Читать онлайн Кровавая месса, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава V в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кровавая месса

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава V
САПОЖНИК ПО ИМЕНИ СИМОН

14 июня 1793 года на площадке четвертого этажа башни Тампля солдат Национальной гвардии, впервые занявший этот пост, с удивлением оглядывался по сторонам. Часовому казалось, что он попал в потусторонний мир. Но именно здесь жили королева, принцессы и маленький король. Солдат принадлежал к секции Лепелетье. Там его знали под именем Форже. Это был Жан де Бац.
Уже два часа кряду он шагал взад и вперед, положив ружье на плечо, у высоких и узких стеклянных дверей. Белые гофрированные занавески были задернуты и скрывали от него узников. Эти двери отделяли лестницу от прихожей и ее от всех остальных комнат. Ждать оставалось недолго. Вот-вот Форже должен был сменить часового, дежурившего в прихожей. Ожидая своей очереди, он не терял времени даром, запоминая необходимые детали — ширину лестницы, количество стражников, размещенных по всей высоте башни. Барон с досадой отметил про себя, что их стало больше, чем при жизни Людовика XVI. Король доживал свои последние дни, Когда Паллуа, разрушитель Бастилии, воздвиг вокруг старой главной башни монастыря-крепости шестиметровую стену с одной-единственной дверцей, ведущей внутрь.
Барон знал, что первый этаж башни занимают муниципалы, посланные Коммуной следить за пленниками. Они сменялись каждые четыре-пять часов, так как наблюдение должно было вестись непрерывно, днем и ночью. На втором этаже расположились солдаты Национальной гвардии, офицеры занимали угловую башенку. Третий этаж, где когда-то был заключен король со своим верным Клери, теперь пустовал, так как Клери покинул Тампль спустя месяц после казни своего господина. И наконец, на четвертом этаже жили остальные члены королевской семьи — под постоянным присмотром супругов Тизон. Ни для кого не являлось секретом, что эта пара — самые мерзкие шпионы, испытывающие дикую ненависть к своим «подопечным».
Так на что же мог рассчитывать де Бац при сложившихся обстоятельствах? Как это ни покажется странным, на многое.
Главным эвеном разработанного им плана стал его друг Кортей, бакалейщик, который когда-то согласился играть главную роль в похищении короля. Кортей в душе был роялистом и не менял своих убеждений. Он очень рано вошел в Национальную гвардию и благодаря своей воле, чувству справедливости и доброжелательному отношению к людям стал отличным командиром, которого уважали и слушались. Кортей командовал секцией улицы Лепелетье, которой доверили охрану Тампля. Они с де Бацем были старыми друзьями, и именно Кортей внес его в список гвардейцев под именем Форже. Новоявленный солдат Национальной гвардии выглядел настоящим чучелом с длинными усами и белобрысыми волосами, заплетенными в косичку. После зачисления в гвардию Форже с особым рвением выполнял все поручения. Так что барону де Бацу не слишком часто приходилось заглядывать в Шаронну.
Совершенно особым, но не менее ценным звеном плана был гражданин Мишони, бывший продавец прохладительных напитков. Он проявил такую преданность Коммуне, что ему доверили пост управляющего тюрьмами. Чтобы его персонаж выглядел еще более убедительным, он хвастался, что лично присутствовал на всех заседаниях так называемых трибуналов, по приказанию которых людей убивали в сентябре. Ему было пятьдесят восемь лет — на двадцать лет больше, чем его другу Кортею, — и под маской рьяного санкюлота он скрывал свои монархические убеждения и… невероятную жадность к деньгам. Де Бац познакомился с ним у Кортея и понял, что может рассчитывать на него даже больше, чем на бакалейщика.
Имея в своем распоряжении таких людей, барон рассчитывал добиться цели. Несмотря на суровость порядков в Тампле и на то, что Тулан теперь вынужден был скрываться, бегство королевской семьи представлялось ему возможным. Необходимо было только выбрать вечер, когда Кортей и его люди, многие из которых разделяли взгляды своего командира, будут дежурить в Тампле одновременно с Мишони. Управляющий тюрьмами носил еще и титул комиссара, что позволяло ему частенько наведываться в Тампль, не вызывая ни у кого подозрений.
В этот день де Бац вышел из мрачной башни, окрыленный надеждой и снедаемый яростью. Ему все-таки удалось увидеть пленников. Он наблюдал, как королева в траурном черном платье, по-прежнему величественная и прекрасная, но с поседевшими волосами, заставляет читать маленького короля. Мальчик показался барону бледненьким и худым. Мадам Елизавета и ее племянница, закатав рукава, прилежно стирали в тазике тонкое белье, и это потрясло де Баца. Эти молодые женщины не видели в своей жизни ничего, кроме роскошных королевских дворцов, им прислуживали толпы слуг, но они приняли этот страшный поворот колеса фортуны со смирением и покорностью божьей воле. Принцесса Мария-Терезия засмеялась чему-то, и барон вспомнил о Лауре, которая с памятной встречи в Тюильри питала к девочке искреннюю нежность, нежность матери к своему потерянному ребенку…
В течение последних двух месяцев де Бац редко виделся и с Лаурой, и с Мари. Он прилежно исполнял роль солдата Национальной гвардии Форже, что позволяло ему находиться в самом центре заговора. Кортей поселил его в комнатенке рядом со своей лавкой, и оттуда барон продолжал ткать свою паутину, которая вскоре должна была охватить весь Париж. Благодаря большому количеству денег он быстро нашел сочувствующих и даже сообщников в самых различных кругах, начиная с полиции и кончая Коммуной и Конвентом. Не следовало забывать и о молодых дворянах, сгоравших от желания доказать свою преданность престолу. Де Бац очень умело держал всех этих людей на расстоянии друг от друга, за редким исключением, ни один из заговорщиков ничего не знал об остальных.
После неудачной попытки спасти короля де Бац не раз задавал себе вопрос — правильно ли он поступил, когда собрал в заброшенной шахте пятьсот человек? Ведь среди такой толпы легко было затеряться шпиону и предателю. Он спокойно мог ограничиться двадцатью своими единомышленниками. Но тогда барона просто застали врасплох. Никто не мог представить, что казнь состоится так быстро после вынесения приговора…
На этот раз Жан решил действовать очень осторожно, точечными ударами, что требовало минимального количества участников.
Тем временем его подрывная деятельность против Конвента начинала приносить свои плоды. 31 мая Люлье — прокурор-синдик Коммуны и друг барона — пламенной речью заставил присутствующих ополчиться на жирондистов. Собственно, жирондисты были людьми весьма умеренных взглядов, но де Бац не мог им простить, что они проголосовали за смерть короля.
