Читать онлайн Кровавая месса, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кровавая месса

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава XV
РОКОВОЙ ВЫСТРЕЛ

Из Консьержери, этой «прихожей смерти», отправлялись только на эшафот, и Лаура об этом знала. Но не страх владел ее душой, когда она вошла под низкие своды тюрьмы. Ею владели гнев, отвращение и обида на судьбу, которая позволила ее злому гению снова нанести ей удар — в тот момент, когда она была наиболее уязвимой. Ведь только что погибли Мари, Дево, Руссель и другие добрые друзья Лауры. Так почему потерявший всякий стыд и совесть Понталек оказался там же, рядом с подручным Робеспьера? После стольких неудачных попыток ее супруг все же добился поставленной цели. Теперь она умрет, а он никак не будет в этом замешан…
Лаура не задавала себе вопроса, узнал ее муж или нет. Вполне возможно, что он просто решил отправить на эшафот эту мисс Адамс, слишком похожую на его жену Анну-Лауру де Лодрен. Маркизу достаточно было упомянуть о ее присутствии в замке Анс и о дружбе с де Бацем, и ему больше не о чем было волноваться. А Лауре оставалось только ждать смертного приговора.
Было уже около десяти часов вечера, и в Консьержери все стихло; заключенные разошлись по своим камерам. Лауру привели в канцелярию, где ей пришлось по буквам диктовать свое имя и фамилию писарю: его способностей явно не хватало на то, чтобы справиться с простой орфографией. Потом ее передали тюремщику, позвякивавшему ключами, чтобы тот отвел ей пристанище, вне всякого сомнения, временное…
— Их увозят каждый день, а Мест все равно не хватает, — бурчал тюремщик, ведя Лауру по коридору. — Я тебя подселю к двум другим мерзавкам. Одна здесь уже давно, а другую привезли только что.
— Я хочу пить, — сказала Лаура. — Вы можете дать мне воды?
— У них есть вода. Может, они и дадут тебе напиться. Уже слишком поздно, и до утра ты ничего не получишь.
— Я не голодна.
— Вот и хорошо. Ну, а завтра тебе принесут все, что угодно, только плати. А если у тебя нет денег…
Лаура только развела руками, и тюремщик, оглядев ее простое белое батистовое платье, сразу все понял.
— Жаль. Значит, те дни, что тебе осталось провести на этом свете, окажутся не слишком приятными. Будешь есть что придется, и кровать тебе не положена. За кровать надо платить пятнадцать франков в месяц, и деньги вперед… А если даже проведешь тут всего одну ночь, остаток тебе никто не вернет! — Он громко засмеялся, заставив Лауру вздрогнуть.
Следуя за ним, молодая женщина прошла по длинному центральному коридору с высоким сводчатым потолком. Этот коридор делил тюрьму на женское и мужское отделения. В центре тюрьмы располагался двор, напоминавший темный и сырой колодец, и теперь с трудом верилось, что когда-то на его месте был цветущий сад.
Стуча сабо, тюремщик прошел в боковой, более узкий коридор и наконец открыл дверь в маленькую камеру. Две женщины, сидевшие друг против друга на брезентовых складных кроватях, обернулись на звук открывшейся двери. Между ними стоял табурет, на нем в простом подсвечнике горела свеча; в углу валялась куча соломы.
— Привет честной компании! — весело приветствовал их тюремщик. — Я вам привел подружку, но не стоит из-за нее суетиться. Солома ей вполне подойдет!
Женщины одновременно встали, не обращая никакого внимания на тюремщика, и тот вышел, что-то ворча себе под нос. Лаура сразу узнала молодую женщину: она видела ее выбегавшей из мастерской Давида в Лувре. Но первой заговорила женщина постарше:
— Трудно сказать в этих обстоятельствах «добро пожаловать», сударыня, но мы с госпожой Шальгрен постараемся сделать все возможное, чтобы ваше пребывание здесь было сносным. Я графиня Евлалия де Сент-Альферин.
— Меня зовут Лаура Адамс. Я американка, — ответила молодая женщина, впервые застеснявшись своего вымышленного имени.
Лаура огляделась по сторонам и тяжело вздохнула. Она вспомнила, как ее привели в тюрьму Форс после событий 10 августа. В те времена она была маркизой де Понталек. Тогда ее подругами по несчастью стали госпожа де Турзель, гувернантка королевских детей, ее дочь Полина и несчастная принцесса Ламбаль.
