Читать онлайн Кровавая месса, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кровавая месса

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV
УЖИН У ТАЛЬМА

Следующее собрание заговорщиков состоялось в доме де Жарже. Было решено избавиться наконец от Лепитра и отказаться от плана освобождения всей королевской семьи. Все согласились с тем, что сначала нужно помочь бежать королеве: было совершенно очевидно, что именно ей угрожает наибольшая опасность.
В течение нескольких дней заговорщики верили в успех своего нового плана. Поддавшись уговорам золовки и дочери, Мария-Антуанетта согласилась бежать одна… Но вечером накануне побега заболел маленький Людовик — пребывание в средневековой башне подорвало его здоровье. Всю ночь мать и тетка провели у его изголовья. Когда наступило утро, королева поняла, что никогда не сможет купить свою свободу ценой разлуки с сыном. Она знала, что окруженному заботами сестры и тетки мальчику будет хорошо, но сердце ее навсегда осталось бы здесь, в Тампле. Королева написала записку шевалье де Жарже, и он показал ее барону.
«Это была лишь прекрасная мечта, — писала Мария-Антуанетта. — Вы лишний раз доказали, насколько преданы мне. Я бесконечно доверяю вам, но не могу воспользоваться вашим предложением, если мне придется оставить детей. И поверьте мне, я об этом не жалею».
Де Бац вернул записку шевалье, заметив, что руки де Жарже дрожат от волнения.
— И вы собираетесь на этом успокоиться? Вы не будете продолжать борьбу? — спросил барон.
— Нет, мы должны бороться, но я не представляю себе, как обойтись без Лепитра.
— Он наконец выздоровел, этот несчастный? — с презрением поинтересовался де Бац.
— Лепитр в отчаянии. Он страшно сердит на себя за то, что струсил. А последние события только усугубили его страх.
— Я давал ему возможность навсегда избавиться от страха, выехав из страны вместе с королевской семьей. Я даже пообещал ему небольшое состояние. Но этот глупец не пожелал понять, что если он не найдет в себе сил поступать как подобает мужчине в течение нескольких недель, то обречет себя на жизнь в страхе в течение всего того времени, что продержится у власти это правительство. Если, разумеется, он не кончит жизнь на эшафоте. Что вы намерены теперь делать?
— Я собираюсь уехать. Ее величество передала мне через Тулана последнее, что король успел отдать ей перед смертью, — его печать с гербом Франции, обручальное кольцо и маленький пакетик с волосами дофина, принцессы, Мадам Елизаветы и самой королевы, с которым он не расставался с тех пор, как его разлучили с семьей. Я должен отвезти все это в Брюссель и передать графу Ферзену.
Барон нахмурился.
— Ферзену? Почему именно ему?
— Потому что граф всегда поддерживал добрые отношения с графом д'Артуа, которого ценит королева, и не слишком жаловал графа Прованского. Кроме того; мы с ним хорошо знакомы. Я повезу также письма королевы и Мадам Елизаветы. Но в мое отсутствие вы; как и прежде, можете рассчитывать на Тулана.
Жан де Бац молчал. Он не имел ничего против шведа, если не считать того, что имя Ферзена слишком часто связывали с именем королевы. Дело дошло до того, что граф Прованский осмелился потребовать от парижского парламента признания королевских детей незаконнорожденными. Если быть честным до конца, то Жан видел в этом поручении лишь предлог, чтобы сообщить Ферзену новости и, возможно, обратиться к нему за помощью. А ведь куда проще было послать шевалье де Жарже прямиком в Гамм к графу д'Артуа…
— Что ж, мне остается только пожелать вам доброго пути. — Де Бац поднялся. — Госпожа де Жарже едет с вами?
— Нет. Моя жена очень соскучилась по нашей дочери, которая живет сейчас с ее родителями в Ливри. Так что она отправится туда. А что собираетесь делать вы, барон?
— О! Я, как и Тулан, такой же упрямый южанин.
— Вы намерены продолжать? — Глаза де Жарже вспыхнули.
— Разумеется! Я признаю, что невозможно вывезти всю королевскую семью из Тампля сразу, но я не собираюсь отказываться от попыток освободить королеву и Людовика XVII. Этот мальчик — надежда Франции, даже если страна не отдает себе в этом отчета. А вам я желаю счастливого пути. Да помогут вам господь и святой Христофор! Если госпоже, де Жарже понадобится помощь, скажите ей, чтобы она обратилась к вашему соседу Русселю. Он всегда знает, где меня можно найти.
Барон был недоволен. Эта история с кольцом и печатью ему не нравилась. Желание королевы вывезти из Франции свои сокровища казалось ему вполне естественным — их необходимо было оградить от варварства санкюлотов. Но доверять эти вещи Ферзену, который никогда не был особенно дружен с Людовиком XVI, чтобы потом передать их легкомысленному д'Артуа… Такая перспектива не пришлась де Бацу по вкусу. Он считал, что существует гораздо более надежные люди, которые могли бы сохранить сокровища королевы, чтобы впоследствии передать новому законному владельцу — королю.
У Марии-Антуанетты была старшая сестра Мария-Елизавета, женщина очень набожная и мудрая. Она посвятила свою жизнь богу и стала аббатиссой монастыря в Инсбруке. Королева могла бы подумать и о ней. Но нет, совершенно явно, что ее сердце и помыслы устремлены только к Акселю Ферзену, а не к набожной сестре. Впрочем, самым главным оставалось то, что он, барон де Бац, будет знать, где искать реликвии, когда настанет время.
Тем временем обстановка в городе становилась все хуже. Как и опасался де Бац, революционный трибунал под председательством Монтане очень быстро сумел посеять в сердцах страх, и не прошло и нескольких месяцев, как этот страх сменился ужасом. Некий Фукье-Тенвиль большинством голосов был избран общественным обвинителем. Почти мгновенно выяснилось, что ни подлинного правосудия, ни жалости от этого человека ждать не приходится, тем более что он никогда не получал юридического образования.
Пока Конвент занимался созданием этого монстра — революционного трибунала, который вскоре должен был стать главным орудием террора, — в Вандее вспыхнуло восстание. Поводом для бунта стало недовольство жителей всеобщей воинской повинностью, но на самом деле восставшие решили свести счеты с теми, кто осмелился казнить короля и отрицал бога. Впервые в истории крестьяне пришли к своим господам и попросили их возглавить мятеж. Под ружье встали сто тысяч человек, они изгоняли со своих земель представителей Республики, которую считали делом рук сатаны.
На границах дела обстояли немногим лучше. Дюмурье, пригрозивший развернуть свои войска против Коммуны, пойти на Париж и вернуть трон Людовику XVII, проиграл в битве при Неервиндене принцу Кобургскому. После поражения эти двое очень быстро нашли общий язык. И когда Конвент прислал своих комиссаров к Дюмурье, чтобы потребовать у него отчета, тот просто-напросто сдал гонцов австрийцам.
Но вопреки всему и несмотря ни на что, в самом Париже светская жизнь не прекращалась. Ее героями стали видные политические деятели, послы и представители театральных кругов. И все это при небывалой дороговизне продуктов, мыла и свечей. Голод и лишения, как всегда, обрушились на бедняков, пока не коснулись тех, кто мог заплатить. Одной из самых богатых женщин Парижа считалась танцовщица Жюли Каро, супруга знаменитого актера-трагика Тальма. Она не изменила привычке принимать друзей в своем очаровательном особняке, стоящем вдалеке от дороги, в конце тенистой аллеи. Среди завсегдатаев ее салона были самые отъявленные революционеры, но приходили сюда и жирондисты, над головой которых в последнее время начали сгущаться тучи. У Тальма был хлебосольный дом, На стол подавали по нескольку раз за вечер, потому что невозможно было предугадать, когда явится очередная партия гостей, которые запросто заглянули на обед или на ужин. Этот расточительный образ жизни вполне подходил Жюли, которая могла позволить себе тратить весьма внушительные суммы.
Еще совсем недавно, когда Жюли блистала на сцене парижской оперы, злые языки называли ее особой весьма расчетливой. Она никогда не отказывалась принимать знаки внимания поклонников, и несколько любовных романов принесли ей неплохие дивиденды. Среди ее поклонников было немало аристократов, что не мешало Жюли во весь голос заявлять о своей приверженности новым идеям. Эта царица танца и королева удовольствий крепко держалась за свои республиканские взгляды и всегда со страстью защищала их.