Задача Люлье оказалась не из сложных: незадолго до этого генерал Дюмурье, принадлежавший к жирондистам, окончательно перешел на сторону врагов революции и сдал австрийцам комиссаров Коммуны, присланных к нему с проверкой.
В то же самое время в пригородах действовали умелые ораторы, среди которых были Дантон и Марат, игравшие, не подозревая об этом, на руку барону. В результате толпы разъяренных людей ринулись на штурм Конвента, разместившегося во дворце Тюильри. Жирондисты, преследуемые со всех сторон, бросились в провинции, чтобы поднять тревогу среди сочувствующих им. Между тем по Парижу прокатилась волна арестов. В частности, была взята под стражу и помещена в тюрьму Аббе молодая и очаровательная госпожа Ролан. Барон не любил, когда арестовывали женщин, но именно госпожа Ролан слишком часто повторяла, что ей доставит ни с чем не сравнимое удовольствие наблюдать за тем, как королева будет спускаться все ниже и ниже в ад оскорблений и унижений.
Де Бац знал, как влияют женщины на симпатии или антипатии мужчин. Красивая, образованная, умная, Манон Ролан находилась в самом центре политического олимпа: ее муж, который был намного старше ее, руководил министерством внутренних дел. Манон Ролан завораживала жирондистов; многие из них были влюблены в нее. Она казалась самой себе музой революции, и в ее салоне много говорили о добродетели, о справедливости, о свободе, о стоицизме и Плутархе. Манон Ролан всегда оставалась искренним и непримиримым врагом монархии, даже конституционной. Ее устроило бы только идеальное правительство, состоящее из кристально честных и преданных революции людей. Правительству надлежало следить за добродетелью и достоинством народа, который, по словам госпожи Ролан, «был груб, жесток, необразован и любовался мучениями тех, кто был отдан ему на растерзание».
Де Бац признавал истинное значение госпожи Ролан и, хотя она ему никогда не нравилась, не мог не относиться к ней с уважением. Эта женщина пыталась играть, проиграла, и теперь ей оставалось только дожидаться процесса. Приговор мог быть только один. Ей предстояло подставить свою очаровательную головку на эшафот под нож гильотины, установленной на площади Революции, прямо напротив гротескной статуи Свободы из папье-маше. Эта статуя была водружена на пьедестал, оставшийся от конной статуи Людовика XV. Почти ежедневно Комитет общественного спасения и революционный трибунал отправляли на смерть свои жертвы. Они намеревались возвести террор в ранг правительственной политики. Что ж, тем хуже для тех, кто, пусть даже из самых лучших побуждений, помогал им в этом…
Когда его смена в Тампле кончилась, де Бац отправился в свою секцию Лепелетье. В строю он оказался рядом с Питу, которого Кортей затребовал из секции Лувра как образцового солдата. Но только когда их распустили по домам и они наконец оказались наедине, компаньоны смогли поговорить без помех.
— Ну, что? — спросил Питу, когда они уселись за столик в маленьком кабачке, где почти не было посетителей. — Каковы результаты?
— Все нормально. Нам остается только утрясти кое-какие детали и ждать того времени, когда мы окажемся в Тампле вместе с Мишони. А как у вас идут дела с малышкой Тизон?
Де Бацу при помощи Люлье удалось выяснить, что Коммуна держит под надзором молодую девушку, считая это гарантией верности ее родителей. Содержали ее всего-навсего в старой квартире семейства Тизон, а приглядывали за ней их друг Бурдон и его жена. Этот же самый Бурдон и нашел Тизонам место в Тампле. Барон выяснил, что Бурдоны люди «чистые» и никто не может усомниться в их гражданской благонадежности, однако папаша Бурдон любит хорошее вино, в последнее время ставшее редкостью, особенно для людей небогатых, и хороший табак. А его супруга, слегка покраснев, призналась в слабости к ликерам и конфетам-пралине.
Следуя советам барона, Питу познакомился с папашей Бурдоном в кабачке, завел с ним разговор, дал понять, что у него есть дядя-бакалейщик, и добился-таки приглашения в дом Бурдонов. Несколько дней спустя он появился на пороге с двумя бутылками бургундского из подвалов барона и мешочком пралине из запасов торгового дома Кортея. Молодой солдат Национальной гвардии повел себя очень уважительно по отношению к дамам, тайком бросал восхищенные взгляды на Пьеретту, которая и в самом деле была очаровательна, и дождался приглашения заходить еще.
Через две недели Питу уже был другом дома. Бурдоны даже обмолвились как-то, что считают его отличной партией для Пьеретты. Но не они были ее родителями, и только Тизоны могли решать подобные вопросы. Впрочем, учитывая вздорный характер супругов и их ярость от того, что им не разрешают видеться с дочерью, Бурдоны решили пока не сообщать им о посещениях гражданина Питу. Они еще успеют все обсудить, когда будет покончено с волчицей и ее волчатами!
Услышав вопрос барона, Питу пожал плечами и скорчил гримасу:
— Можно сказать, что в этом отношении все в порядке. Но не буду скрывать от вас: мне бы не хотелось, чтобы мои визиты к ним затянулись. Девушка довольно мила, и я не хочу сеять в ее головке напрасные мечты. Впрочем, я ничего для этого не делаю, а веду себя как добрый старший братец. Зато жена папаши Бурдона, кажется, решила, что я хожу к ним только ради ее прелестей!
— А разве это не так?
— Вы смеетесь надо мной? У нее растут усы!
— Бедный Питу! Но осталось недолго; потерпите еще несколько дней, и вы сможете отправиться к родственникам в провинцию, которые с нетерпением ждут вас. Вам ведь известен наш план?
— Я знаю его наизусть! — заверил барона журналист. — В назначенный день я повезу супругов Бурдон и Пьеретту поесть мороженого и сделать кое-какие покупки в Пале-Рояле. Так как это самое людное место в Париже, нам с Пьереттой будет нетрудно «потеряться». Затем к нам подойдут два гвардейца, арестуют нас и отведут в спокойное место, где мы с Пьереттой проведем всю ночь. На рассвете мы сбежим, но прежде один из наших отправится в Тампль и заявит, что Пьеретта исчезла. Ее родители придут в ужас и покинут башню. Их не будет достаточно долго, чтобы вы могли вывести всю королевскую семью. А кстати, куда вы собираетесь их отвезти?
— Узников будут ждать три кареты — одна на улице Тампль и две на улице Шарло. Королева поедет ко мне в Шаронну, а маленького короля Руссель отвезет в замок, который принадлежит Турзелям. Оттуда его переправят на остров Джерси. Я сам буду сопровождать короля, но сначала отправлю его мать в Голландию к ее сестре Марии Кристине. С ней поедут леди Аткинс и мой друг Ружвиль, с которым вы, кажется, еще незнакомы.