— Меня обвиняют в том, что я английская шпионка и друг барона де Баца, — добавила Лаура.
Та, что совсем недавно носила имя Лали Брике, протянула ей обе руки:
— Большинство обвинений, которые здесь предъявляются, просто смехотворны. Если вы американка, вы никак не можете быть английской шпионкой… А если вы и в самом деле друг барона, то я стану вашим другом. А пока мы устроим вас на ночь.
— Благодарю вас за теплый прием, но мне не хотелось бы причинять вам неудобства. Вот только… нет ли у вас воды? Я очень хочу пить!
— У нас есть морс из смородины, — сказала Эмилия Шальгрен.
Она достала из-за кровати бутылку и стакан, протерла его и налила Лауре морс. Напиток был холодным, чуть кисловатым, просто восхитительным! Отдавая стакан, Лаура заметила, что госпожа Шальгрен не сводит с нее глаз.
— Мне кажется, что мы уже знакомы, — призналась она. — Я вас где-то видела, но никак не могу вспомнить, где именно…
— В Лувре, — подсказала Лаура. — Я входила в мастерскую Луи Давида, а вы оттуда… выходили.
— Вы дружны с этим негодяем? — В прекрасных черных глазах Эмилии Шальгрен вспыхнуло недоверие.
— Нет. Я приходила к нему, чтобы попросить заступиться за одного человека, которого только что арестовали.
— И он ничего не сделал, разумеется! — гневно воскликнула Эмилия. — Я здесь исключительно по вине Давида, и мой несчастный брат Карл Берне напрасно тратит время, пытаясь добиться моего освобождения. Если вы хоть в чем-то отказали Давиду, вам не спастись…
— Вы хотите сказать, что Давид…
— Да. Это он отдал приказ о моем аресте. Арестовали не только меня, но и мою подругу Розали Фийель и всех тех, кто жил вместе с нами в замке Мюэтт. После той сцены, которую вы видели, Давид не переставал преследовать меня. Он приходил снова и снова, пока я не приказала вышвырнуть его вон. Этот негодяй говорит, что любит меня, но его любовь — худшая кара, которая может постичь женщину!
Тем временем графиня Евлалия сняла матрас со своей брезентовой кровати и положила его там, где плитки пола были немного чище.
— Я думаю, пора ложиться спать, — сказала она.
— Завтра у нас будет достаточно времени для бесед, а мисс Адамс выглядит очень усталой…
Лаура смутилась и запротестовала против того, чтобы графиня разоряла из-за нее свою постель. Но Евлалия не стала ее слушать:
— На брезенте очень удобно, а кроме того, у меня остается одеяло. У госпожи Шальгрен их два, и я не сомневаюсь, что она вам даст одно.
— Разумеется. Мне повезло хотя бы в том, что благодаря брату я ни в чем не нуждаюсь.
Женщины легли, но Лаура никак не могла уснуть. Страшная сцена, свидетельницей которой она стала, не выходила у нее из головы. Она снова видела Мари на эшафоте, перед ней проходили лица друзей… А когда перед ее внутренним взором представал Жан де Бац с посеревшим, мертвым лицом, Лаура не выдержала и заплакала — впервые за этот страшный день. Она зарылась лицом в подушку, чтобы никого не потревожить, но у графини был очень тонкий слух. Она снова зажгла свечу, подошла к Лауре и села рядом с ней на пол.
— Что вас так мучает, моя дорогая? — шепотом спросила графиня Евлалия, чтобы не разбудить госпожу Шальгрен. — Если вы друг де Баца, можете довериться мне. Я люблю Жана как родного сына. Он спас меня от отчаяния в минуту страшного несчастья, и теперь мне хотелось бы помочь вам… Если рассказать о том, что тебя мучает, это иногда облегчает боль.
И Лаура заговорила, несмотря на то, что Эмилия приподнялась на локте и слушала их. На этот раз она рассказала все, не скрывая своего настоящего имени, потому что обе эти женщины внушали ей безграничное доверие. Она рассказала, как барон спас ее во время массовых казней в сентябре 1792 года и как она жила в его доме. Рассказала о своей дружбе с Мари, о своем участии в делах барона после того, как она из Анны-Лауры де Понталек превратилась в Лауру Адамс, и, наконец, о драме, разыгравшейся на площади Низвергнутого Трона… Лаура умолчала только об одном — о своей любви к Жану де Бацу.
