывшим. Лейтенант галантно предложил путешественнице руку, помогая сойти с лошади.
– Вам придется запастись терпением, мадам. Вы не сможете немедленно подойти к коннетаблю. Процессия собирается в церкви и не замедлит появиться.
– Я подожду, – сказала Катрин. – Но мне сказали, что на церемонии присутствуют все капитаны. Не могли бы вы мне сказать, где находится мой муж?
Устремив глаза на войсковые кордоны и на группы офицеров, она не смотрела на своего собеседника и не видела, как он нахмурил брови.
– Капитан де Монсальви? – проговорил он наконец после короткого молчания. – А разве вы не знаете?
Она повернулась к нему, пристально, с внезапной тоской посмотрела в его лицо, и у нее вдруг сразу пересохло горло.
– Что? Разве с ним что-то случилось? Он не…
– Умер? Нет, мадам, избави Бог, даже не ранен, но…
Вздох облегчения вырвался из груди молодой женщины. За одну секунду она успела подумать о худшем: о вражеской стреле, о страшном ударе цепи или топора, раздробившем каску, о коварном яде Гонне, прибывшем раньше, чем они ожидали… Она почувствовала, как вся кровь внезапно прилила к сердцу. Но Сен-Симон уже спешил исправить свою оплошность:
– Как вы побледнели! Неужели я вас так напугал? Тогда, ради Бога, мадам, умоляю, простите меня, но я совершенно искренне думал, что вы знаете…
– Но я ничего не знаю, мессир, совсем ничего! Я только что прибыла из Оверни! Так что расскажите мне…
Внезапный гул колоколов монастыря оборвал ее на полуслове. Колокольный звон был таким мощным, что на минуту все оглохли. В то же мгновение двери со скрежетом открылись, показывая внутренний двор и целое море свечей, которые несли монахи со спущенными капюшонами, скорбные, как кающиеся грешники.
Процессия приблизилась, пройдя серый каменный свод.
Катрин, поднявшись на носки, пыталась отыскать глазами коннетабля и его капитанов в надежде увидеть своего мужа.
Но кортеж победителей еще не вышел из старой церкви. Появился прево Парижа, мессир Филипп де Тернан, которого она узнала с первого взгляда. Высокомерный, со взглядом, витающим поверх голов презренной толпы, он нес герб Филиппа Бургундского.
Медлительность процессии раздражала Катрин, и, поскольку колокола на минуту прекратили свой оглушительный звон, она опять повернулась к своему новому знакомому:
– Скажете вы мне, наконец, что произошло с моим супругом?
– Подождите немного, госпожа, нам здесь не удастся поговорить, и потом, кажется, я уже и так много сказал…
Он явно раскаивался, но молодая женщина больше была не в силах оставаться в неведении.
– Без сомнения, мессир! – подтвердила она холодно. – Но вы слишком много сказали, чтобы не договорить до конца. И если вы не хотите, чтобы я сейчас бросилась к монсеньору коннетаблю и, пренебрегая процессией, учинила ужасный скандал…
Сен-Симон изменился в лице.
– Вы этого не сделаете!
– Сразу видно, что вы меня не знаете. Но я сжалюсь над вами: ответьте только на два вопроса. Первый: мой супруг в настоящее время находится в этой церкви вместе с другими капитанами, сопровождающими коннетабля?
– Нет!
– Где он?
Молодой офицер сглотнул, бросил умоляющий взгляд на колокол, как если бы надеялся, что новая волна звона опять помешает ему говорить. Но ее не последовало, и он решился.
– В Бастилии! Уже две недели. Но не спрашивайте меня, почему. Только монсеньор коннетабль может вам ответить, – поспешил он добавить. – И, ради Бога, помолчим! Там монахи, они на нас косо смотрят.
Но ему и не требовалось призывать молодую женщину к молчанию. Эта новость лишила ее дара речи. Арно в Бастилии? Арно арестован? И, видимо, по приказу коннетабля? Это было немыслимо, невообразимо! Какое он мог совершить преступление, чтобы заслужить это?
Она почувствовала себя пленницей этих солдат, этих нотаблей, которые теперь величественно проходили перед ней в своих длинных алых одеждах с вышитым на плече кораблем, гербом города. Она повернула голову, ища выход, чтобы бежать к Бастилии, где она могла хоть что-нибудь узнать.
Но, повернув голову, она встретилась со взглядом Беранже. Юноша был на удивление спокоен.
– Вижу, вас нисколько не волнует судьба вашего господина?! – буркнула она сквозь зубы. – Вы знаете, что такое Бастилия?
– Очень прочная тюрьма, – ответил паж. – В высшей степени плачевно, что в ней находится мессир Арно, но в меньшей степени, чем вы о том думаете, госпожа Катрин.
– И почему же?