— Тот самый шевалье, что влюблен в Марию-Антуанетту? Так, значит, он не эмигрировал? А по Парижу ходили слухи…
— Эти слухи распространяли наши люди. Когда начался суд над королем, Ружвиля посадили в тюрьму Мадлонетт. Это Мишони сумел вытащить его оттуда. С тех пор он скрывается в Вожираре у своей подруги Софи Дютийель, актрисы. И сгорает от желания быть полезным королеве.
— Остаются принцесса и Мадам Елизавета…
— Они поедут к Лауре в сопровождении маркиза де Лагиша и пробудут в ее доме несколько дней, пока не уляжется шум. Затем они отправятся в Англию через Булонь, где у меня все подготовлено, и поселятся в Кеттерингэм-холле. Леди Аткинс тоже скоро туда вернется.
— Ваш план прекрасен, но вам не кажется, что королева захочет быть рядом с сыном?
— Безусловно, захочет, но я надеюсь, что мне удастся ее убедить. Королю Людовику XVII всего восемь лет, и его необходимо защитить. Он не должен стать заложником государственных интересов Австрии. Остров Джерси неприступен, там его будут защищать и французы и англичане. Если наш план благополучно осуществится, его мать через некоторое время присоединится к нему и станет регентшей.
— Но мальчик еще слишком мал, чтобы жить одному среди мужчин, — неожиданно возразил Питу.
— Госпожа де Турзель и ее дочь Полина также отправятся на Джерси. И разумеется, Мадам Елизавета и Мария-Терезия смогут поехать туда, как только пожелают.
— Ну что ж, вы все продумали, — вздохнул Питу. — Но какова моя роль во всем этом? Я-то что буду делать? Останусь в Париже и стану зятем Тизонов? Прекрасная перспектива!
— Только в том случае, если вы сами этого хотите, — засмеялся де Бац. — Я вам предлагаю дожидаться моего возвращения в Шаронне, играя в карты с Мари и ее двумя телохранителями, Дево и Бире-Тиссо. У Мари нет причин уезжать. И поверьте мне, она будет счастлива, когда избавится наконец от необходимости каждый вечер принимать гостей. По-моему, ее самое горячее желание — это увидеть отъезд леди Аткинс в направлении лондонских туманов.
— Дамы плохо ладят между собой? Я не могу в это поверить. Мари — идеальная хозяйка дома, такая милая, такая любезная, такая гостеприимная…
— Все это так, но англичанка оказалась настоящим завоевателем. Домик в Шаронне не сравнишь с ее английским дворцом. Ей здесь тесно, и она все время дает это понять. Кроме того, леди Аткинс не терпится побежать в Тампль, броситься к ногам королевы и умолять ее величество позволить ей занять ее место.
— Но такое самопожертвование заслуживает уважения, вам не кажется?
— Безусловно. Но, поразмыслив, я отказался от этого замысла. Какой бы хорошей актрисой ни была Шарлотта, у нее ничего не получится. Королева слишком изменилась. В ней появилось что-то… Это не сыграешь. И потом, ее величество не желает покидать своих детей.
Сказав, что Мари мечтает об отъезде леди Аткинс в Англию, де Бац выразился слишком мягко. Несмотря на присущее ей терпение и доброе сердце, Мари чувствовала, что держится из последних сил. Ей даже приходило в голову уехать из этого дома, который она привыкла считать своим, и снова вернуться на улицу Менар. Англичанка, казалось, присутствовала всюду, во все вмешивалась и всегда находила предлог перевести разговор на предмет ее обожания — Марию-Антуанетту. Она только о королеве и говорила, играла на арфе мелодии, которые нравились ее величеству, снова и снова пересказывала Мари события того незабываемого дня, когда она в Версале в первый раз увидела королеву. К тому же де Бац теперь почти не появлялся в Шаронне, но даже в эти редкие моменты Мари и Жану не удавалось побыть наедине. Шарлотта немедленно набрасывалась на барона с вопросом, когда же ее наконец поведут в Тампль, и не желала слушать никакие отговорки.
Однажды она заявила, что не находит себе места в Шаронне, и пожелала переселиться поближе к башне, где страдала ее королева. Зная, что рядом с Тамплем живет друг барона адвокат Ив Кормье, она, недолго думая, отправилась к нему и попросила пристанища. Однако адвокат, предупрежденный де Бацем, был вежлив, но непреклонен. Он не может иметь чести принять у себя леди Аткинс, потому что его жена слаба здоровьем. Госпожа Кормье иногда впадает в истерику и отличается болезненной ревностью. Она не выносит присутствия в доме никакой посторонней женщины, кроме пожилой камеристки, которая ее воспитала. Сообщив все это, адвокат заверил Шарлотту, что он останется искренне преданным делу спасения королевы.
Как-то вечером, заглянув лишь ненадолго в свою секцию, солдат Национальной гвардии Форже отправился к старому монастырю Святой Магдалины Тренельской. Когда стемнело, из ворот заброшенной обители вышел барон де Бац и прогулочным шагом направился к своему дому в Шаронне. Он сообщил своим домашним новость — похищение королевской семьи должно состояться 21 июня. Мари ахнула, испытывая одновременно радость и тревогу, а Шарлотта Аткинс сначала разразилась громкими рыданиями, а потом обратилась к небесам с истовой молитвой о помощи заговорщикам.
Эта ночь была для Мари упоительной. Наконец-то ее возлюбленный принадлежал только ей! И он любил ее с такой страстью, что не нужны были никакие слова. Молодая женщина и так поняла, как Жану ее не хватало. Казалось, он никак не может насытиться ею.
Когда Жан наконец заснул, Мари вдруг стало грустно, она долго рассматривала его лицо — лицо человека, который был смыслом ее жизни. Как это часто случается с людьми действия, сну никогда не удавалось завладеть бароном полностью. Легкое подрагивание уголков губ или напряженная складка между бровями выдавали его готовность проснуться при малейшем шорохе и схватиться за шпагу, которая всегда висела у его изголовья.
Мари чувствовала, что пройдет еще множество дней, прежде чем повторится эта ночь любви. Она понимала, что Жан не принадлежит только ей, но он не принадлежал и самому себе. Это прекрасное, могучее тело, это гордое и благородное сердце целиком принадлежали только королю — пусть даже им был всего лишь восьмилетний мальчик. И с этим приходилось мириться Попытаться остановить де Баца, не дать ему идти выбранной им дорогой значило потерять его навсегда. А Мари знала, что готова на все — на разлуку, лишения, страдания, — только бы вновь ощутить радость оттого, что его сердце бьется рядом, что его дыхание смешивается с ее дыханием.