За два года до описываемых событий Жюли вышла замуж за известного актера-трагика Тальма, покинула сцену и стала хозяйкой очень популярного салона.
Тальма придерживался еще более радикальных взглядов, чем его жена, особенно когда дело касалось искусства. Вместе со своим другом художником Давидом он настоял на том, чтобы во всех пьесах, в которых он играл, герои были одеты в костюмы, соответствующие эпохе. Именно новые идеи Тальма стали причиной раскола труппы театра «Комеди Франсез» в 1791 году. Он и несколько его товарищей создали свой собственный театр, который получил название «Театр Нации». Тальма очень любил римские трагедии и в тоге Цезаря выглядел настолько величественным, что зрители поневоле задавались вопросом, действительно ли великий Тальма — сын простого дантиста?
Через несколько дней после свадьбы Жюли, которая была старше своего супруга на семь лет, родила ему близнецов. Мальчиков назвали Кастор и Поллукс, в лучших традициях современников Виргилия и Горация.
На смену суровой зиме пришел апрель, прохладный, но солнечный. Как-то вечером де Бац, сдвинув шляпу на ухо и небрежно помахивая тростью, неторопливым шагом направлялся к особняку семейства Тальма. Он познакомился с трагиком около двух лет назад в кафе «Корацца» — барона представил депутат-священник Жюльен Тулузский, большой поклонник Жюли Каро и завсегдатай ее вечеров. Де Бац и Тальма понравились друг другу, потому что у них оказались одинаковые литературные вкусы. Жан, любивший театр, восхищался игрой Тальма, а еще больше его попытками смахнуть пыль с репертуара французской театральной сцены и освободить ее от рутины. К тому же они оба часто бывали в Англии, где у них остались друзья, и оба высоко ценили Шекспира.
В свое время молодой Франсуа-Жозеф Тальма, окончив школу, отправился в Лондон к своему отцу, хирургу-дантисту, чтобы научиться ремеслу. Но вид челюстей жителей английской столицы только лишний раз убедил молодого человека в том, что его истинное призвание — это театр. Свою карьеру Тальма начал во Франции и очень быстро стал одним из самых известных актеров. Для де Баца общение с этим образованным человеком, не лишенным чувства юмора, являлось некой отдушиной в его полной опасностей жизни заговорщика, о которой актер даже не подозревал.
Зная о республиканских взглядах Жюли, которые ее супруг полностью разделял, де Бац старался никоим образом не посвящать Тальма в свою тайную деятельность. И этим вечером он шел на ужин к другу, просто чтобы немного расслабиться, насладиться игрой ума, выпить хорошего вина и вкусно поесть, обсуждая все сразу и ничего конкретно. Барон отлично понимал, что встретит там не менее полудюжины жирондистов и это позволит ему узнать последние новости из Конвента.
Де Бац уже вошел во двор элегантного особняка, когда заметил, что сам хозяин дома идет впереди него. Он уже было собрался окликнуть Тальма, когда тот, опасливо покосившись на освещенные окна дома, словно опасаясь, что его могут увидеть, быстро свернул налево к кухне. Заинтригованный Жан на цыпочках подошел к низкому окну и заглянул внутрь, но стекла запотели, и барон ничего не смог разглядеть. Недолго думая, он толкнул дверь и вошел в кухню.
При виде открывшейся перед ним сцены де Бац улыбнулся. Крупная, полнотелая женщина с седыми волосами, выбивающимися из-под белоснежного чепца, только что сняла с трагика плащ и усаживала его в кресло поближе к камину. На огне кипел котелок, распространяя головокружительный аромат.
— Это куриный бульон, мой цыпленочек, — проворковала кухарка как раз в тот момент, когда де Бац появился на пороге. — Сейчас я вам налью полную чашку… А вам что здесь нужно?
Последняя фраза определенно относилась к барону. Тот улыбнулся, снял шляпу и поклонился.
— Я хотел бы поговорить с господином Тальма, — сказал он, не боясь, что ему напомнят о правилах революционного этикета в этой сверкающей чистотой кухне с начищенными медными кастрюлями и сковородами, бело-голубой фаянсовой посудой и отполированными старинными шкафами. Здесь все напоминало о прежнем режиме и старых добрых мирных временах. — Я увидел, что господин Тальма идет впереди меня, и решил его догнать.
— Ни на минуту не могут оставить человека в покое! — проворчала кухарка. — Ну что за люди, а? Он приходит сюда после репетиций, чтобы отдохнуть и побыть в одиночестве, а не толкаться в этой толпе, что осаждает его сутки напролет. В этом доме только я забочусь о его здоровье!
— Тогда прошу простить меня за то, что я ворвался к вам. Я немедленно уйду…
— Не стоит, мой дорогой барон! — со смехом остановил его Тальма. — У Кунегонды только вид свирепый, но она не кусается. А я в действительности иногда захожу сюда в поисках покоя. Именно в этом кресле я, как правило, учу роли. Садитесь рядом со мной и выпейте вина.
— А почему бы ему тоже не выпить чашку бульона? — вмешалась Кунегонда, очарованная улыбкой де Баца и приветливым взглядом его карих глаз.
— Отличная мысль! Сегодня вечером совсем не жарко, — с готовностью согласился де Бац. — И ваш бульон так хорошо пахнет!
Не прошло и минуты, как мужчины получили по чашке восхитительного куриного бульона, который даже умирающего поставил бы на ноги. Какое-то время Жан молчал, наслаждаясь покоем и тишиной. Кунегонда явно была на своей кухне полновластной хозяйкой — даже ее кровать стояла здесь же, как это бывает в деревнях. В глубине комнаты находилась массивная дверь, выходившая в другое помещение. Там стоял гвалт, все время сновали слуги с подносами, компотницами и корзинками с хлебом, предназначенными для гостей. Шум из столовой доносился даже в убежище Кунегонды.
— Судя по всему, сегодня у вас собралась целая толпа, мой друг, — заметил де Бац, принимая вторую чашку бульона из рук кухарки.
— Как будто вы не знаете, что это повторяется почти каждый вечер. Но должен признать, что сегодня, пожалуй, гостей больше, чем обычно. Дело в том, что в Конвенте дела наших друзей-жирондистов совсем плохи. Я слышал, что идет речь о создании некоего Комитета общественного спасения, который отберет у Конвента даже ту незначительную власть, которой он пока располагает. Боюсь, что сегодня вечером в моем доме собрались все, кто выступает против этой блестящей идеи, потому-то я и решил укрыться здесь.
— И правильно сделали, мой цыпленочек! — кивнула головой кухарка. — Пусть госпожа Жюли ими занимается. Она это обожает.
— Комитет общественного спасения? — задумчиво повторил де Бац. — Это значит, что у Франции появится многоголовый хозяин, напоминающий Лернейскую гидру или Венецианский совет десяти.
— Венеция — тоже республика, — пожав плечами, вздохнул Тальма. — Но это светлейшая республика, и нашей до нее очень далеко.
— Уже существует Комитет общественной безопасности, который действует против частных лиц и не докладывает об этом Конвенту. А чем займется новый комитет? Тем же самым, я полагаю, только действовать он будет против Конвента. И кто же, интересно, предложил эту новую машину подавления?
— Я не могу сказать точно, но угадать не так уж и сложно. Мне кажется, что за этим проектом стоят Марат, Дантон и Эбер. Если хотите узнать побольше, ступайте в дом — там вам мигом обо всем расскажут.
Тальма не успел договорить, как дверь распахнулась. В кухню вошла сама госпожа Тальма, или «прекрасная Жюли», как называли ее друзья, закутанная в шаль поверх красного атласного платья, оттенявшего ее темные волосы. Хозяйка дома на самом деле вовсе не была красивой — ее портила излишняя худоба. Она казалась костлявой, очень откровенное декольте открывало глубокие впадины над ключицами. И, конечно, следовало бы сказать «гражданка Тальма», потому что вместе с ней в этот уютный уголок ворвались новые правила поведения.
— Я так и думала, что ты здесь! — воскликнула она. — Сегодня вечером все так взволнованы, а ты сидишь у огня и попиваешь свой бульон, как старый крестьянин, вернувшийся с поля! А ты, гражданин Бац, как сюда попал?