– Потому что ему нечего особенно опасаться Гонне д'Апшье. Ведь даже если бастард прибыл раньше нас, он не мог добраться до нашего сеньора, до этой Бастилии, где он находится уже две недели… И на том спасибо!
Логика пажа немного успокоила Катрин. Замечание было справедливым, и после всего, если Арно, чей безудержный характер не был для нее секретом, вызвал гнев коннетабля, по меньшей мере этот гнев не должен стоить ему головы.
– Я полагаю, – добавил паж, – что вам легко можно получить объяснения. Каждый знает, как к вам относятся при дворе. Достаточно только немного терпения… до конца церемонии.
– Смотрите! – шептал Сен-Симон. – Вот коннетабль!
– Он крестный отец моей дочери, я его давно знаю, – сухо отрезала Катрин.
Увидев его, она испытала настоящее облегчение. Она с радостью узнала это лицо со шрамом, который, однако, не мог лишить привлекательности его взгляд, чистый и светлый, как у ребенка. Квадратный, атлетического сложения и без грамма жира, бретонский принц нес свои доспехи с такой же легкостью, как пажи свои шелковые накидки, и радость победы еще освещала его загорелое лицо.
Его окружили капитаны, но за исключением орлеанского бастарда, который шел рядом с ним и был его другом, Катрин не узнала никого. Там были бургундцы и бретонцы, но не было верных старых друзей.
Что бы это могло означать?
У нее больше не было времени задаваться вопросами. Молодой лейтенант сжал ее руку.
– Пойдемте! – сказал он. – Мы можем теперь последовать за процессией.
И они проследовали за кортежем до двора Сен-Мартен.
Двор представлял собой широкий квадрат, в центре которого возвышался вяз. Дерево было единственным ярким пятном в этом мрачном месте. Рядом помещались тюрьма и виселица, возвышающаяся у тюремной стены. В углах двора были свинарники с большими кучами навоза, от которых исходил невыносимый запах.
Однако именно навоз привлекал внимание благородного собрания, выстроившегося к нему лицом в то время, как вокруг стояли заграждения солдат. Перед ними находилось несколько солдат, но вместо копий, алебард и пик они держали вилы и длинные крючья. Казалось, все чего-то ждут.
В одном углу стояло множество гробов, покрытых шелковыми саванами, тут же расположилась группа из нескольких человек в полном трауре, которым Ришмон вежливо поклонился.
Епископ и настоятель приблизились к горе нечистот, над которой, к ужасу Катрин, старый прелат дрожащей рукой описал в воздухе знак благословения перед тем, как начал молитву за упокой.
– Что все это значит? – прошептала ошеломленно молодая женщина. – Я думала, что эта церемония предназначена для того, чтобы отдать должное коннетаблю д'Арманьяку…
– Точно так! – спокойно ответил Сен-Симон. – Он там, внутри.
– Внутри чего?
– Навоза, черт побери! Именно туда его выбросили добрые парижане после того, как убили в 1418 году и отдали себя герцогу Бургундскому. У него из спины вырезали полоску кожи, потом убили и бросили в эту дыру с навозом. Вы видите рядом с коннетаблем мессира Жана де Виллье де л'Иль Адана, который первым водрузил французское знамя на воротах Сен-Жак. Он раскаивается, так как после взятия Парижа именно он довел монсеньора Арманьяка до того плачевного состояния, в котором мы его скоро увидим. Но, – добавил он с внезапным беспокойством, – может быть, этот спектакль не для дамы?
– Я не столь чувствительна, – ответила молодая женщина, – и не покину этого места, не подойдя к коннетаблю. И потом, я видела здесь и других дам, – добавила она упрямо. – Вон та дама в траурной вуали – кто это?
– Это госпожа де Марль, вдова канцлера и мать епископа. Испытание – тяжелое для ее сердца, но она пожелала прийти. Ведь и ее муж, и сын там же – вместе с коннетаблем д'Арманьяком.
Катрин бросила на нее полный сострадания взгляд.
Господи! Неужели все было бессмысленно – пролитая кровь, страдания, поскольку после стольких лет ужасных потрясений человек, отдавший приказ к бойне, мог в этот час спокойно смотреть, как вытаскивают из кучи навоза трупы тех людей, которых он приказал туда бросить.
Почти сто лет войны, братоубийственных сражений, убийств, засад, политики, стыда, славы и нищеты, смешавшихся в единое целое, чтобы в конце прийти к такому! И для того, чтобы привести на путь спасения разоренную, обглоданную до костей и почти умирающую страну, понадобился еще горящий жертвенник Жанны, ужасающий, но торжествующий огонь руанского костра…
Солдаты ворошили вилами кучу. Несмотря на свежий ветер, который трепал шелк знамен и белые волосы епископа, вонь становилась непереносимой. Искать останки приходилось на глубине, так как за восемнадцать лет яма для навоза успела превратиться в гору.