Очень осторожно Мари попыталась встать, чтобы успеть привести себя в порядок, пока он не проснулся. Она так поступала всегда, зная, что Жану нравится по утрам видеть ее свежей, очаровательной, надушенной, с блестящими шелковистыми волосами, перевязанными светлой атласной лентой. Но на этот раз он не дал ей даже шевельнуться. Инстинктивно его руки еще крепче обняли Мари.
— Не уходи! — прошептал Жан, не открывая глаз. — Останься со мной подольше…
С радостным вздохом она прижалась к нему. До рассвета было еще далеко. Во всяком случае, ей так хотелось в это верить…
Тем временем Питу отправился к Лауре, чтобы объяснить ей ее задачу и предупредить о назначенном дне. В последнее время ему практически не удавалось остаться с Лаурой наедине: ревнивый и подозрительный Жоэль Жуан не отходил от них ни на шаг. От крепкой дружбы, связавшей когда-то двух молодых людей, не осталось и следа. С тех пор как Жуан снова встретил Лауру и помог ей найти мать, он вел себя так, словно молодая женщина стала его собственностью. Это просто бросалось в глаза. Его ревность обрушивалась на любого мало-мальски прилично одетого мужчину, который навещал Лауру в ее доме на улице Монблан. Молодой женщине неоднократно приходилось делать ему замечания. Но Жуан с какой-то особенной интонацией произносил всего одну фразу: «Я не хочу, чтобы вам снова причинили боль!» — и Лаура снова прощала его. Она понимала, что без нее вокруг этого человека образуется пустота.
В этот вечер Питу тоже пришлось вести с Жоэлем такие долгие переговоры, как будто речь шла о сдаче осажденного города. В конце концов он рассердился:
— Ты становишься просто невыносимым, дружище! Если так пойдет и дальше, то скоро к этому дому невозможно будет подойти, если не выбросить заранее белый флаг. Ты хоть помнишь, что мы друзья?
— Мы действительно когда-то были Друзьями. Но с тех пор, как ты перешел на сторону врага…
— Я перешел на сторону врага? Да ты бредишь, бедный мой Жоэль!
— Но это же очевидно. Ты больше не республиканец.
Питу задохнулся от удивления:
— А ты им остаешься? Республика лишила тебя руки и ничего не дала взамен, даже минимальной пенсии!
— Была война, а на войне всякое случается. Потеря руки не повлияла на мой образ мыслей. Я продолжаю считать, что свобода, равенство и братство — это самые прекрасные слова во французском языке…
— При условии, если их не повторяют на каждом шагу. Я тоже когда-то приветствовал свободу и равенство, но с тех пор мне пришлось увидеть слишком много ужасных сцен. Отрубание голов, например, не кажется мне верным способом установить равенство. Республика кровопийц меня не интересует. Кстати, ты забываешь, что и мисс Лаура чуть не стала ее жертвой.
— Она едва не стала жертвой Понталека, этого проклятого пса! От него я и в самом деле должен ее освободить. Я уверен, что рано или поздно Лаура начнет разделять мои мысли. Ей понравится будущее, в котором не останется ни королей, ни аристократов, ни…
— …Ни препятствий между сыном егеря и дворянкой де Лодрен, бывшей маркизой де Понталек? — подсказал Питу, который начал понимать, что происходит.
Но Жуан не был готов признаться в своих намерениях.
— Не говори глупостей, — пробурчал он. — Я знаю, что, несмотря на произошедшую революцию, Лаура все равно остается для меня недостижимой мечтой. Но я только не хочу, чтобы ее снова подвергали опасности, вовлекая в очередной заговор.
Эти слова встревожили Питу.
— Кто говорит о заговоре? — сухо поинтересовался он.
— Разве не ты? — парировал Жуан со странной улыбкой. — Есть еще этот проклятый барон де Бац, пославший ее в Англию с опаснейшим поручением. Мне бы очень хотелось, чтобы его ноги здесь больше не было!
— Ты забываешь, что по дороге в Лондон Лаура находилась под моей защитой и, если бы не ты, она не стала бы подвергаться новым опасностям. Что с тобой происходит, Жуан? Ты больше не способен отличить ложь от правды? Ты ведь был таким умным человеком! Барон де Бац спас Лауру от страшной смерти. Если бы не он, ее постигла бы участь принцессы Ламбаль, заживо разорванной толпой. Я-то это знаю. Я был там, пока ты на границе сражался за свои идеи. Не тебе учить меня или ее! А пока поди и доложи Лауре о моем приходе.
— Что тебе от нее надо?
— Это тебя не касается!
Жуан наверняка продолжил бы препираться с Питу, если бы в вестибюль не вошла сама Лаура, возвращаясь из сада, где она срезала цветы. При виде друга ее лицо просветлело.
— Питу! Наконец-то вы решились навестить меня! Я уже начала беспокоиться. Ни от кого нет никаких известий…
— Теперь вы убедились, что никогда не стоит отчаиваться. У меня было много дел, — небрежно сказал Питу, невольно поглядывая в сторону Жуана. — Мне необходимо с вами поговорить. Не могли бы мы пройтись по саду? На воздухе так хорошо…
— Даже лучше, чем вы можете себе представить! Я только что оттуда, но с удовольствием вернусь, — ответила Лаура, передавая цветы Жуану. — Мы можем посидеть в тени деревьев. Жоэль, попросите Бину принести нам охлажденного вина.
— Я сам принесу.
— Не стоит, — поторопился отказаться от его услуг Питу. — Благодарю вас, Лаура, но мне не хочется пить, и потом, у меня мигрень…
— Тогда никакого вина! Идемте же, — Лаура взяла Питу под руку, — на воздухе вам станет лучше.
Они неторопливо прошли несколько шагов по песчаной дорожке и сели на каменную скамью под деревьями. Только там Лаура спросила, вглядевшись в встревоженное лицо Питу:
— Это просто визит вежливости или вы хотели что-то мне сообщить?
— Я должен был вам сообщить важные новости, но теперь, право, пребываю в затруднении…
— Почему же? Что-нибудь случилось?
— Меня беспокоит Жуан. Сначала он не хотел меня пускать, потом заявил, что ненавидит де Баца и что его самое заветное желание — чтобы вы больше никогда не встречались ни с ним, ни со мной.
— Какая глупость! — воскликнула Лаура, вдруг покраснев до корней волос. — Должна признать, что Жуан и меня беспокоит. Совсем недавно мне пришлось послать его извиниться перед Эллевью, которого он на днях буквально вышвырнул из дома.