— Мы пришли вместе, — ответил де Бац и встал, намереваясь поцеловать ручку хозяйки дома. Но та демонстративно спрятала руки за спину.
— Иногда мне действительно хочется быть старым крестьянином и возвращаться с поля домой, — проворчал Тальма. — Да, собственно, я такой и есть! Я вспахиваю поля великой театральной классики и иногда нуждаюсь в отдыхе.
— А разве я отдыхаю? Я отдаю все свои силы нашим друзьям — и свободе!
— Согласен, свободе других, но только не моей! И в любом случае куда утомительнее работать головой, чем ногами. А ты ведь теперь даже не танцуешь.
— Ты собираешься меня в этом упрекать?!
— Дорогая моя, — вмешался де Бац, который всегда терпеть не мог роль третьего лишнего во время семейных сцен, — я готов последовать за тобой сию же секунду. Но, может быть, мы дадим возможность немного отдохнуть хозяину дома? У него выдался такой трудный день…
— Ни в коем случае! Он тоже должен идти. Там собрались все наши друзья — Кондорсе, Верньо, Бриссо, Ролан… Скоро должен приехать Давид и, возможно, госпожа Ролан.
— Женщина в твоем королевстве? Да еще такая женщина? Вот так новость! — засмеялся Тальма.
И в самом деле, дамы редко осмеливались появляться в салоне бывшей звезды оперы, явно отдававшей предпочтение обществу мужчин. В этом случае Жюли могла не сомневаться, что будет играть главную роль.
— Не будь глупцом! Я никогда не отказываюсь от общества дам, напротив. Просто некоторые выскочки почему-то считают мой дом недостойным их присутствия. К счастью, не все придерживаются такого мнения. Сегодня, например, нас собирается посетить мисс Адамс.
Де Бац, допивавший бульон, подавился и закашлялся.
— Мисс Адамс? — переспросил он, когда к нему вернулась способность говорить: Кунегонда изо всех сил стукнула его по спине, словно выбивала ковер. — Что еще за мисс Адамс?
— Лаура Адамс, — любезно ответила Жюли, которая умела быть очаровательной. — Это молодая американка, которой я сдала один из моих домов. Она родом из Бостона, но в Париж приехала из Бретани, где ей пришлось улаживать семейные дела. Она приходилась родственницей бедному адмиралу Джону Поль-Джонсу, которого мы потеряли в прошлом году…
Это казалось Жану невероятным, но сомнений быть не могло: в конце концов, он сам выдумал эту Лауру Адамс — племянницу знаменитого адмирала.
— Буду счастлив с ней познакомиться! — воскликнул барон. — У меня много друзей среди живущих в Париже американцев, и если эта женщина окажется приятной…
— Приятной? Да она просто очаровательна! — сказал Тальма. — Я видел ее всего один раз, когда она приезжала подписывать договор об аренде, но она нас обворожила — и Жюли, и меня.
— Сгораю от желания присоединиться к сонму обожателей, — улыбнулся Жан, но его глаза оставались холодными.
— Так идемте же! — Жюли властно взяла его под руку.
Тальма пришлось оставить своё кресло у камина, но возможность снова встретиться с красивой американкой несколько улучшила его настроение. А де Бац все никак не мог поверить, что перед ним предстанет именно та женщина, которую он создал прошлым летом словно по мановению волшебной палочки.
Но это и в самом деле оказалась его Лаура, в легком платье из атласа цвета слоновой кости и верхней кофточке, так называемом «пьеро» нежного зеленого оттенка с длинными рукавами и манжетами из органди. Сидя на небольшом диванчике с бокалом шампанского в руке, Лаура Адамс весело разговаривала с очень красивым молодым человеком, которого де Бац знал в лицо, как, впрочем, и весь Париж. Это был известный тенор Жан Эллевью, от которого женщины буквально сходили с ума — и не без причины. Певец обладал сложением Адониса, великолепными золотистыми волосами, правильными чертами лица, обворожительной улыбкой и невероятно синими глазами, взгляд которых завораживал. Эллевью дружил с Мари, и в те времена, когда молодая женщина еще выступала на сцене в «Итальянской опере», они часто играли в одних и тех же спектаклях.
Когда де Бац вошел в гостиную, ему показалось, что известный сердцеед испытывает свои чары на Лауре, и это сразу же испортило ему настроение. Поэтому, когда Жюли подвела его к молодой женщине, чтобы представить, он ограничился сухим кивком и довольно холодно произнес:
— О, я уже имел честь встречать мисс Адамс! У нас есть общие друзья, но я полагал, что она уже вернулась в Соединенные Штаты.
Если Жан хотел поставить Лауру в неловкое положение, то ему это не удалось. Ее глаза заблестели, щеки вспыхнули румянцем — но не от стыда, а от удовольствия.
— Как вы строги со мной, дорогой барон! — воскликнула она по-английски и протянула ему руку для поцелуя. — Вы же отлично знаете, что я вовсе не собиралась возвращаться в страну, где мне нечего делать. Как поживает Мари?
— Хорошо. Я и не думал, что вы еще помните о ней… вообще о нас.
— У меня великолепная память. Я как раз собиралась навестить ее. Но я совсем недавно в Париже и едва успела устроиться.
— Вам следовало бы говорить по-французски, — вмешался Тальма, сам отлично владевший языком Шекспира. — Зачем привлекать к себе излишнее внимание? Кстати, если судить по тому шуму, что доносится из столовой, все гости уже там. Почему вы не присоединились к ним?
— Именно потому, что они слишком много кричат! — ответил тенор с легкой гримасой. — И я был счастлив поговорить немного с мисс Лаурой. Тем более что я не смогу остаться ужинать, поскольку должен вернуться в театр. Как жаль, что вы испортили мне последние мгновения перед уходом…
— Не стоит ни о чем сожалеть! — рассмеялась Лаура. — Лучше навестите меня. Я живу на улице Монблан, номер сорок четыре, — добавила она, не сводя глаз с де Баца. — Я еще не устроилась как следует, поэтому никуда не выхожу.
— От такого приглашения я ни за что не откажусь! — воскликнул Эллевью.
Барон ограничился лишь суховатым поклоном.
— Могу я сопровождать вас к столу, мисс? — спросил он. — Прошу прощения, но я зашла всего лишь на минуту к госпоже Тальма. Здесь и в самом деле так шумно, а я ничего не понимаю во французской политике. Если позволите, я хотела бы уехать.
Прекрасная Жюли не стала ее удерживать — самой ей не терпелось оказаться за столом, где под устрицы и другие морские закуски шел жаркий спор об этом новом Комитете общественного спасения, у которого явно было не слишком много сторонников. Доверив Лауру мужу и поручив ему усадить молодую женщину в экипаж, она подала де Бацу руку, украшенную широкими золотыми браслетами, и отправилась с ним в зал, где проходило пиршество.
— Вы непременно должны высказаться, барон! Нам необходимо мнение стороннего наблюдателя.
— Неужели вы и вправду считаете меня таковым? — нахмурился де Бац. — Я гасконец, моя дорогая, а гасконцы никогда не стоят в стороне от схватки. У нас считают делом чести принять какую-то сторону и защищать ее до конца. Боюсь, я только внесу лишнюю сумятицу…
— А вдруг это меня развлечет? Так, значит, вы никогда не меняете убеждений?
— Никогда! Так поступали еще мои предки. Девиз моей семьи «In omni modo fidelis!» А это значит…
— «Верен всегда и во всем!» Звучит красиво… Но мы с вами совершенно забыли о новом гражданском кодексе и болтаем так, словно оказались в Версале.
Де Бац склонился перед хозяйкой дома в шутливом поклоне:
— Окажешь ли ты мне честь, гражданка Тальма, и позволишь ли сопровождать тебя на республиканскую пирушку?
Жюли рассмеялась, и они вместе вошли в столовую.
Тем временем Тальма проводил Лауру до маленького элегантного кабриолета, который она оставила в конце аллеи, где стояли экипажи остальных гостей. С козел спрыгнул кучер, чтобы открыть перед ней дверцу. Лаура подала руку Тальма, и тот почтительно поцеловал ее.
— Мы возвращаемся, Жуан! — сказала она кучеру.