Катрин закрыла глаза, чтобы не видеть страшных человеческих останков, которые два монаха заворачивали в белый шелковый саван, чтобы положить в один из гробов, потом снова их открыла, инстинктивно ища глазами выход… Силы ее были на исходе.
Чувствуя, что задыхается, она откинула капюшон, освободила голову и нетвердой рукой вытерла лоб. Ее взгляд встретил другой, одновременно полный радости и удивления, взгляд человека в доспехах, который с каской в руке стоял в нескольких шагах от коннетабля, человека, чье имя она чуть было не выкрикнула.
«Тристан! Тристан д'Эрмит…»
Она не сразу его узнала. Он прибыл не с процессией, а немного позже, и она едва успела заметить высокую фигуру, медленно прогуливающуюся между рядами с видом наблюдателя.
Никогда до этого времени она не видела Тристана в полном вооружении. К тому же его светлые волосы, которые были достаточно длинными во время их последней встречи, теперь были подстрижены очень коротко, в форме небольшого круглого венчика, как того требовал рыцарский шлем.
Врезаясь в толпу, он направился к выходу со двора, делая знак Катрин следовать за собой.
Благодаря помощи лейтенанта Катрин пробилась к выходу, нашла Тристана в уголке, образованном одним из контрфорсов церкви, и не колеблясь бросилась к нему на шею.
– Вы именно тот, кого мне так надо было увидеть! Тристан! Мой дорогой Тристан! Какая радость вас видеть!
Он запечатлел на ее щеках два звучных поцелуя, потом, отодвинув от себя, подержал на расстоянии, чтобы лучше видеть.
– Это мне следовало так сказать! Хотя я и не должен был так удивиться. Я слишком давно вас знаю и мог предположить, что вы примчитесь из глубины вашей Оверни, как только узнаете новость. Не понимаю только, как это вам удалось так быстро добраться! Кто, черт возьми, мог вам сообщить!
Она посмотрела на него с беспокойством. Улыбка, осветившая тяжелые черты фламандца, немного оживляла его лицо, чья холодная невозмутимость уже вошла в пословицу, но не задевала глаз, которые были настолько бледно-голубого цвета, что казались ледяными. Они таили такую суровость, какую Катрин в них никогда еще не видела, по крайней мере в свой адрес. К ней тут же вернулась тревога: что мог такого сделать Арно, о чем ее должны были предупредить?
– Я только минуту назад узнала об аресте мужа! И я все еще не знаю, за что…
– В таком случае, почему вы здесь?
– Чтобы просить о помощи. Мой город осажден грабителями, Беро д'Апшье и его сыновьями. Они претендуют на наши земли, наших людей, наше имущество и даже на нашу жизнь, так как Апшье послали сюда их бастарда, чтобы он втерся в доверие к Арно и мог без помех его убить.
Улыбка исчезла с лица Тристана, но в его взгляде горел гнев.
– Апшье! Еще одно племя благородных бандитов! Я уже слышал о них. Я знаю, что они были на горе Лозер с этим кастильцем. Когда мы окончательно сбросим англичанина в море, я займусь ими. А пока что…
– Пока что, – перебила Катрин, которой уже начинало казаться, что ее друг не выражает бурной радости по поводу их встречи, – я хочу знать, что сделал Арно и почему его посадили в Бастилию.
– Он убил человека.
Крайнее удивление, но отнюдь не осуждение округлило рот Катрин. Только и всего?
– Он убил… и что же дальше? Что делает армия, которая атакует город, что делает город, который защищается, что делают солдаты, капитаны, принцы и крестьяне в эти беспощадные времена, если не убивают, убивают и еще раз убивают?
– Я знаю это не хуже вас. Но убить можно по-разному. Идемте… – добавил он, – не стоит здесь задерживаться! Кто этот мальчик с вами?
– Мой паж: Беранже де Рокморель де Кассаниуз. Он поэт… но, если нужно, умеет хорошо драться.
– В настоящий момент речь не идет о том, чтобы с кем-то драться. Нам надо объясниться в более спокойном месте. Сен-Симон, осторожно предупредите монсеньора коннетабля, что я отлучусь. Но ни под каким предлогом не говорите ему об этой даме. Я сам ее к нему отведу в подходящее время.
Сердце Катрин сжалось от тревожных предчувствий. Что все это может означать? Почему Сен-Симон не должен говорить о ней коннетаблю? Арно убил, но кого? Вот уж действительно, убей он самого короля, из этого бы не делали большей тайны.
Со сжавшимся сердцем она шла за фламандцем. Беранже, немой как рыба, шел за ними по пятам.
Тристан Эрмит сделался важной персоной. Катрин наблюдала, как поспешно ему уступают дорогу, подводят лошадей. Не произнося ни слова, Тристан вскочил на высокого руанского жеребца и занял место в голове маленького отряда.