— В самом деле? Надеюсь, это произошло не из-за недостатка республиканских идей у прославленного тенора?
— Республиканские идеи? Нет, ничего подобного. Просто Жуан считает Эллевью развратником, недостойным чести переступать порог порядочного дома… Если говорить откровенно, Жуан терпимо относится только к женщинам.
— Так я и думал. Жуан в вас влюблен, и Отелло просто мальчик в сравнении с ним. В этом не было бы ничего дурного, но его ревность может оказаться опасной для нашего дела, ради которого, собственно, я к вам и пришел. Жуан знает о том, что говорил вам барон при последней вашей встрече?
— Разумеется, нет. Слова де Баца предназначались только для меня, и мне в голову не могло прийти делиться ими с кем-либо еще. Так вас послал барон?
— Да. Речь идет об очень важном событии, в котором вам отводится определенная роль. Вы знаете, какая именно?
— Я полагаю, что должна буду кого-то принять у себя. Это верно?
— Да, вы должны были предоставить комнаты двум женщинам. Но должен вас откровенно предупредить: я посоветую барону поискать для них другое убежище. Учитывая присутствие Жуана, ваш дом стал ненадежным. Знаете ли вы о том, что он мечтает обратить вас в свою веру, привить вам революционные идеи? Жоэль Жуан полагает, что только так вы сможете жить если не счастливо, то хотя бы спокойно…
— Да, я давно об этом подозреваю, — рассмеялась Лаура. — Жуан заговорил со мной об этом впервые, когда мы возвращались из Бретани. Неужели он все еще на что-то надеется? Мне казалось, что он уже достаточно хорошо меня узнал, чтобы понимать, что я с трудом меняю свои убеждения. Я сразу сказала ему и с тех пор повторяла не раз, что нынешний режим приводит меня в ужас. Вот вчера, например, меня навещала Жюли Тальма. Жюли разделяет идеи республиканцев, но она плакала, рассказывая о судьбе своих друзей-жирондистов и о том, что им грозит смерть. Я тогда же снова сказала Жуану, что навсегда останусь роялисткой. Но вы говорили о двух женщинах? Кто же они? Неужели…
Питу понял, что Лаура подумала о королеве.
— Нет, не она, а ее дочь и золовка. Но вы должны понять меня: после разговора с вашим мажордомом я обязан предупредить барона.
Но Лаура не слушала его.
— Мария-Терезия… — выдохнула она, и на глаза ее навернулись слезы. — Она приедет в мой дом, будет рядом со мной… О боже!
Но Питу безжалостно разрушил ее надежды:
— Не рассчитывайте больше на это. Я бы с радостью привез ее к вам, но только не в этот дом, где отъявленный революционер диктует свои порядки. Забудьте о том, что я вам сказал!
Питу поднялся, отвесил холодный поклон Лауре, что было совершенно не в его привычках, и собрался уходить, но она схватила его за рукав:
— Сжальтесь надо мной, Питу, останьтесь! Дайте мне время прийти в себя. Лишь мгновение назад я была так счастлива…
— Барон также полагал, что вы будете рады этому известию, но теперь придется все еще раз как следует продумать. Де Бац никогда не позволит этим несчастным женщинам, уже так много пережившим, рисковать снова.
— Кто их должен был привезти? Сам барон?
— Нет, маркиз де Лагиш! Теперь вы понимаете, какова ситуация?
Слезы на глазах Лауры мгновенно высохли. Она тоже встала, горделиво выпрямившись, и вдруг показалась Питу очень величественной в своем простом платье из белого муслина.
— Не говорите ничего де Бацу, — попросила она. — Клянусь вам памятью моей дочери, что принцессы будут здесь в полной безопасности. Я лучше прогоню Жуана!
— Вот этого делать ни в коем случае не следует. Он будет мстить.
— Пожалуй, вы правы… Тогда я придумаю что-нибудь еще. Вы ведь знаете, как я привязана к Марии-Терезии. Я готова пожертвовать всем ради этой девочки. Боже, как мне хочется увидеть ее здесь, в моем саду… Не лишайте меня этого счастья, Питу! Прошу вас, я клянусь, что не подведу барона.
Лаура умоляюще сложила руки на груди, устремив на Питу огромные бездонные черные глаза. Анж давно понял, что перед этим взглядом ему не устоять, но он не мог забыть о бароне и о своей преданности делу спасения королевской семьи. Ведь когда-то давно, в Тюильри, он поклялся в верности самой Марии-Антуанетте…
— Я вам верю, — негромко ответил Питу. — И сделаю все, что в моих силах, чтобы вас не лишили этой радости. Но не требуйте от меня невозможного. Я не имею права промолчать и ничего не сказать де Бацу. Решение должен принять он.
— Я постараюсь послать куда-нибудь Жуана. Прошу вас, вступитесь за меня перед бароном! Я бы предпочла скорее умереть, чем…
— Не стоит так говорить, — улыбнулся Питу. — Вы нам еще нужны.
Он поцеловал Лауре руку и повернулся, чтобы уйти, но она вновь удержала его:
— Вы можете мне сказать, на какой день назначено это… событие?
— На вечер 21 июня.
Верный своему слову, Питу все рассказал де Бацу. Барон внимательно выслушал его, подумал немного и объявил:
— Я сам займусь Жуаном.
— Что вы собираетесь делать?
— Исключить его из активной жизни… на некоторое время. Когда наша дорогая Лаура и принцессы будут за пределами Франции и я буду спокоен за их безопасность, его выпустят на свободу.
— А вы не боитесь, что он может сбежать?
— Это бы меня крайне удивило. Кроме того, мне нужен дом мисс Лауры Адамс. Нам не хватает времени, чтобы приготовить другое убежище. Я бы, конечно, мог отправить принцесс из Парижа в провинцию к американскому посланнику и моему другу губернатору Моррису. Но он сходит с ума при виде любой хорошенькой женщины и вполне способен начать ухаживать за сестрой Людовика XVI. И потом, я уверен, что Мадам Елизавета не согласится Оставаться в доме, где каждый вечер устраивают праздники.
— Но это было бы отличным прикрытием, — задумчиво произнес Питу.
— В этом вы правы, но Мадам Елизавета способна вернуться вместе с племянницей обратно в Тампль, если для них не найдется места в монастыре…
21 июня Жоэль Жуан, которого Лаура послала за покупками, внезапно исчез. Лауру заранее об этом предупредили, поэтому она не стала его искать, а лишь испытала чувство огромного облегчения. Теперь ее ничто не будет отвлекать от ожидания чудесного события, которое ей предстоит пережить с наступлением сумерек.