Когда кабриолет отъехал, Тальма торопливо зашагал в сторону кухни, где его ждала верная Кунегонда. У него в доме было и в самом деле слишком шумно, а он не хотел сорвать себе голос, пытаясь перекричать гостей. Кстати, о голосе… Тальма вспомнил, что почувствовал легкую хрипотцу, когда читал монолог из «Карла IX». Войдя на кухню, он попросил Кунегонду приготовить ему гоголь-моголь.
— Сию секунду, мой ягненочек, — тут же отозвалась старая кухарка. — Ничто так не помогает сохранить голос!
Те, кто собрался в элегантной столовой Жюли вокруг длинного стола, украшенного цветами и канделябрами, где розовые свечи тоже, кажется, роняли восковые слезы, весьма вероятно тоже нуждались в старом, добром средстве для голоса, потому что все старались перекричать друг друга. После того как вниманию Конвента был предложен проект создания Комитета общественного спасения, страсти не утихали. Вот и сейчас каждый пытался высказать свою точку зрения хозяйке дома.
— Я им сказал, что их проект опасен! — гремел Бюзо. — Потому что таким образом группка привилегированных лиц получает те же права, что и Национальное собрание. Этот будущий комитет будет обладать законодательным правом, и написанные им законы никто не сможет отменить. На что Марат ответил мне…
Дальше де Бац не слушал. Он молчал, хотя его громовому голосу повиновались солдаты во время сражений. Все его мысли были заняты Лаурой. Он сердился на нее и радовался, что она жива. И эта радость оказалась настолько сильной, настолько искренней, что удивила самого Жана. Как давно Лаура в Париже? И каким образом она оказалась в этом салоне — такая элегантная, надушенная, причесанная? Ведь здесь ей совершенно было нечего делать… Или ей просто нравится пользоваться статусом богатой иностранки? Дом в таком районе, пусть даже снятый внаем, стоил дорого, экипаж и платья тоже. А на шее и запястьях Лауры он увидел потрясающие камеи в оправе из сверкающих бриллиантов. Кто все это оплачивает? Вне всякого сомнения, мужчина. Но кто именно? Впервые в своей жизни Жан испытал странное чувство, горькое и в высшей степени неприятное, которому он никак не мог подобрать определения. Впрочем, любая женщина подсказала бы ему, что это ревность, хотя барон вряд ли легко бы с этим согласился.
Несмотря на жаркие дискуссии за столом, Жюли обратила внимание на странное поведение своего гостя.
— Что с тобой случилось, гражданин? Ты молчишь, ничего не ешь, не пьешь… У тебя такой вид, словно ты пребываешь вдалеке от нас. Тебя не интересует наш разговор?
— Напротив, мне очень интересно. Более того, меня эта ситуация чрезвычайно беспокоит. Я боюсь, что твоим… нашим друзьям грозит большая опасность. На площадях и в кафе уже поговаривают о том, что Робеспьер, Дантон, Марат и другие хотят избавиться от жирондистов.
— Это ясно, но жирондисты сумеют себя защитить, — пылко возразила Жюли. — И Тальма будет с ними! Да, кстати, а где же он?
— Кажется, он отправился провожать мисс Адамс.
— Что-то он задерживается! Это совершенно неприлично — гости его ждут, должен приехать Давид… Если Тальма его не встретит, он будет очень недоволен.
Жюли казалась искренне обеспокоенной, и де Бац ее хорошо понимал. Он лишь мельком видел творца «Клятвы Горациев» и «Клятвы в зале для игры в мяч», но ему хватило и этой мимолетной встречи, чтобы заметить гордость, граничащую с высокомерием, и мстительный характер. С этим человеком явно нелегко было иметь дело. И хотя Давид был близким другом семьи Тальма и вдохновителем его костюмной революции, это ничего не меняло. При каждом визите его должен был ожидать достойный прием.
— Успокойся, — сказал барон. — Я схожу за твоим мужем.
Это было очень удобным предлогом, чтобы незаметно покинуть шумный дом. Проходя через вестибюль, барон взял шляпу, плащ и трость и отправился на кухню. Именно там он, как и ожидал, и нашел великого трагика — тот сидел в кресле с шалью на плечах и с наслаждением ел гоголь-моголь. Появление де Баца заставило Тальма вопросительно поднять брови:
— Она меня ищет?
— Да. Жюли сказала, что Давид должен появиться с минуты на минуту и что, если вы лично его не встретите…
— Господи, я о нем совершенно забыл! Давид — мой друг, я восхищаюсь его великим талантом, но было бы куда легче, если бы он не считал себя Юпитером. Придется идти! — добавил он, возвращая шаль и чашку Кунегонде.
— Я, с вашего позволения, не вернусь. Я зашел на минутку: у меня дела с Ле Культе, которого вы знаете. Передайте мои извинения вашей очаровательной супруге и поторопитесь. Долг вас зовет! Надеюсь, мы с вами скоро увидимся.
Барон пошел прочь, а несчастный Тальма, тяжело вздыхая, побрел к ярко освещенному дому. И вовремя! Когда де Бац проходил по аллее, навстречу ему попался мужчина, двигавшийся с торжественностью римского патриция. Он высоко нес свою красивую голову, которую несколько портили излишне пухлые губы. Длинный нос и внушительный подбородок придавали его лицу брезгливое выражение. Холодные глаза смотрели пристально и высокомерно, но взгляд художника лишь мельком скользнул по фигуре Жана, словно мимо него проползла букашка, не заслуживавшая внимания.
Ответив Давиду не менее презрительным взглядом, барон демонстративно пожал плечами, надеясь, что художник потребует объяснений. Хорошая ссора, а может быть, и славная дуэль исправили бы настроение Жана. Впрочем, он сразу понял, что перед ним лишь подделка под благородного римлянина. Давид явно никогда не держал в руках ничего, кроме кисти, хотя барон не мог не признать, что порой в его работах мелькала искра гениальности. Было бы досадно лишить искусство Франции такого человека. Спустя минуту барон уже сел на лошадь и пустил ее галопом, стремясь оказаться как можно дальше от дома Тальма.
Однако далеко он не уехал. Элегантная улица Монблан располагалась совсем близко, а де Бац понимал, что не уснет, пока не выяснит все до конца с бывшей маркизой де Понталек. Не прошло и нескольких минут, как он уже стоял перед дверью ее дома.
Особняк с небольшим садиком поражал скромными размерами, особенно по сравнению с монументальным дворцом Неккера, расположившимся по соседству. С другой стороны от дома Лауры стоял дом, в котором умер Мирабо. Сразу после смерти улицу назвали его именем, а дом украсила мемориальная доска из черного мрамора, на которой по просьбе Тальма поэт Шенье попросил выгравировать следующие строки:
Душа Мирабо здесь отошла в мир иной.Плачьте, свободные люди! Тираны, трепещите!
Времена изменились, как и образ трибуна в глазах народа. Мемориальную доску сняли, а улицу назвали в честь альпийского пика, в чистоте которого можно было не сомневаться — чего нельзя было сказать о Мирабо.
Что же касается жилища мисс Адамс, то оно выглядело совсем простым. Единственным украшением двухэтажного строения были лепные карнизы вокруг окон и маска над дверью; во дворе с трудом поместились бы две кареты. У ворот висел большой колокол, в который де Бац и позвонил, не слезая с седла.
Несколько минут ожидания, потом по плитам двора раздались шаги, и наконец весьма нелюбезный голос осведомился, кто это явился в такое время.
— Еще не так поздно, — сухо ответил барон. — И мисс Адамс, которую я совсем недавно видел на ужине у Тальма и которая только что вернулась, наверняка сможет меня принять.
— Возможно, вы правы, но вы так и не назвали своего имени.
Барон соскочил с лошади.
— Жан де Бац, — представился он, не желая упоминать свой титул. — Что-то подсказывает мне, что мисс Адамс ждет моего визита…
Доказательство своей правоты он получил мгновенно. Калитка распахнулась, и перед ним предстал высокий и сильный мужчина с одной рукой, одетый в строгий костюм мажордома. В единственной руке он держал внушительных размеров кочергу, которая наверняка служила ему достойным оружием. Его серые глаза холодно глядели на нежданного гостя.
— Мисс Адамс и в самом деле ждет вас, — медленно сказал он.
Жан сразу сообразил, с кем имеет дело.
— Вы Жоэль Жуан, верно? Питу мне о вас рассказывал.