Поскольку он все еще не был расположен к беседе, Катрин предпочла ехать за ним на расстоянии нескольких шагов. Радость встречи с другом исчезла. Теперь ей было не по себе рядом с ее старым товарищем по приключениям.
Катрин все ниже склоняла голову. Ее тревога становилась непереносимой, тем более что – она в этом едва решалась признаться – Тристан теперь ее скорее пугал… У нее создавалось мучительное впечатление, что друг прежних лет ожесточился и отдалился от нее, что, возможно, он прятался в своих доспехах, стараясь преградить путь воспоминаниям, запретить любое воскрешение прошлого.
Улицы, по которым они проезжали, дома, проплывавшие мимо, – все это кричало о нищете, запустении, страданиях, кричало окнами без рам и с выбитыми стеклами, пробитыми крышами, сорванными, часто открытыми в пустоту дверями. Город почти обезлюдел, изредка попадались кошки, избежавшие великого голода и пришедшие сюда доживать свой век.
С тех пор как Париж стал английским, город потерял четверть своего населения, то есть примерно сорок пять тысяч жителей. Самому большому в мире городу было сделано тяжелое кровопускание.
Конечно же, рядом с развалинами остались какие-то дома, чьи фасады не пострадали, стекла блестели, флюгера отливали позолотой и крыши светились, как чешуя свежей рыбы, но в них жили пособники захватчиков.
Однако жизнь понемногу возвращалась. То здесь, то там уже шли строительные работы.
Все это звучало прелюдией обновления. Но Катрин смотрела на это как бы со стороны. Даже нищета и опустошение не находили отклика в ее душе, она почти их не замечала.
Когда они пересекали Гревскую площадь, Катрин услышала, как ее паж вздыхает:
– И это Париж? Я представлял его другим!..
– Это был Париж, и скоро это будет новый Париж! – проговорила она с некоторым вызовом, так как в эту минуту судьба Парижа была ей в высшей степени безразлична.
Тем не менее, пытаясь доставить удовольствие пажу, она добавила:
– Этот город станет таким же, каким он был во времена моего детства: самым красивым, самым просвещенным, самым богатым… а также самым жестоким и самым тщеславным!
Однако они подъезжали.
Тристан Эрмит сошел с лошади перед гостиницей. Расположенная на улице Сент-Антуан, напротив высоких стен строго охраняемого отеля, между улицей Короля Сицилийского и останками старой стены Филиппа-Августа, эта гостиница сохранила процветающий вид, и ее вывеска, на которой распластался орел с раскинутыми крыльями, была заново расписана и позолочена.
– Вы устроитесь здесь, – объявил он Катрин, помогая ей сойти с лошади. – Английские капитаны очень любили гостиницу «Орел», слава которой восходит еще к середине прошлого века. Таким образом, она не слишком пострадала. Вам здесь будет хорошо. А! Вот и мэтр Ренодо…
Действительно, из дверей выбежал трактирщик, вытирая руки о белый передник. Он взглянул на Тристана… и согнулся вдвое, выразив то же почтение, что и солдаты, но меньше страха.
– Сеньор прево! – вскричал он. – Какая честь для меня видеть вас! Чем могу служить?
– Прево? – удивилась молодая женщина.
Впервые он ей улыбнулся, а его холодный взгляд чуть потеплел.
– Вы находите, что это звание уже несколько обесценено, не так ли? Успокойтесь, нас здесь только трое: мессир Филипп де Тернан, мэтр Мишель де Лаллье и я, прево маршалов, к вашим услугам!
– Вот почему военные приветствуют вас с такой почтительностью… и подобострастием?!
– Да, это так! Меня боятся, так как я без всякой жалости применяю закон и слежу за дисциплиной, без которой невозможна никакая армия, а коннетабль настаивает, чтобы его армия была образцом в своем роде.
– Без жалости? Всегда?
– Всегда! И чтобы нам было легче говорить, хочу сразу вам сообщить… Это я арестовал капитана де Монсальви.
– Вы!.. Вашего друга?
– Дружба здесь ни при чем, Катрин. Я только исполнил долг. Но идите сюда. Пока горничные устраивают ваше жилье, мэтр Ренодо очень бы хотел приготовить нам обед. У него осталось, к счастью, кое-что из превосходных солений и несколько бочек восхитительного вина, которые он предусмотрительно замуровал в погребе. Наш въезд в Париж заставил упасть еще одну стену.
Красная физиономия трактирщика расплылась в довольной улыбке.
Через минуту Катрин, Тристан и Беранже сидели за столом перед огромным камином.
Беранже тут же набросился на еду, что естественно в пятнадцать лет, Катрин, хотя была голодна, даже не притронулась к пище. Прежде всего ей нужны были полные и ясные объяснения, ибо она знала, как легко за столом представить дело в радужном свете.
Тристан Эрмит удивился этой воздержанности, поскольку его всегда восхищал прекрасный аппетит Катрин.