— И Давид позволил вас арестовать и не пошевелил даже пальцем, чтобы вас спасти? — с презрением переспросила Эмилия Шальгрен. — Вы говорили, что он так стремился стать вашим другом…
— Все мы в руках господа, — вздохнула графиня Евлалия. — Но вы обе так молоды, дети мои… А вот я мечтаю о смерти, пусть и такой неприглядной.
— Почему вы хотите умереть? — осторожно спросила Лаура. — Вам некого больше любить?
— Увы. У меня была единственная дочь, и ее я любила больше всего на свете.
Графиня де Сент-Альферин рассказала свою историю. Лаура уже знала ее от Мари и Жана, но слушала Евлалию с трепетным вниманием, потому что она знала, что испытывает мать, когда умирает ее дитя. Она тоже хотела умереть, когда господь забрал у нее Селину, и теперь Лауру с какой-то непонятной силой тянуло к графине Евлалии, с которой еще несколько часов назад она не была даже знакома.
Увлеченная их примером, Эмилия Шальгрен поведала им о том, как протекала ее жизнь. Счастливое детство рядом с отцом Жозефом Берне в их квартире в Лувре, увлекательные поездки по стране, когда отец задумал написать серию картин под общим названием «Порты Франции», и, наконец, свадьба о Шальгреном. Это была блестящая жизнь жены известного архитектора, но не слишком счастливая. Настоящее счастье мадам Шальгрен испытала, когда родилась ее единственная дочь Франсуаза. Слава богу, девочка была жива и жила в семье брата Эмилии Карла, но молодая женщина не знала, увидит ли она ее снова. Счастье навсегда покинуло Эмилию с тех пор, как ее начал преследовать Давид…
— Возможно, я наказана за то, что отказалась последовать за мужем в эмиграцию. Но новые идеи, свежий воздух свободы и братства, которые всюду воспевали, соблазнили меня. Я презирала мужа за то, что он захотел бежать от всего этого… Давид — это наказание, ниспосланное мне господом!
— Невозможно поверить, что кисть гения принадлежит человеку с такой черной, жестокой душой, — заметила Лаура.
— Его живопись великолепна, но холодна, — вздохнула Эмилия. — Я увидела отражение чувств только в портрете Марата, заколотого в ванне.
Женщины проговорили большую часть ночи, и на сердце у Лауры стало немного легче. Ей даже удалось поспать часа два-три, пока пробуждение тюрьмы, всегда похожее на взрыв, не вырвало ее из приятного забытья. Когда двери камер открывались, можно было подумать, что ты оказался на знаменитом рынке Чрево Парижа. Все эти обреченные на смерть люди излучали невероятную энергию, какую-то жадную веселость и неуемное желание насладиться напоследок всеми прелестями жизни. Те, у кого были деньги, тратили их, не жалея, и делились с теми, у кого не было ни гроша. Люди смеялись, пели, бросая вызов близкой смерти, высмеивая судей, палачей, тюремщиков — весь этот жестокий аппарат подавления, готовый их уничтожить. В Консьержери все пребывали во власти лихорадочного веселья и бесконечной суматохи.
Каждый день из других парижских тюрем прибывали новые осужденные. Их встречали с радостью, находя зачастую среди вновь прибывших старых друзей. Заключенные собирались во дворе, пытаясь поймать хотя бы лучик солнца, и Лаура удивилась, увидев, насколько тщательно женщины следят за собой. В ужасных условиях тесных камер они находили способ оставаться свежими, хорошо одетыми, элегантно причёсанными. Они служили друг другу горничными, и каждый день в камерах стирали. Мужчины выглядели не такими ухоженными, поскольку у них не было необходимых хозяйственных навыков…
Несмотря на мрачную обстановку, которую создавали темные коридоры, огромные холодные залы с высокими готическими сводами и камеры-мешки, где нельзя было даже встать в полный рост, будущие смертники сумели сохранить атмосферу, присущую веселому королевскому двору времен Марии-Антуанетты.