— Этот человек — наш друг. Входите же, а я займусь вашей лошадью. Мисс Адамс в музыкальном салоне, вторая дверь слева в вестибюле.
Де Бац без труда нашел музыкальный салон, тихонько постучал и вошел в комнату, которая была обязана своим названием огромной позолоченной арфе, стоящей возле табурета, обитого зеленым шелком. Над дверью лепные музыкальные инструменты были собраны в букеты и перевязаны лентами. Лаура сидела на низенькой скамеечке у камина, опершись подбородком на руки. Она была одета в домашнее платье из белой шерсти, простое, словно наряд послушницы. Она не встала, чтобы встретить гостя, а лишь кивком головы указала ему на большое уютное кресло напротив:
— Садитесь здесь. Нам сейчас принесут кофе.
Но де Бац не спешил садиться. Некоторое время он молча разглядывал комнату — маленькую, но очаровательную, украшенную деревянной резьбой нежно-зеленого цвета с легкой позолотой, с тяжелыми бархатными портьерами цвета слоновой кости и затянутой шелком мебелью.
— Вы хорошо устроились, — наконец сурово заметил он. — И кто же за это платит?
От намеренного оскорбления глубокие черные глаза вспыхнули, но Лаура не дрогнула.
— Я плачу за все сама. Вы ведь в моем доме, не так ли?
— Вы разбогатели?
— Это слишком громкое слово. Скажем так — я вернула себе некоторое имущество. Но если вы все же сядете в это кресло у огня и перестанете ходить по комнате и разглядывать каждую вещь, как оценщик перед аукционом, то я смогу объяснить вам то, чего вы, возможно, не понимаете.
Жан решился наконец взглянуть на молодую женщину. Лаура не опустила глаз, и его удивила суровость ее взгляда, учитывая ту легкость, с которой она произносила слова. Барон медленно подошел к креслу и сел. В это мгновение вошла Бина с подносом, на котором стояли чашки и кофейник. Она поставила все на небольшой столик между бароном и Лаурой.
Де Бац с интересом разглядывал служанку.
— Если я не ошибаюсь, эта юная особа была вашей… Я хотел сказать, была горничной госпожи де Понталек?
— Вы не ошибаетесь. Это и в самом деле Бина. Она на этот раз, надеюсь, окончательно, приняла мою сторону. Спасибо, Бина, я разолью сама, — сказала Лаура, вставая.
В воздухе распространился божественный аромат отличного кофе. Первую чашку барон выпил с видимым удовольствием.
— Так объясните же мне все, наконец! — вздохнул он. — Я действительно уже ничего не понимаю.
— О, моя история совсем проста. Скажем так, мне очень повезло. Но сначала расскажите мне, как поживает Питу. Надеюсь, он смог вернуться в Париж и без проблем добрался до вас.
На этот раз барон не смог удержаться от улыбки. Ему было трудно понять, раздражает его эта женщина или очаровывает.
— Хорошо, что вы начали с него. Другая бы на вашем месте поинтересовалась судьбой голубого бриллианта.
— Бриллиант — всего лишь камень, а у Питу золотое сердце. Это не имеет цены.
— Могу вас успокоить, все прошло хорошо. Питу вернулся на свою службу, но он практически не может выходить из дома. И потом, он очень несчастен…
— Надеюсь, не из-за меня?
— А из-за кого же еще? Мне стоило, немалого труда удержать его от возвращения в Бретань. Он был убежден, что вам там грозит постоянная опасность.
Лаура некоторое время молча смотрела в огонь, а когда заговорила, голос ее звучал как-то странно. Слишком ровно и спокойно.
— Пока будет жив Жосс де Понталек, мне всегда будет угрожать опасность. Но, в конце концов, это всего лишь правила игры. Я ненавижу его с той же силой, с какой когда-то любила. Либо он, либо я, нам двоим нет места на этой земле.
— Из-за того, что он женился на вашей матери?
— Нет. Из-за того, что он ее убил. А теперь выслушайте меня.
Когда Лаура расставалась с Питу в Канкале и уверяла его, что остается лишь затем, чтобы вырвать Жуана из ада, в котором тот живет после страшного ранения и краха своих надежд, она говорила совершенно искренне. Но как только корабль, увозивший ее друга на остров Джерси, скрылся из вида, молодая женщина поняла, что ее остановило и другое. Всем своим существом она противилась браку матери и Жосса де Понталека. Лаура никогда не была близка с матерью и теперь не сердилась на нее, а боялась за ее жизнь. Она помнила, каким очаровательным может быть маркиз де Понталек, когда это ему выгодно, и знала, что он никогда ничего не делает просто так. А на этот раз его цель была очевидна. Он вознамерился завладеть имуществом Лодренов, которое осталось в целости и сохранности, потому что новая маркиза де Понталек за последние годы ни разу не покидала Францию. Поместья, торговый дом — все было в ее руках. Лаура понимала, что для Жосса оказалось совсем нетрудно соблазнить женщину, ничего не видевшую в жизни, кроме тяжелой работы, которую она взвалила на свои плечи, чтобы забыть о печали, овладевшей ею после смерти любимого мужа, а потом и гибели сына.
На следующий день после отъезда Питу Лаура обратилась к Жуану:
— Я должна вернуться в Сен-Мало. Вы поедете со мной?
— Я пойду туда, куда пойдете вы. Впрочем, я не сомневался, что вы мне это предложите.
И они уехали на повозке торговца устрицами, того самого, что привез Лауру и Питу в Канкаль. В Сен-Мало Лаура сразу зарегистрировала свой американский паспорт. Предлогом для пребывания во Франции мисс Адамс, дочери свободных Соединенных Штатов Америки, стал поиск бретонских корней, о которых ей рассказывали еще в Бостоне, когда она была ребенком. А поскольку ее сопровождал герой битвы при Вальми, местные власти ни в чем не заподозрили молодую американку.
Лаура и Жуан поселились в таверне «Веселая треска», расположенной поблизости от дома де Лодренов. Лаура не боялась, что ее кто-нибудь узнает: детство она провела в Ля-Лодренэ и в Комере, а потом ее увезли в Париж, где она вышла замуж за Жосса де Понталека.
— Окна комнаты Лауры выходили на улицу, так что она могла постоянно наблюдать за дверью родительского дома. Первые два дня из особняка практически никто не выходил, но потом Жоэль Жуан, у которого не было причин прятаться, сумел перехватить Бину и привести девушку к ее бывшей хозяйке. Это не составило для него никакого труда. Юная бретонка уже давно была влюблена в него. Около года она ничего не знала о его судьбе, а когда увидела на улице, пусть и без одной руки, то радости ее не было границ. Да, Бина отлично знала о тех чувствах, что Жуан питал к ее хозяйке, но девушка всегда была непритязательной и довольствовалась малым. Ей хватало и того, что она живет рядом с ним, надеясь, что когда-нибудь он заметит, насколько она очаровательна. Бина думала, что Жоэль погиб, поэтому, когда он предстал, живехонький, перед ней, она готова была последовать за ним на край света. Пусть ей предстояло всего лишь дойти до таверны и поговорить с мисс Адамс, это все равно было для нее счастьем.
Рассказ Бины встревожил Лауру. Оказалось, что накануне, когда Мария возвращалась одна из Ля-Лодренэ, ее легкую коляску остановили какие-то бандиты. Не слишком церемонясь, они выволокли женщину из экипажа и посоветовали ей побыстрее убраться из города, если она не хочет посмотреть, как два ее корабля, пришвартованные в гавани, все склады и городской дом погибнут в огне.
— Госпожа Мария не из пугливых; да вы и сами это знаете, мадемуазель Анна-Лаура. — Бина никак не могла привыкнуть называть молодую женщину иначе. — Но когда вернулся господин маркиз, он устроил настоящую истерику. Кричал, что опасность слишком велика, и убеждал госпожу на время отойти от дел, поручив все добрейшему господину Беде. Вы его знаете — он являлся правой рукой госпожи после смерти вашего батюшки.
— И моя мать согласилась? — удивилась Лаура, которой эта история с нападением кое-что напомнила. — Это на нее совсем не похоже.