В этот день летнего равноденствия было холодно и сыро. Луна в последней четверти появлялась только к утру и не могла помешать заговорщикам. К шести часам вечера тридцать человек под командованием Кортея вышли из секции Лепелетье. Тридцать похожих друг на друга фигур с ружьями на плечах стройной колонной шли по бульвару по направлению к Тамплю. Собирался дождь, поэтому солдатам приказали надеть форменные накидки поверх синих мундиров с белыми ремнями, что было на руку заговорщикам.
Жан де Бац — или вернее солдат Национальной гвардии Форже — шел вместе со своими товарищами. Он старался ни о чем не думать, сознавая, что должен сыграть свою роль как можно лучше. И все же, когда они проходили мимо ворот Сен-Дени, Жан не смог удержаться и взглянул на угловой дом на улице Луны. Барон снова вспомнил тот день пять месяцев назад, когда он стоял с подзорной трубой в воротах этого дома и тщетно искал в толпе знакомые лица. Потом появилась зеленая карета, в которой короля везли к эшафоту. Жан вновь услышал тот страшный рокот барабанов и свой собственный крик. Он призвал тогда замерших от ужаса людей спасти своего монарха, человека доброго и справедливого, виноватого только в том, что не позволил стрелять в свой народ… И с прежней силой в его душе вспыхнули ярость и отчаяние. Но на этот раз у него все должно получиться!
Под веселую дробь барабана гвардейцы шли вдоль бульвара. Прохожие приветливо поглядывали на них, мальчишки пытались пристроиться к колонне и прошагать рядом хоть несколько шагов. Наконец они подошли к башне Тампля, и начались обычные формальности. Сверху спустился караул, бесстрастному с виду Кортею сообщили пароль. Пока уходили те, чья смена закончилась, часть пришедших расположилась в зале на втором этаже, остальные поднялись наверх. В этот момент появился Мишони, пожал руку Кортею и поприветствовал остальных. Управляющий тюрьмами улыбался — все шло на удивление гладко.
Внезапно раздались отчаянные крики, рыдания, топот ног — Тизоны узнали о том, что их дочь исчезла. Супруги сбежали вниз по лестнице; казалось, они сошли с ума. Жена плакала, захлебываясь слезами, муж требовал, чтобы их отпустили искать их бедную Пьеретту. Тизонов постарались успокоить, но ничего не помогало. Наконец Мишони с досадой произнес:
— Идите, но возвращайтесь поскорее, иначе придется и вас искать. Пропустите их!
Стражники, не принимавшие участия в заговоре, с удивлением смотрели на Кортея и Мишони. Откуда вдруг такая снисходительность? Впрочем, репутация обоих не вызывала у них никаких сомнений. Кругом было так тихо и спокойно, а в помещении для стражи — так душно и жарко… Стражники с удовольствием отправились бы пропустить по стаканчику в одну из таверн, во множестве открывшихся вокруг Тампля. В конце концов, кому они могли понадобиться ночью? Посоветовавшись, несколько стражников решили попросить разрешения выйти. Им его охотно дали.
Время шло. В полночь де Бац и те, кто тоже участвовал в заговоре, должны были подняться к женщинам и надеть на них накидки, выданные сегодня вечером. Маленького короля де Бац решил вынести сам, прижав его к себе, спрятав под широкой накидкой. Людовик XVII даже для своего возраста был маленьким и легким, а в башне и днем было не слишком светло…
Оставалось еще одно препятствие в лице некоего Симона, но от него решили избавиться попозже. Этому бывшему башмачнику лет пятидесяти всегда не везло. Башмачник из него вышел никудышный, тогда он решил стать «ресторатором» и открыл харчевню, но и она не приносила никакого дохода. В довершение ко всему он овдовел и остался с дочерью на руках.. Неудачи озлобили Симона; во всех своих бедах он был склонен винить «господ», которые притесняют простой народ и наживаются за счет бедняков. Симон ненавидел королевскую власть и увидел в революции возможность как следует устроиться в жизни.
А потом впервые в жизни Симону повезло. Ему удалось снять квартирку — которую с трудом можно было так назвать, поскольку она состояла из одной комнаты и двух закутков без окон, — в двух шагах от квартала, где обитали Дантон, Марат, Фабр д'Эглантин и некоторые другие республиканцы. Он завел с ними дружбу, и вскоре его новые друзья дали ему пост комиссара Коммуны, который должен был заниматься в основном Тамплем. Это позволяло Симону, по его же собственным словам, наслаждаться в течение всего дня унижением «австриячки, еще двух гарпий и волчонка». Под защитой Марата и Робеспьера Симон чувствовал себя неприкосновенным и беззастенчиво этим пользовался.
Солдаты, несущие караул в Тампле, Симона не любили, а Кортей и Мишони его ненавидели и презирали. Де Бац знал, что в день побега Симона необходимо удалить, и в одиннадцать часов это было сделано. Симону принесли записку от Марата, чей почерк был ему хорошо известен. Марат просил Симона немедленно прийти для решения очень серьезного вопроса.
Симон колебался не больше минуты. В этот вечер в тюрьме царили покой и тишина, кроме того, он всегда мог рассчитывать на Кортея и Мишони: уж они-то и муху не пропустят.
— Меня вызывает Марат, — сообщил он Мишони. — Думаю, это ненадолго; я очень скоро вернусь.
Узнав, что Симон удалился, де Бац вздохнул с облегчением: до квартала Одеон путь неблизкий, они должны были успеть.
К полуночи заговорщики начали собираться. Де Бац и двое других, которые должны были стоять на лестнице, надели свои накидки.
— Все готовы? — спросил Кортей. — Тогда вперед! Маленькая группа вышла из стен кордегардии и начала подниматься по темной каменной лестнице, но внезапно снизу раздались крики:
— Стойте! Стойте! Всем оставаться на своих местах!
Кортей выругался сквозь зубы — голос принадлежал Симону, который зачем-то вернулся и, задыхаясь, карабкался по лестнице.
— Стоять! — едва удалось выговорить ему. — Надо провести перекличку твоих людей.
— Зачем? — удивился Кортей. — Что случилось?
— В Тампле измена! Мишони оказался предателем. А тебе что надо?
Последние слова относились к де Бацу. Побледневший как смерть барон, все планы которого рухнули по вине этого убогого шпиона, потянулся за пистолетом. Кортей, сообразив, в чем дело, встал между ним и Симоном.
— Ему от тебя ничего не нужно. Просто Мишони его земляк. — Потом Кортей обратился к Жану: — Успокойся, парень. Должно быть, произошла ошибка. Все уладится…
— Меня бы это удивило, — проскрипел Симон. — Мишони должен немедленно явиться в ратушу и дать объяснения. Он наверху?