– Неужели вы не голодны? Ешьте, моя дорогая, мы побеседуем после.
– Мой желудок может подождать. Но не мое сердце… Мне гораздо важнее знать, что произошло, чем утолить голод… и вы знаете почему. Вы же, напротив, заставляете меня томиться в ожидании и воображать Бог знает что! Худшее, разумеется! И если я вас послушаюсь, вы опять будете меня водить за нос. Это не по-дружески.
Тон был суров. В нем пробивался зарождающийся гнев. Прево не ошибся в этом, и в его лице появилась прежняя теплота. Он вытянул руку, схватил ладонь Катрин, лежащую на столе, и крепко ее сжал, как бы не замечая, что она стиснула кулак.
– Я все еще ваш друг, – подтвердил он горячо.
– Так ли это?
– Вы не имеете права в этом сомневаться. И я вам это запрещаю!
Она устало пожала плечами.
– Возможна ли дружба между прево маршалов… и женой убийцы? Ведь это так, не правда ли, если я вас правильно поняла?
Тристан, принявшийся резать гуся, на которого устремлял горячий взгляд Беранже, поднял голову и с удивлением посмотрел на Катрин. Потом он внезапно разразился хохотом.
– Клянусь святым Кентеном, святым Омером и всеми святыми Фландрии! Вы не меняетесь, Катрин! Ваше воображение всегда будет нестись вскачь впереди вашего милого носика с таким же жаром, с каким в прежние времена вы, с черными косами цыганки, бросились на приступ толстого Ла Тремуя и привели его к гибели. Вы несетесь вперед! Вперед! Но, клянусь Пасхой, я никогда не давал вам основания сомневаться в моей дружбе.
– Вы ведь меня хорошо знаете, и, однако, глядя на вас, можно подумать, что вы пытаетесь выиграть время, как будто трудно мне сказать все разом, в двух словах, что сделал мой муж!
– Я вам это сказал! Он убил человека! Но о том, чтобы считать его убийцей, никогда не шла речь. Поступая так, он скорее отстаивал справедливость.
– И вы теперь защитников справедливости сажаете в Бастилию?
– Перестаньте меня перебивать и выражать протесты, или я больше ничего не скажу.
– Извините меня!
– Действительно ему ставят в вину это убийство. Но главное преступление – это серьезное неповиновение, презрение к дисциплине и полученным приказам. Я заставил вас немного подождать, так как размышлял, как вам это рассказать, чтобы вы тут же не принялись вопить. Я хотел, чтобы вы хорошо поняли мое положение… и положение коннетабля, поскольку я действую только по его приказу.
– Коннетабля! – пробормотала Катрин с горечью. – Он тоже уверял, что является нашим другом! Он крестный моей дочери, и тем не менее он приказал…
– Но, черт возьми, поймите же, что, являясь крестным мадемуазель де Монсальви, он прежде всего верховный глава королевских армий. Тот, кому обязаны беспрекословно подчиняться даже принцы крови! Ваш Арно не брат короля, насколько мне известно, и, однако, он ослушался приказа!
Но, видя, как глаза Катрин наполняются слезами, а пальцы нервно играют хлебным шариком, он ворчливо добавил:
– Теперь кончайте злиться и подкрепитесь! Позвольте положить вам немного этой аппетитной птицы и не считайте себя обесчещенной или преданной только потому, что мы разделим хлеб и соль! Ешьте, какого черта! И выслушайте меня…
Усердно ухаживая за своей гостьей, Тристан приступил наконец к рассказу о том, что произошло утром 17 апреля в окрестностях Бастилии:
– Когда город стал нашим и надежда покинула его прежних хозяев, они стали думать только о том, чтобы подороже продать свою жизнь, и поспешили укрыться за стенами Бастилии, которые казались им самыми прочными во всем Париже. Их было примерно пятьсот человек – англичан и преданных им горожан.
Кроме сэра Роберта Уиллоугби и его людей, там спрятались сеньор Людовик Люксембургский, канцлер, преданный королю Англии, епископ Лизье, Пьер Кошон, некоторые именитые горожане, в числе которых крупный буржуа с улицы Ада Гийом Легуа, хозяин «Большой Скотобойни»…
Катрин подскочила на месте и вскрикнула:
– Пьер Кошон? Гийом Легуа? Вы уверены?
– Еще бы не уверен! Вы их знаете?
– Знаю ли я? Ах, Боже мой! Да, я их знаю!
– Неужели? Ну ладно еще Кошона, о котором каждый во Франции знает, какую он несет ответственность за смерть Девы Жанны, но этого Легуа?
– Не воображайте, что жизнь в деревне превратила меня в дуру, Тристан! – отрезала Катрин с нетерпением. – Если я говорю, что знаю их, то подразумеваю, что знаю их лично. Очень многое в моей жизни вам неизвестно, как, например, события, произошедшие в ночь после смерти Жанны, которую мы с Арно пытались спасти с горсткой смелых людей. Кошон приказал зашить нас обоих в кожаный мешок и бросить в Сену! Мы выбрались только Божьей милостью и благодаря смелости одного из наших соратников. Что же касается Гийома Легуа… это мой родственник!