— Я думаю, госпожа и в самом деле перепугалась. И потом, господин маркиз твердо стоял на своем. Он говорил, что либо отвезет госпожу на остров Джерси, либо бросит ее здесь одну и уедет к брату короля графу Прованскому, который сейчас в Германии, чтобы послужить доброму делу. Господин маркиз заверил госпожу, что если она согласится, то он будет часто приезжать к ней на остров Джерси. Он еще добавил, что тогда ему не придется беспокоиться о той, кто для него дороже всех сокровищ мира…
— Скажи-ка мне, Бина, — вмешался Жуан, — откуда ты так много знаешь? Полагаю, что ты не забыла свою привычку подслушивать под дверью и подсматривать в замочные скважины!
— Когда любишь людей, они тебе интересны, — запротестовала обиженная девушка.
— Сейчас эта привычка нам на руку, — твердо сказала Лаура. — Продолжай, Бина.
— Ну… Больше-то мне особо рассказывать нечего. Прошлой ночью они оба покинули дом и ушли пешком, чтобы сесть на корабль, который господин маркиз приказал для них приготовить. Только вот не знаю где.
— То есть как не знаешь?! — рявкнул Жуан.
— А ты решил, что они взяли и все мне выложили! — воскликнула Бина. — Скажи спасибо, что я знаю хотя бы это!
Весть о бегстве матери поразила Лауру. Как она могла так поддаться влиянию Понталека, покорно соглашаясь на любые его решения? Как могла бросить все, что составляло смысл ее жизни? Неужели Мария не понимала, что, хотя остров Джерси совсем рядом, она все равно станет эмигранткой, чье имущество автоматически по закону подлежит конфискации? И еще более непонятной была игра, которую вел де Понталек. Он так жаждал богатства, но каким образом он намеревался прибрать его к рукам? Разумеется, работяга Эрве Беде, отлично знавший все, что происходило в торговом доме де Лодренов, был воплощением честности и мог вполне успешно вести дела в ее отсутствие. Но что-то в этом плане ускользало от понимания Лауры… Возможно, Понталек — она даже не могла больше называть бывшего мужа по имени — как-то связан с новыми властями? Де Бац давно рассказал ей о том, что граф Прованский поддерживает тайные связи с некоторыми депутатами Конвента. Недаром Мария-Антуанетта называла его Каином! Агенты этого пронырливого лиса, готового на все, даже на преступление, только бы завладеть короной, наверняка не обделяют своим вниманием новую власть. А уж в том, что Понталек способен на любое преступление, она не сомневалась…
— Что будем делать? — спросил Жоэль, когда Бина вернулась в дом. — Поплывем на Джерси?
— Да, конечно. Я должна увидеться с матерью, но, полагаю, это потребует некоторой подготовки.
— Тогда, возможно, нам следует вернуться в Канкаль? Оттуда нам легче будет добраться до Джерси, чем отсюда.
— Вне всякого сомнения. Отправимся завтра с утра.
— А почему не прямо сейчас?
— Я хочу попытаться поговорить с господином Беде. Когда я была ребенком, он очень по-доброму ко мне относился. Кстати, именно он занимался выплатой моего приданого. И я надеюсь, что он поможет мне разобраться в ситуации.
— А если он вас узнает?
— Он умеет хранить секреты лучше, чем Бина. Я ему полностью доверяю.
Но где-то в небесных скрижалях было записано, что Лауре не суждено увидеться с господином Беде и уехать в Канкаль. В ту самую минуту, когда она выходила из таверны, чтобы отправиться в порт, на улице показался странный кортеж. Любопытные толпились вокруг двух рыбаков, которые несли чье-то завернутое в одеяло тело на наспех сколоченных носилках. Толпа остановилась у дома Лодренов, и один из муниципалов, сопровождавших кортеж, постучал в дверь. Неясное предчувствие заставило Лауру кинуться в толпу. Жуан последовал за ней.
— Что происходит? — властно спросил он. — Это госпожа… то есть, я хотел сказать, гражданка Лодрен. Рыбак из Ротенеф нашел ее на скалах. Он подумал, что ее принесло приливом.
— Она мертва? — безжизненным голосом спросила Лаура.
— Нет… Но лучше бы ей было умереть! И как она оказалась там, мокрая, в разорванной одежде?
— Лодренша хотела бежать, но ей это не удалось! — раздался злорадный голос из толпы.
— Бежать? Да это на нее совсем не похоже! Это не женщина, кремень, настоящая бретонка! Ее надо было убить, чтобы она забыла о своей торговле, кораблях и о своих людях!
— Кстати, а где ее новый муж?
Именно этот вопрос задавала себе Лаура и боялась, что слишком хорошо знает ответ. Внезапно она приняла решение. Дверь особняка наконец отворилась, и на пороге показались испуганная Бина и еще несколько слуг. Лаура бросилась следом за носилками, прежде чем Жуан успел ее удержать.
— Я иду туда! — бросила она, не оборачиваясь. — Впусти меня, Бина!
Перепуганная девушка стояла с открытым ртом, но тут вмешалась ее мать, которая много лет прислуживала Марии де Лодрен.
— А вы кто такая? Откуда вы знаете мою дочь?
Матюрина была крепким орешком и переняла манеры своей хозяйки. Случалось и так, что верная горничная говорила куда более резко, а ее манеры были еще более властными, чем у ее госпожи.
— Перестань, Матюрина, — сухо оборвала ее Лаура. — Не говори, что ты меня не узнала! Бина и та меня узнала, а ты куда умнее своей дочери. И ради всего святого, не кричи!
В этот момент луч бледного весеннего солнца проник на узкую улицу и озарил лицо молодой женщины. Матюрина охнула, отступила назад и перекрестилась.
— Господь всемогущий! Это невозможно! Мадемуазель…
— Никаких имен! — прошептал Жоэль Жуан. — Идем в дом, там и поговорим.
Он властно отогнал всех любопытных, которые собирались пробраться следом за носилками в дом. Процессия направилась к величественной лестнице из резного дерева, которую венчала носовая фигура с корабля «Фортуна», очищенная от морской соли и блестевшая от воска. Отец Анны-Лауры установил ее здесь как символ счастливой судьбы и богатства.
Бина шла впереди и открывала двери людям, которые несли госпожу де Лодрен. За ними шли Лаура, Матюрина и старые слуги, которые посматривали на молодую госпожу с радостью и опаской, стараясь держаться от нее на некотором расстоянии, словно она была неземным существом, вернувшимся с того света. Все молчали. Были слышны только звуки шагов по паркету и стоны Марии, которую несли в ее спальню.
Устройство комнаты было суровым, величественным, но совершенно не женственным — Мария де Лодрен, став «судовладельцем», довольствовалась тем, что просто заняла спальню мужа. Стараясь не глядеть по сторонам, Лаура щедро отблагодарила мужчин, которые принесли ее мать. Одним из них и был тот рыбак, что нашел Марию на берегу. Мужчины покраснели от удовольствия, когда она дала им немного золота и горячо поблагодарила их, отлично зная, что эти люди спасли ее мать из старой морской солидарности, а не ради наживы.
Потом Лаура вернулась к постели матери. Матюрина и Бина, уложив хозяйку, большими ножницами разрезали на ней порванную и мокрую одежду. У Марии де Лодрен, должно быть, было множество переломов, потому что, несмотря на обморок, она все время стонала и дышала с трудом.
Внешне новая госпожа де Понталек ничем не была похожа на свою дочь. Брюнетка, маленького роста, хрупкого сложения, она при этом обладала врожденной гордостью и сильной волей, что позволяло ей справляться с самыми упрямыми капитанами. Все знали, что Мария де Лодрен умна и справедлива, но если она принимала решение, заставить ее изменить его не представлялось возможным. Несмотря на то, что лицо Марии приобрело суровое выражение из-за привычки распоряжаться, оно сохранило следы красоты, которая расцветает под испанским солнцем, а не среди бретонских туманов. Именно от нее Лаура унаследовала большие черные глаза, такие глубокие и выразительные.
— Что же могло произойти? — все причитала Матюрина, смывая засохшую кровь с многочисленных ран. — А этот прекрасный господин, его где носит?
Вспомнив, кто помогает ей, она подняла на Лауру печальный взгляд.