— Да, гражданин Мишони наверху, — спокойно ответил Кортей. Он сам сгорал от желания свернуть шею проклятому башмачнику, но в башне уже поднялась тревога. Если убить Симона, то дело кончится полной катастрофой.
— Отлично, я иду к нему. А ты проведи перекличку.
— Я не вижу для этого причины, но если тебе это доставит удовольствие…
Кортей спокойно провел перекличку, потому что принцессы еще не поменялись местами с гвардейцами. Никто не подал виду, и когда Кортей выкликнул: «Форже!» — де Бац спокойно ответил:
— Я!
Удовлетворенный Симон поднялся наверх вместе с четырьмя муниципалами. Чуть позже они вернулись, ведя с собой совершенно невозмутимого Мишони.
— Это какая-то чушь, — обратился он к Кортею. — Назвать меня предателем! Меня, который столько раз доказал свою верность революции!
— Это наверняка ошибка…
— Разумеется! Они обо мне еще услышат!
— А где Симон?
— Конечно же, наверху! Башмачник занял мое место… Уму непостижимо! Но клянусь тебе, он долго на нем не усидит!
Муниципалам, очевидно, показалось, что Мишони слишком много болтает, и они увели его. Кортей многозначительно взглянул на де Баца, призывая его к терпению и мужеству.
— Хорошо, инцидент исчерпан. Надо все же сменить наших товарищей наверху:
В этой фразе скрывался заметный только одному де Бацу вопрос — сможет ли он пробыть некоторое время наедине с Симоном и не убить его? Де Бац кивком головы дал понять, что все в порядке, он согласен, и снова пошел вверх по лестнице.
На четвертом этаже было все спокойно. Произошла смена караула, отстоявшие свою смену спустились вниз. Форже поставили у стеклянных дверей, перед которыми, словно тигр в клетке, вышагивал Симон.
Де Бац отлично понимал, какое отчаяние владеет сейчас тремя женщинами за этой стеклянной дверью. Какое ужасное разочарование! Он с отвращением смотрел на всклокоченного низкорослого человечка с толстыми губами и глазами навыкате. И все же надо было попытаться выяснить, что произошло.
— Какая удача, гражданин Симон, что тебе удалось разоблачить заговор, — заметил барон.
— Что ты сказал? — Башмачник был несколько глуховат и плохо понимал собеседника, если не смотрел ему в лицо.
— Что тебе по-настоящему повезло! Ты раскрыл заговор! — заорал де Бац гнусавым голосом, которым говорил всегда, когда изображал Форже.
Симон хмуро посмотрел на него, едва сдерживая гнев.
— Нет никакого везения. Просто люди знают: если они обращаются ко мне, то говорят с настоящим патриотом и порядочным человеком.
— Это точно! Но как же все вышло-то?
— Тебя это не касается! Стой на часах и перестань орать!; У меня от тебя голова трещит.
У де Баца чесались руки, так ему хотелось разделаться с мерзавцем, но он терпеливо отстоял положенные часы. В секцию Лепелетье солдаты вернулись на рассвете. Шли они уже не так дисциплинированно, горячо обсуждая ночное происшествие.
Де Бацу удалось подойти к Кортею:
— Что с нашими друзьями, которые ждали на улице? — негромко спросил он.
— Их предупредили. Я сделал обход с семью солдатами, в которых уверен, и убедился, что в квартале все тихо. Мы поделили обязанности, а потом вернулись.
Продолжая идти, де Бац обернулся на башню. В красных отблесках занимающейся зари, предвещавшей ветреный день, она показалась ему еще более зловещей, чем обычно.
— Не смотри, — прошептал Кортей. — От этого теряешь храбрость. И все-таки мне бы очень хотелось узнать, кто и каким образом предупредил Симона.
— Я этим займусь, — также шепотом ответил де Бац.
Жан знал, что не успокоится до тех пор, пока не узнает, что помешало осуществить столь хорошо продуманный план. Но в данный момент его больше всего волновала судьба Мишони. Де Бац пообещал себе, что обязательно зайдет в ратушу к Люлье, как только снимет с себя форму солдата Национальной гвардии. А потом вернется к себе в Шаронну, немного отдохнет и все обдумает. Барон не сомневался: те, кто ждал его дома, так же как и Лаура в своем домике на улице Монблан, уже знают, что заговор провалился. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, насколько они разочарованы.
На этот раз Жан переоделся и снял грим на кухне в доме Кортея, где, к счастью, было несколько выходов. Друзья уже собирались подкрепиться кофе, хлебом и ветчиной, когда дверь распахнулась и на пороге появился сам Мишони, избавив барона от необходимости лишний раз рисковать. Управляющего тюрьмами встретили с радостью и облегчением.
— Мы уже думали, что тебя того и гляди повезут на эшафот! — воскликнул Кортей, наливая ему кофе.
— Я и сам в это было поверил. Но знаете, друзья мои, я защищался как лев. Когда меня привели в ратушу, я облил этого Симона грязью с головы до ног. Я сказал, что он напился, как всегда, и ему всюду мерещатся заговорщики. Он настолько отвратительный тип, что у него нигде нет друзей. А еще мне повезло, что мэр Паш слег в постель с тяжелейшей простудой.
— С кем же вы говорили? — спросил де Бац. Лицо Мишони расплылось в улыбке.
— Представьте себе, с гражданином прокурором-синдиком Люлье! — слащаво произнес он. — Очаровательный человек! Такой понимающий… И у меня не создалось впечатления, что он уважает Симона. Можно сказать, что ваша организация отлично работает, барон. Мои поздравления!
— Я не уверен, что заслужил их. В данном случае нам действительно просто повезло, что Люлье страдает бессонницей и предпочитает проводить в кабинете большую часть времени.
— А пока не мешало бы выяснить, почему наш башмачник вдруг стал ясновидящим…
— Не беспокойтесь, мы все скоро узнаем.
Как Люлье не покидал надолго свой кабинет, так и Симон почти никогда не выходил из башни Тампля и крайне редко появлялся у себя дома. Его завораживал недавно полученный им титул комиссара. После той ночи, когда он сыграл куда более важную роль, чем сам думал, Симон и вовсе переселился в Тампль. Все необходимое приносила ему Мари-Жанна — женщина, на которой он женился, поселившись в квартале Одеон. Лишь иногда Симон позволял себе выпить вина в одной из таверн: лето было в разгаре, и жара начала изводить Париж. Однако уходил он только после того, как тщательно проверял порядок в крепости.