Но вся суета и шум прекращались, когда тюремщики объявляли имена тех, кто на следующее утро должен был предстать перед революционным трибуналом, а затем отправиться на эшафот. Приговоры были уже предопределены, и у заключенных не оставалось ни малейшей надежды. Поэтому, когда в коридоре появлялся вестник смерти со своим списком, в сопровождении трех или четырех тюремщиков и злобных сторожевых собак, в Консьержери воцарялась мертвая тишина. После чтения перечня фамилий люди давали волю своему отчаянию: часто мужа разлучали с женой, мать с ребенком, любовника с любовницей. Но это продолжалось недолго. Очень скоро праздник возобновлялся — чтобы утешить тех, кому предстояло умереть, и дать возможность тем, кому позволили прожить еще День, отпраздновать это…
В шесть часов утра тюремщики собирали во дворе тех, кто должен был идти в зал суда. Революционный трибунал заседал на втором этаже Дворца правосудия в огромном, хорошо освещенном зале без всяких украшений. С рассвета жители Парижа занимали там места.
Шаги тюремщиков и узников, хлопанье дверей и разбудили Лауру в ее первое утро в тюрьме. Графиня Евлалия и Эмилия объяснили ей суть происходящего, и все три женщины одновременно опустились на колени и начали молиться, отлично сознавая, что, вполне вероятно, именно их фамилии назовут вечером. Только потом они привели себя в порядок и вышли в Женский двор, чтобы проводить несчастных.
Вернувшись, Лаура с изумлением обнаружила, что ей принесли кровать и завтрак, такой же, что получили ее соседки, — молоко, хлеб и немного варенья.
— Пришел какой-то парень, — объяснил ей тюремщик, — инвалид, с железным крюком вместо руки. Он дал мне денег и пообещал принести еще…
Жуан! Жуану удалось ее отыскать, и, оставаясь на свободе, он продолжал заботиться о ней! Лаура вдруг почувствовала, хотя и сама не смогла бы объяснить почему, что все ее тревоги отступили. У нее появилась странная мысль: пока Жуан заботится о ней, ничего плохого с ней не случится. Кровать и хлеб с вареньем показались ей настоящим чудом.
На самом деле в этом не было ничего чудесного. Накануне Жуану пришлось отступить: бессмысленно было бежать за лошадью, на которой ускакали Эллевью и Лаура. Он пошел следом за ними пешком, решив, что возле тюрьмы они все равно встретятся. Но оказалось, что весь Париж устремился к Консьержери, и в этой огромной толпе невозможно было кого-нибудь найти. Людская волна вынесла его на площадь Низвергнутого Трона, но он стоял очень далеко от Лауры и не видел, как ее арестовали.
Когда люди разошлись, Жоэль вернулся на улицу Монблан в надежде найти ее там. Но дома была только Бина. Она очень волновалась. Жуан тоже потерял покой. Около часа ночи он отправился к Эллевью. Певец был пьян в стельку и проливал горькие слезы. Окатив его ледяной водой из ведра и отвесив несколько звонких оплеух, Жуан добился от него рассказа о том, что случилось с Лаурой. Эллевью слышал все, весь разговор Лауры с Фукье-Тенвилем и в том числе приказ отвести ее в Консьержери.
На несчастного певца тут же обрушилась ярость бретонца:
— Зачем ты только явился и потащил ее смотреть на эту резню?! — рычал Жуан и тряс Эллевью, словно грушу. Наконец он оттолкнул его так сильно, что бедный тенор упал на ковер, и, отведя душу, вернулся на улицу Монблан.
С рассветом Жуан отправился в тюрьму, чтобы передать для Лауры деньги: о порядках в Консьержери он был наслышан. С тех пор Жуан проводил всю светлую часть дня под стенами тюрьмы. Он возвращался домой, только прочитав списки тех, кто на следующее утро должен был предстать перед трибуналом, и убедившись в том, что фамилии Лауры там нет.
Первый день в заключении оказался не слишком тяжелым для молодой женщины благодаря заботе ее соседок по камере. С графиней де Сент-Альферин она чувствовала особую близость.