— Прошу прощения, мадемуазель Анна-Лаура, мне, наверное, не следовало этого говорить…
— Почему? Из-за того лишь, что этот человек был моим мужем, прежде чем стать мужем моей матери? Вы не сможете сказать о нем и сотой доли того плохого, что могла бы сказать я. Я от всей души надеюсь, что он утонул. По всей вероятности, произошло кораблекрушение…
— Море волновалось этой ночью, но не слишком сильно, — раздался голос доктора, которого привел слуга. — И Тюдаль, рыбак, который нашел мадам де Понталек, не видел ни каких следов кораблекрушения. А это по меньшей мере странно, не так ли? Ну что ж, посмотрим, что мы имеем…
Лаура хорошо знала доктора Пельрэна, который лечил членов семьи Лодрен еще до ее появления на свет. Это был старый корабельный врач, он много плавал, много видел и многое запомнил. Из своих путешествий Пельрэн привез обширные познания, которые сослужили ему хорошую службу, когда в тридцать лет он был списан с корабля из-за ранения колена, сделавшего его хромым.
Доктор снял плащ и начал осматривать пациентку, бол не обращая ни на кого внимания. Его короткие, но очень . пальцы пробегали по телу пострадавшей. Чем дольше длился осмотр, тем мрачнее становилось его лицо.
— У нее множественные переломы, но хуже всего то, что вдавлена грудная клетка. Из-за этого она так тяжело и шумно дышит. Может быть, к лучшему, что она без сознания. Я могу только накачать ее опиумом и поставить на место сломанные кости ног. Больше я ничем не в силах ей помочь.
— Вы хотите сказать, что моя мать умрет?
При этих словах доктор Пельрэн поднял голову и в замешательстве посмотрел на юное лицо по другую сторону кровати.
— Малышка Анна-Лаура! — наконец воскликнул он. — Так вы не погибли?!
— Как видите, нет.
— Но ведь именно за вашего мужа госпожа де Лодрен вышла замуж несколько недель назад. Говорили, что вас казнили перед тюрьмой Форс вместе с несчастной принцессой Ламбаль.
— И все-таки я жива… Но я сделала все, чтобы меня сочли мертвой. Особенно это относилось к господину де Понталеку. Он приложил столько усилий к тому, чтобы остаться вдовцом, что я решила доставить ему это удовольствие, — горько пошутила молодая женщина. — Разумеется, я и подумать не могла о том, что он воспользуется случаем и женится на моей матери!
— Он в самом деле пытался вас убить?
— И не однажды.
Доктор Пельрэн пожал плечами.
— Это меня не удивляет. Понталек — дурной человек, во всяком случае, я его всегда таковым считал. Но… в нем столько обаяния, что, несмотря на все мои попытки отговорить вашу мать от этого брака, она осталась глуха к моим словам. Вы же знаете, какой она бывала, если что-то вобьет себе в голову! Кстати, а где же ее супруг?
— Мне известно лишь то, что они вместе с моей матерью отплыли ночью на Джерси, — ответила Лаура. — Возможно, он утонул.
— Вы в это верите? Лаура тяжело вздохнула.
— Хотелось бы верить всей душой, но…
— Я тоже в этом сомневаюсь. Нет сведений ни об одном кораблекрушении в районе между Сен-Мало и Канкалем.
— Тогда скажите мне, как она могла очутиться на берегу в таком состоянии?
Доктор задумчиво покачал головой и снова принялся за работу; Лаура отошла от кровати, чтобы не мешать ему.
Почти целый час ни звука не раздавалось из-за тяжелых пурпурных бархатных занавесок. Иногда Мария тихо стонала, но глаза ее оставались закрытыми, а дыхание становилось все слабее. Когда все было закончено и пациентка перевязана, Пельрэн подошел к Лауре.
— Вы приехали сюда, чтобы официально известить всех о вашем воскрешении?
— Пока еще не знаю. До этого момента я жила под вымышленным именем и пользовалась придуманной биографией.
— Тогда вот вам мой совет — сохраните их. И заставьте ваших слуг молчать.
— За кого вы нас принимаете, доктор? — возмутилась Матюрина.
— Я говорил не о вас. — Пельрэн добродушно похлопал ее по плечу. — Но мадемуазель Анне-Лауре угрожает серьезная опасность… Как вас теперь зовут?
— Я Лаура Адамс, из Бостона, штат Массачусетс.
— Американка? Неплохая идея. Вот и оставайтесь ею до тех пор, пока мы не будем уверены в смерти Понталека.
— Пожалуй, я так и сделаю. Но я останусь здесь до конца, — добавила она, глядя на мать.
— Тогда — двери на замок, моя дорогая девочка! Я не думаю, что это затянется. Утром я снова вас навещу.
— Анна-Лаура…
Голос звучал тихо, но ему удалось прорваться сквозь тревожный сон, в который погрузилась Лаура после полуночи. Она выпрямилась в своем кресле, стоящем у кровати матери, и увидела, что Мария смотрит на нее, чуть повернув голову на подушке. Лаура мгновенно вскочила и опустилась на колени у постели. .
— Матушка! — прошептала она, не чувствуя, что слезы текут у нее по щекам. — Вы меня узнали?
— Мать… всегда узнает… своего ребенка. Даже… такая мать… как я. Мне… хочется… пить…
На столике у кровати в медном чайничке осталось немного липового чая. Лаура добавила в него ложку меда и, подсунув руку под подушку, приподняла больную. Мать показалась ей совсем легкой.
Мария сделала несколько глотков, потом откинулась назад.
— Вы чувствуете себя лучше?
— Нет… Каждый глоток воздуха… дается мне с трудом. У меня… мало времени, дитя мое. Я… слышала ваш разговор… с доктором… но не могла говорить. Теперь я понимаю, что… вышла замуж… за преступника.
— Но где он теперь? Вы потерпели крушение?
— Я… я так не думаю. На корабле мне стало плохо… он дал мне что-то выпить… Очнулась я уже в воде. К счастью, я умею плавать. Мне под руку попалась какая-то доска… за нее я и ухватилась. Было темно… Я ничего не видела… Море разбушевалось, волны становились все выше… Одна из них… и швырнула меня… на камни. О, какая боль! Мне стало… нестерпимо больно… И больше… я ничего… не помню…
— Рыбак нашел вас в Ротенефе. Он вас узнал. Он позвал на помощь, и вас на носилках принесли сюда. Но не было никаких следов кораблекрушения. И никто не знает, где теперь Понталек.
— Он… должен быть… на Джерси. Это монстр, Анна-Лаура! И я… отдала… вас… ему…
— Я найду его, матушка! Я отомщу за нас обеих!
— Не думайте о мести, дитя мое. Подумайте лучше о своей жизни! Выслушайте меня… О боже, дай мне еще немного сил!.. Так вот перед этим… странным браком… я приняла меры предосторожности. Я… кое-что продала… и приобрела золото. Я спрятала все в Комере. Навестите Конана ле Кальве, он отдаст вам все, что я сумела сберечь… на черный день. Я чувствовала, что этот день наступит… Берите все и уезжайте! Не ищите его… Он… всегда окажется сильнее.
— Нет! Ни за что! Клянусь вам, он заплатит за все!
Лаура почти кричала, и ее громкий голос привлек Бину и Матюрину, которых она отправила немного отдохнуть. Вбежав в комнату, они увидели молодую женщину на коленях у кровати матери, которая сжимала ее пальцы в немой мольбе. Служанки остановились на пороге.
— Нет, — еле слышно выдохнула Мария де Лодрен, — пусть его накажет бог. Я скоро умру… и я… не требую… мести…
Лаура увидела в темных глазах матери, так похожих на ее собственные, отчаянную просьбу, и у нее сжалось сердце.
— Боже мой, матушка, неужели вы все еще его любите? После всего, что он с вами сделал?
— Простите, дитя мое… Но… это правда. Мне кажется… что я все еще… люблю его…
— Это были ее последние слова, — со вздохом закончила Лаура. — Рассказ потребовал от моей матери неимоверного напряжения сил. Она задыхалась; незадолго перед приходом доктора Пельрэна у нее горлом хлынула кровь. Конец наступил очень быстро. И я поняла, что мне жаль ее, что моя печаль больше, чем я могла предположить.
Молодая женщина словно заново переживала последние минуты рядом с умирающей матерью, которую она так мало знала.
Де Бац помолчал немного, отдавая дань уважения ее горю, потом негромко спросил:
— И вы сразу же уехали?