Лицо Тристана выразило крайнее изумление.
– Ваш родственник? – выговорил он.
– До того, как я стала Катрин де Бразен, а потом Катрин де Монсальви, я была Катрин Легуа. Мой отец и Гийом Легуа – двоюродные братья. Это он двадцать три года назад, в апреле 1413 года, во времена мятежа кабошьенов убил старшего брата моего супруга, в те времена бывшего оруженосцем у герцогини Гийенской…
– Которая теперь супруга коннетабля…
– Именно! Мишель умер на пороге нашего дома, где я его прятала. Чернь его разорвала, а Легуа… ударом резака… его добил. Сколько было крови… Кровь была везде, и этот ужас я видела, я, ребенок тринадцати лет. Я чуть не лишилась рассудка, но Бог сжалился надо мной и лишил сознания, пока эти одержимые вешали моего отца и поджигали дом. Мы с матерью… нашли убежище во Дворе Чудес, а в это время Кабош похитил мою сестру и надругался над ней! Именно там я встретила мою добрую Сару… Она ухаживала за мной… спасла меня…
События давно прошедших лет яркими, четкими картинами воскресали в ее памяти. На самом дне своей памяти она находила, как давно зарытое сокровище, детские впечатления во всей их первой свежести.
И все же двадцать три года!.. Двадцать три года с тех пор, как из ее детского сердца вырвался первый крик любви, за которым тут же последовал стон агонии. Действительно, кажется, что только вчера она видела, как на ее глазах рухнул Мишель. Она полюбила его с первого взгляда, за одну секунду он стал всем для нее, казалось, что его жестокая смерть убила и ее.
Она была убеждена, что ее глубоко опечаленное сердце никогда больше не оживет… Так и жила она в тоске до того дождливого вечера, когда петля злой судьбы ослабла и выбросила почти к ее ногам того единственного, кто мог заставить забыть ее нежную и жестокую детскую любовь.
Но вот она вернулась к реальности и, не открывая глаз, спросила хриплым голосом:
– Это его, не правда ли… Гийома Легуа убил мой муж?
Это был не вопрос. Она знала своего мужа, его ярость и непреклонность.
– Да, это так! Мы успели вмешаться, чтобы помешать ему убить Кошона. Он заколол мясника и уже повалил епископа, приставив колено к груди и сжимая железной перчаткой горло.
Катрин открыла глаза и буквально взорвалась:
– А! Так вы успели вовремя! И можно подумать, вы этим гордитесь? Гордитесь тем, что спасли эту свинью, это чудовище, которое сожгло Жанну! Вы не только не должны были ему помешать, но вы сами должны были его повесить на первой же виселице. Что же касается моего супруга, то знайте, что я не только не упрекаю его в том, что он сделал, но я сделала бы то же самое… и даже что-нибудь похуже, так как это был только суд, истинный, простой и справедливый суд! Какой уважающий себя мужчина может, скрестив руки, с холодным сердцем спокойно наблюдать, как мимо него проходит убийца его брата? Уж во всяком случае, не мой! У всех Монсальви горячая, страстная, благородная кровь, которую они без колебаний готовы пролить за своего короля и за свою страну.
– Я не говорил обратного, – проворчал Тристан, – и в армии все давно знают, что у вашего супруга самый что ни на есть вспыльчивый характер. Но почему, в самом деле, он не сказал, что связывает вас с этим Легуа и обо всем том зле, которое он вам причинил? Когда его арестовали, он уперся и только выкрикивал, что этот Легуа подлая тварь и что он осудил его по справедливости.
– Если бы он это сказал, изменилось бы что-нибудь в этом случае? Вы находите, что мой муж может гордиться подобным родством? Поймите, Тристан, мой супруг не любит вспоминать, что его супруга родилась в лавке на Мосту Менял, в семье золотых дел мастера, с душой и руками ангела, но без грамма дворянской крови.
– Он не прав, – буркнул Тристан, – хотя я и понимаю его. Со своей стороны, я вас еще больше полюбил. Но крупные феодалы невыносимо заносчивы. Они легко забыли, что во времена Меровингов их предки были полудикими мужиками, только еще более неуживчивыми, чем их соседи. Дворянство они подхватили, как болезнь. Но не только не выздоровели, а передали своим потомкам, и в более тяжелой форме. Право вершить суд! Именно этой привилегией они больше всего дорожат… той, что толкнула мессира Арно нанести удар, несмотря на приказы коннетабля.