Кабачков вокруг бывшего монастыря было множество, но Симон отдавал предпочтение «Срезанному колосу» на бульваре Тампль. Там подавали вино из Сюрена, которое ему очень нравилось. Кроме того, хозяин заведения, некий Герен, тоже был родом из Труа, как и башмачник. А главное, жена кабатчика Фаншон, хорошенькая пухлая блондинка лет сорока со странными холодными глазами, тоже очень нравилась Симону. Фаншон говорила редко, и это молчание окутывало ее тайной, что тоже производило на Симона большое впечатление. Собственно, он приходил в кабачок ради нее, но Фаншон только услаждала его взор. На большее Симон не решался — ему не хватало храбрости. Смельчаки, которые отваживались приблизиться к Фаншон, давно выяснили, что она умеет отчаянно царапаться.
С тех пор как Тампль стал его домом, Симон бывал в кабачке каждый вечер, проводил там ровно час и уходил всегда в половине десятого. Он намеренно давал понять, что его пост очень важен и что без него Тампль превратился бы просто в проходной двор. Разумеется, все в кабачке знали о той роли, которую он сыграл в разоблачении заговора, — Симон помешал сбежать тем, кого он любезно величал «шлюхами». Правда, башмачник ни разу не обмолвился о том, откуда он узнал о существовании этого заговора.
Как-то вечером, в привычный час, Симон допил свое вино, попрощался с посетителями и отправился обратно в Тампль. Весь день над городом ходили тучи, предвещая грозу, но лишь погремело несколько раз, а дождь так и не пошел. Наступила ночь, темная и душная. Под деревьями бульвара было чуть-чуть свежее. Симон остановился передохнуть, прежде чем свернуть в черный проем улицы Шарло. Он снял свой красный колпак, вытер вспотевший лоб рукавом рубахи… и в следующее мгновение оказался на земле, уткнувшись носом в пыль. Чьи-то пальцы железной хваткой сжали ему горло. Человек, которого он не мог видеть, всей своей тяжестью прижимал его к земле.
— Ну что, Симон? — произнес у его уха глубокий звучный голос, которого он никогда раньше не слышал. — Ты все еще похваляешься своими подвигами? Только ты никогда не говоришь всей правды, а мне хотелось бы узнать побольше. Кто предупредил тебя ночью 21 июня?
Полузадушенный башмачник едва смог пробулькать что-то нечленораздельное. Тогда де Бац чуть ослабил пальцы одной руки, другой крепко прижимая голову мужчины к земле. Симон вздохнул, закашлялся… и громко застонал, ощутив на разгоряченной шее прикосновение холодного лезвия ножа.
— Я не знаю… — наконец решился сказать он. — Ко мне подошел какой-то человек, сунул в руку записку и сказал, что я должен немедленно вернуться в Тампль.
— И что было в записке?
— Там было сказано, что Мишони предатель!
— И все?
— Да… Ай!
Кончик ножа вонзился ему в шею.
— Ты лжешь! — отчетливо произнес человек, чьи колени упирались башмачнику в спину, причиняя боль, — Так что же произошло той ночью? Говори, или я перережу тебе горло! Но только не одним ударом, как столь любимая тобой гильотина… Я буду резать медленно, потихоньку…
Симона затрясло от ужаса. На бульваре не было ни души, он оказался один во власти этого дьявола, который намеревался его убить.
— Я же уже сказал, гражданин…
— Я не чувствую себя гражданином и терпеть не могу, когда меня так называют. Так ты будешь говорить правду?
— Но я говорю правду! Мне действительно передали записку, и тот человек сказал, что ночью должны выпустить пленниц и что Мишони взялся за это, так как ему пообещали много денег…
— Какая же добрая душа рассказала тебе обо всем?
— Я не знаю!
— Не притворяйся! Я уверен, что он — твой знакомый, иначе ты тут же поволок бы его в Коммуну и сдал. Ведь это могла быть ловушка. Ты бы ни за что не поверил чужому человеку. Как его имя, говори!
Лезвие глубже вонзилось в шею. Симон почувствовал, как по ней потекла кровь.
— Его зовут… Сурда! Он мой земляк.
— Ах, Сурда! Лейтенант полиции из Труа? Верно?
— Он им больше не является, — простонал Симон. — Теперь Сурда живет в Париже…
— Где?
— Н-не знаю…
— Нет, ты знаешь. Этот отважный человек наверняка сказал тебе, где ты можешь его найти в случае необходимости. Так где же проживает этот осведомленный гражданин? Давай, вспоминай!
— Он… живет… в Шайо. Улица Кер-Волан, 634.
— Ну вот видишь! И еще один нескромный вопрос… Этот Сурда ведь роялист, не так ли? Впрочем, плохой роялист, раз служит графу Прованскому, но все же роялист, так? Как ты с ним познакомился?
— В Труа у нас были с ним дела…
— Когда он служил в полиции, а ты был сыном мясника? Иногда такие люди ладят! Что ж, спокойной тебе ночи, Симон. Но послушай доброго совета: не вставай сразу. Досчитай до ста и не оглядывайся. Я могу всадить этот нож тебе в спину с весьма значительного расстояния!
Симон послушно начал считать, а де Бац поднялся и бесшумно, словно кошка, скрылся в тени каштанов. Отойдя как можно дальше, он оглянулся и посмотрел на свою жертву. Симон отчаянно выкрикнул: «Сто!» — вскочил и бросился в темноту улицы Шарло.
Итак, де Бац узнал чрезвычайно важные вещи; ему теперь незачем было встречаться с Ленуаром. Ему были хорошо известны роялисты, которые служили графу Прованскому и всей душой ненавидели королеву и маленького короля. Они были готовы на все, чтобы расправиться с ними. Раз в дело вмешался Никола Сурда, де Бац понял, что всем руководит граф д'Антрэг. Но каким образом паук из Мендризио и его приспешники смогли с такой легкостью разрушить его план? Вот это теперь предстояло выяснить де Бацу.
Неторопливо идя к дому Русселя, Жан спрашивал себя, не будет ли проще самому отправиться в Швейцарию и вызвать на дуэль человека, которого он так ненавидел. Убьешь гадину — избавишься от яда…
Но до Швейцарии было неблизко, а де Бац не мог терять время на долгое и опасное путешествие. Он был нужен в Париже.




Часть II
МАРИ



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xiiГлава xiiiГлава xivГлава xv

Ваши комментарии
к роману Кровавая месса - Бенцони Жюльетта



Впечатляющий часть, правда тут все об истории Франции, и также как и в предыдущем романе не слова о любви...
Кровавая месса - Бенцони ЖюльеттаМилена
9.05.2014, 17.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100