— Нет. Пока она оставалась в доме, я не могла уехать: нужно было позаботиться о похоронах. Признаться, я была в растерянности: в Сен-Мало не осталось ни церкви, ни священника, достойного своего сана… И тогда Матюрина передала мне последнюю волю моей матери. Ее завещание меня удивило, но оно было в духе Марии де Лодрен. Так как она не смогла похоронить своего сына Себастьяна, погибшего в Индийском океане, мать завещала, чтобы ее тело опустили в море без всяких церемоний, как тело простого матроса… Жуан отправился в порт вместе с господином Беде, и все было мгновенно улажено. Глубокой ночью рыбацкая лодка вывезла тело моей матери в море. На борту был и священник, переодетый матросом… А на следующее утро я поехала в Комер.
— И вскоре вернулись в Париж. Но ответьте мне, почему вы не приехали прямо к нам? Если бы я вас не встретил сегодня вечером у Тальма, как долго мы бы ничего не знали о вашем возвращении?
— Клянусь, я навестила бы вас очень скоро! Я собиралась в Шаронну на днях. Во-первых, чтобы обнять Мари, а во-вторых, чтобы доверить вам свое небольшое состояние…
Барон рассмеялся.
— Никогда еще женщины не осаждали меня просьбами взять у них деньги! Сначала это предложила мне леди Аткинс, у которой мы должны были встретиться с вами в Лондоне. Она появилась у нас с грудой английского золота, горя желанием спасти королеву. А сегодня вы…
— Прошу вас, помогите мне! — взмолилась Лаура. — Я доверяю только вам.
Де Бац встал и нагнулся к ней, опершись руками о подлокотники кресла, в котором она сидела.
— Тогда зачем все эти уловки? — негромко спросил он своим бархатным, ласкающим голосом. — Почему вы не приехали прямо ко мне?
Он стоял так близко, что Лаура ощутила исходящий от него запах лаванды, кожи и светлого табака. Но она не могла признаться Жану, что ей все труднее становилось находиться в его доме, быть свидетельницей его любви к Мари. Когда она увидела барона у Тальма, ее сердце пропустило удар, а потом запело от радости. Но Жан все повторял свой вопрос, и Лаура смущенно засмеялась, почувствовав себя абсолютной дурочкой.
— Я же вернулась не одна. Я привезла с собой Жуана и Бину. Не могла же я так вас стеснить…
— Это неудачный предлог. Мой дом достаточно велик.
— Ну, хорошо. Все дело в том, что я теперь веду другую войну. Я поклялась покончить с Понталеком и не имею права впутывать вас в это.
— Предлог еще хуже! Неужели вы забыли, что однажды я его уже чуть не убил на дуэли? И что он, будучи агентом графа Прованского, принадлежит к числу моих личных врагов? И могли ли вы не вспомнить о нашем уговоре?
Это было уже слишком. Лаура резким жестом оттолкнула от себя барона и поднялась.
— Я ничего не забыла! Но поскольку теперь у меня появилась новая цель, я забираю у вас право распоряжаться моей жизнью, которое когда-то дала вам. Именно поэтому я решила жить отдельно. Само небо предоставило мне возможность расквитаться с моим врагом. Господин Беде, которому известны все мои секреты, дал мне письмо к своему другу, нотариусу в Париже. Именно он нашел для меня этот дом и познакомил с Жюли Каро. Мы понравились друг другу, а это очень важно для осуществления моего плана.
На мгновение опешив от неожиданной атаки Лауры, де Бац отошел в сторону и прислонился к консоли, сложив руки на груди. Он рассматривал молодую женщину, такую красивую, с великолепными пепельными волосами, свободно распущенными по плечам. Жану вдруг пришло в голову, что Понталека можно понять. Маркиз пытался избавиться от застенчивой, незаметной, серенькой жены, в которой он видел лишь досадное препятствие на пути к богатству. От такой женщины, какой маркиза стала сейчас, Жосс де Понталек потерял бы голову. Когда Анна-Лаура де Понталек получила другое имя и превратилась в свободную американку, это невероятным образом изменило ее. Она расцвела. Элегантная, уверенная в себе, Лаура вполне владела своими чувствами и твердо знала, чего хочет.
Услышав, что Лаура требует вернуть ей право распоряжаться собственной жизнью, де Бац улыбнулся своей странной улыбкой, обнажавшей крепкие белые зубы, но оставлявшей холодными глаза. Он так пристально смотрел на молодую женщину, что она потупилась.
— Я и не собирался посылать вас на смерть, — негромко сказал барон. — Я лишь хотел помочь вам преодолеть то состояние, в котором вы пребывали. Итак, наш договор утратил свою силу… Но не думаете ли вы, что мы все же могли бы работать вместе?
Ответ последовал немедленно:
— Я именно об этом и прошу! Я сняла этот дом лишь для того, чтобы у вас в Париже было лишнее убежище. Ведь ваш дом на улице Менар опечатан, а вы этот квартал… так любите.
Де Бац иронически изогнул бровь, взял Лауру за руку и поцеловал ее ладонь.
— Стало быть, вы сняли этот дом, чтобы принимать меня? В самом деле? Но ведь не меня одного, не правда ли? Я полагаю, что вы оставите немного места для… Эллевью, например?
Выражение нежности на лице Лауры сменилось гневом. Она покраснела и вырвала руку.
— За кого вы меня принимаете?!
— За соблазнительную молодую женщину, которой доставляет удовольствие успех у мужчин, что вполне естественно. Что же касается нашего тенора, то его все считают очаровательным. Вы непременно должны послушать его в спектакле «Алексис или Дезертир». Перед ним невозможно устоять. Во всяком случае, так утверждают дамы…
— Я его слышала и устояла!
— Но мне показалось, что вы были так благосклонны к нему там, у Тальма. И вы его пригласили…
— Во что вы вмешиваетесь? Неужели я лишена права иметь друзей? Я нахожу его талантливым певцом и интересным собеседником, но не более того.
Де Бац издал такой вздох, что наверняка погасил бы все свечи на хрустальной люстре, висевшей над их головами, если бы они были зажжены.
— Какое облегчение слышать это! И не меняйте своего мнения, прошу вас. Иначе вы рискуете ввязаться в ненужную и даже опасную авантюру.
— Опасную? — Лаура пожала плечами. — Откуда вы это взяли?
— Опасность исходит с улицы Луа. Там живет его любовница Клотильда Мафлеруа, танцовщица из оперы. Она очень красива, но невероятно ревнива и мстительна. Эта женщина сходит с ума по своему любовнику, она вполне способна отправить соперницу на эшафот.
— Мне кажется, вы преувеличиваете.
— Ни капельки! Если вы питаете слабость к этому молодому человеку, берегитесь Клотильды. И к тому же мне бы не хотелось, чтобы такая достойная женщина, как вы, играла роль прикрытия.
— Как я должна это понимать?
— Видите ли, моя дорогая, Эллевью влюблен в одну юную даму, которая немного на вас похожа и с которой я знаком. Это Эмилия де Сент-Амарант. Она жена Сартина, сына последнего генерал-лейтенанта полиции. До сентябрьских казней она и ее мать работали в шикарном игорном доме в Пале-Рояле, принадлежавшем некому господину Окану. Он преданный защитник дам де Сент-Амарант. После начала беспорядков они удалились в Сюси, в имение, также принадлежащее Окану. Мне рассказали, что Эллевью частенько туда наведывается. Правда, тайком, после спектакля. Так что одно из двух — либо он пытается, ухаживая за другой женщиной, перенести на нее гнев Клотильды, либо он надеется, соблазнив вас, забыть утонченную Эмилию. Во всяком случае, я вас предупредил!
— Боже, как приятно было слышать все то, что вы мне наговорили, — прошептала Лаура. — Вы любите разочаровывать женщин, не так ли? Там, где вы прошли, иллюзиям больше нет места…
Барон засмеялся, потом взял лицо молодой женщины в ладони и нежно поцеловал в губы.
— Вы мне слишком дороги, чтобы я позволял вам общаться с людьми, вас не достойными…
Не успела Лаура ответить, де Бац исчез, словно его и не было.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xiiГлава xiiiГлава xivГлава xv

Ваши комментарии
к роману Кровавая месса - Бенцони Жюльетта



Впечатляющий часть, правда тут все об истории Франции, и также как и в предыдущем романе не слова о любви...
Кровавая месса - Бенцони ЖюльеттаМилена
9.05.2014, 17.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100