– И в самом деле, – сказала Катрин опять с бледной улыбкой. – Скажите мне, как это произошло…
– О! Это просто: в первый же вечер освобождения коннетабль занялся теми пятьюстами молодцами, засевшими в Бастилии. Он не питал к ним особо нежных чувств… особенно к Люксембургу и Кошону. Он желал захватить все это высшее общество в его берлоге и пойти на штурм. Он рассчитывал к тому же на то, что запасов продовольствия окажется недостаточно, но славные люди, которые открыли нам ворота, во главе с Мишелем де Лаллье пришли к монсеньору и попросили его о милости.
«Монсеньор, – говорили они, – если они захотят сдаться, не отказывайте им. Сегодня вы вернули Париж! Возьмите от Бога его дар и отплатите ему милосердием…»
У коннетабля благородная душа, и он уступил. Он велел им сказать, что принимает их условия. В воскресенье условия были приняты за подписью и честным словом монсеньора. Они даровали всем, кто спрятался в Бастилии, спасение жизни и чести, но выгоняли из Парижа.
Через два дня, во вторник утром, они сами открыли ворота и вышли, направляясь к Сене. Там была огромная толпа, которая улюлюкала и выкрикивала оскорбления… Конечно, при этом у всех чесались руки добавить к этому несколько камней, но коннетабль объявил, что покарает смертью всякого, кто помешает ему сдержать данное слово. Он к тому же испытывал определенное уважение к лорду Уиллоугби, старому бойцу Азенкура и Вернея. Он настаивал на том, чтобы были соблюдены все рыцарские правила. Но когда мимо прошел огромный Гийом Легуа, бледный и потный от страха, у капитана де Монсальви потемнело в глазах. Легуа шел, бросая вокруг себя боязливые взгляды и прижимая к груди объемистый мешок, содержащий то, что он смог спасти из своего состояния.
В его облике не было ничего – должен признаться честно, – что могло бы вызвать снисходительность, милосердие или чувство жалости. Скажу даже больше, Катрин: я думаю, что на месте Монсальви я поступил бы совершенно так же. Но приказ есть приказ, а ваш муж с ним не посчитался.
Сначала он смотрел на Легуа, не двигаясь. Потом Легуа позволил себе ироническую улыбку, видя, как солдаты сдерживают толпу. Тут уж Арно взбесился; вырвал кинжал из ножен и бросился на мясника с криком: «Вспомни о Мишеле де Монсальви и будь проклят!» – вонзил ему в грудь нож по самую рукоятку. Легуа упал, пораженный в сердце.
Тогда капитан обернулся к Кошону, смотревшему на него остекленевшим от ужаса взглядом, но так как дымящийся кровью кинжал выскользнул из его стальной перчатки, то он кинулся на него с вытянутыми вперед руками, чтобы задушить! Продолжение вы знаете: его немедленно отвели в камеру башни Бертодьер…
– И никто не вмешался? – отозвался эхом Беранже, который уже минуту как перестал есть. – Из всех тех, кто прибыл с ним из Оверни, никто не тронулся с места?
Прево невесело усмехнулся.
– Ты хочешь сказать, что мы едва избежали сражения, мой мальчик! Потребовалось, чтобы монсеньор сам воззвал к разуму. Как истинный бретонец, он отлично знает, что такое упрямые головы и кипящая кровь. И, несмотря на это, рыцари Монсальви отступили, показывая зубы, как побитые сторожевые псы. И с тех пор они злятся! Окопавшись в своих кварталах, они общаются только между собой и отказываются оказать коннетаблю малейшую услугу. Коннетабль не знает, что и делать. Особенно двое среди них, два светловолосых гиганта, которые раскатывают свое «р», как водопад камней, и грозятся по камням разнести Бастилию! Их зовут Рено и Амори де…
– Рокморель! – закончил Беранже с прояснившимся лицом. – Это мои братья, мессир прево, и если они грозят разрушить вашу Бастилию, то берегитесь! Они способны это сделать!
Катрин пожала плечами:
– Меня удивляет, что их и не подумали отослать домой! С этими людьми опасно так поступать.
– Это было нашим самым горячим желанием! – проворчал Тристан. – Но они отказываются двигаться с места! И помимо этого, должен сразу сказать, нам не хватает денег. Войску не выплачивалось жалованье уже порядочное время.
Со вздохом молодая женщина встала, подошла к окну и минуту смотрела на улицу, усеянную битым стеклом.
– Когда нуждаешься в людях, но не можешь им заплатить, их больше уважаешь. Чтобы избежать неприятностей, не проще ли предать забвению вспышку ярости моего супруга и вернуть капитана его друзьям? Не кажется ли вам, что причина, толкнувшая Арно на непослушание, была достаточно благородная и достойная уважения? Чего вы хотите еще? Он отомстил за своего брата… и моего отца!
– Вы полагаете, что коннетабль этого не осознает? Если бы дело было только в нем, сир де Монсальви никогда бы не поднялся по ступеням Бертодьер! Есть еще армия, которую трудно удержать, есть Париж, на который надо произвести впечатление… Наконец, есть вдова Легуа, которая, упирая на слово коннетабля, требует голову убийцы своего мужа!
– Что?
Катрин резко повернулась. Она так побледнела, что Тристану показалось, будто он видит страшный призрак. Тристан бросился к ней, боясь, что она упадет на каменные плиты.
– Голову Арно! – кричала она. – Голову одного из Монсальви за то, что он покарал мясника-убийцу?
Она кричала и билась в руках человека, который пытался ее удержать.
Беранже сорвался с места. В ужасе он старался помочь Тристану успокоить молодую женщину, не зная толком, что следует делать в подобных случаях.
Мэтр Ренодо, привлеченный шумом, прибежал в смятении, вооруженный ложкой, с которой капал соус. Но он с первого взгляда разобрался в ситуации.
– Воды, мессир прево! – посоветовал он. – Ей нужно вылить большой кувшин свежей воды на голову! Нет лучшего средства!
Тогда Беранже схватил пустой кувшин, наполнил его из стоявшей в углу бочки и облил свою госпожу, мысленно умоляя ее простить эту непочтительность.
Крики и рыдания тут же прекратились. Остолбенев, Катрин смотрела на мужчин, открыла рот, чтобы что-то сказать, но, не в силах выговорить ни слова, закрыла глаза и опустилась на плечо Тристана, совершенно обессиленная.
Он тут же поднял ее на руки.
– Ее комната готова? – спросил он.
Ренодо заторопился:
– Конечно! Сюда… Я покажу вам дорогу…
Несколько минут спустя Катрин уже лежала на мягком стеганом одеяле в удобной кровати. Глаза были закрыты, но она была в сознании. Она слышала все, что происходит вокруг нее, но была совершенно безучастна. В голове стоял шум, тела своего она не чувствовала, ей казалось, что она плывет в тумане.
Стоя у кровати, Тристан и Беранже смотрели на нее с озадаченным видом, не зная, что предпринять. Наконец Тристан проговорил:
– Надо поручить ее заботам жены трактирщика, чтобы та ее раздела, уложила и подежурила у нее. Ей надо заснуть! И ты, мой мальчик, будешь прав, если поступишь так же. Я пойду к коннетаблю и все ему расскажу. Он испытывает дружеские чувства к госпоже Катрин: он, конечно же, согласится принять ее и выслушать. Она одна может что-то сделать для своего мужа.
– Монсеньор очень рассержен на мессира Арно?
– Очень! – признался он. – Госпоже де Монсальви будет очень трудно добиться прощения этому неблагоразумному…
– Но в конце концов, – вскричал паж, готовый расплакаться, – он не может казнить графа де Монсальви за такую малость?
– Такая ли малость – слово принца? Несмотря на оказанные услуги, меня не удивит, если Монсальви лишится головы.
– Тогда, – крикнул паж, – берегитесь! Потому что не будет ни одного благородного человека во всей Верхней Оверни, который не возьмется за оружие!
– Ну неужели! Мятеж?
– Это может дойти и до революции, так как простые люди примут в ней участие. Скажите монсеньору, чтобы он хорошо подумал, прежде чем наносить удар графу… Если он это сделает, то нанесет удар по всей стране.
Страсть пажа понравилась прево. Он отвесил ему такой хлопок по спине, что тот согнулся.
– Вы прекрасный адвокат, мессир де Рокморель! Вы не очень похожи на своих братьев, но по крайней мере так же горячи. Я все в точности передам… тем более что сам люблю отчаянных Монсальви – и его, и ее. Оставайся здесь, мальчик, спи, набирайся сил и присматривай за своей госпожой. Я вернусь вечером и сообщу о положении наших дел.
Он направился к выходу и услышал, как стонет лестница под внушительной массой мадам Ренодо, которая поднимала с пыхтением свои двести фунтов. На пороге Тристан обернулся и нахмурил брови:
– Стоит убедить ее не раскрывать перед коннетаблем и его пэрами… семейных связей с этим проклятым Легуа! Ни одна душа при дворе не знает, что она из простонародья. Для славы и престижа Монсальви лучше, если и впредь это останется тайной.
Беранже пожал плечами.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльетта



замечательная серия.очень нравится.
Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльеттаинна
24.05.2013, 17.34





ОХ..ИТЕЛЬНАЯ СЕРИЯ КНИГ!
Ловушка для Катрин - Бенцони Жюльеттаюлия
26.01.2014, 20.49





Кошмар, зачем надо было портить конец предыдущего романа, опять разлука, а из главного героя вообще сделали чудовище, такого Арно любить не возможно, хотя Катрин, как всегда продолжает любить и прощать..
Ловушка для Катрин - Бенцони ЖюльеттаМилена
30.06.2014, 2.38








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100