Доброта и мужество Евлалии, вера в бога, которую она сохранила, несмотря на все выпавшие ей испытания, делали ее надежной опорой в самые страшные часы. И потом, графиня так хорошо знала Жана! Пока ее ловкие пальцы вязали голубую пелерину для дочери Эмилии, она могла часами говорить о бароне, и это очень утешало Лауру. Когда Лаура рассказала ей о Мишель Тилорье и ее предполагаемой беременности, графиня с возмущением воскликнула:
— Бац на это не способен! Поверьте, он никогда не занимался коллекционированием женщин! До Мари Гранмезон у него были увлечения, это правда, но после того, как она вошла в его жизнь, Жан хранил ей верность. Готова поспорить на мое место в раю!
Однако вечером, когда наступал страшный час оглашения списков, не помогало даже спокойствие графини Евлалии. Вся тюрьма ждала, затаив дыхание, пока человек в черной шляпе не свернет свой свиток. В первый вечер он назвал семнадцать фамилий, и среди них была всего одна женщина, жена скромного башмачника Петремона. Ей суждено было умереть только потому, что ее мужа уже казнили. По той же причине взошли на эшафот Люсиль Демулен и Франсуаза Эбер. Вообще это был очень странный список. Он казался нереальным. Среди семнадцати фамилий были лишь двое дворян, один бывший мэр и несколько военных. Перед трибуналом должны были предстать продавец ковров, продавец прохладительных напитков, крестьянин, сельский полицейский и даже нищий!
— Какое же преступление могли совершить эти несчастные? — прошептала Лаура.
— А какое преступление совершила я? — воскликнула Эмилия Шальгрен. — А Евлалия? Да и вы сами? Но ведь мы все умрем!
На четвертый день человек в черном выкрикнул фамилию Лауры:
— Гражданка Адам, Лаура!
— Господи, — простонала графиня. — Это вы, мое бедное дитя. Никаких сомнений! Эти люди часто коверкают имена…
Молодая женщина побледнела, но нашла в себе силы подойти к вестнику смерти:
— Это не моя фамилия. Я Лаура Адамс…
— Ну я так и сказал, разве нет?
— Не совсем. И в чем же меня обвиняют?
— В шпионаже! Тебе еще повезло, ты предстанешь перед трибуналом. Таких, как ты, обычно убивают без суда.
— Что ж, раз я шпионка, передайте своему начальству, что я хочу увидеть гражданина Фукье-Тенвиля. И как можно скорее, потому что у меня осталось мало времени!
— И ты решила, что ему больше нечем заняться, как болтать с тобой о всяких пустяках?
— Это не пустяки, я должна ему сказать нечто важное. Если ему дороги честь и благополучие нации, общественный обвинитель меня примет и выслушает. Ведь не хочет же гражданин Фукье-Тенвиль, чтобы я устроила скандал в зале суда?
Человек в черном ничего не ответил, а лишь скептически пожал плечами. Лаура вернулась на свое место, но успела увидеть, что он что-то написал на клочке бумаги, передал его одному из стражников и жестом приказал отнести записку. Затем он продолжил читать зловещий список, а Лаура, почти спокойная, вернулась к своим соседкам по камере.
— Зачем вы подошли к нему? — укорила ее Евлалия де Сент-Альферин. — Если бы вас никто не видел, я могла бы занять ваше место…
— Благодарю, благодарю вас, графиня, от всего сердца! Но это было бы невозможно. Фукье-Тенвиль меня знает, и не сомневайтесь, он лично проследит за тем, чтобы я поднялась в повозку, отправляющуюся к гильотине. Но я попросила о свидании с ним…
— Вы хотите увидеть этого убийцу?
— Да. Я знаю, что умру, но я должна быть уверена в том, что Понталек меня не переживет и заплатит за все свои преступления. Вы должны понять меня — ведь вы с бароном так долго готовили смерть вашего врага…
— Я вас прекрасно понимаю и не могу осуждать. Я буду просить господа, чтобы он помог вам.
— Просите лучше о том, чтобы он отвернулся, — сказала Лаура с мрачной улыбкой. — То, что я намерена сделать, противоречит христианской морали: только господу принадлежит право карать.
— Я всегда думала, что ему в этом следует помочь, — заметила Евлалия и перекрестилась.
На улице было еще светло, но в тюрьме уже наступила ночь. Женщины собирались ложиться спать, когда в камеру вошел тюремщик с фонарем и сделал знак Лауре следовать за ним:
— Ты пойдешь со мной! Тебя кое-кто ждет.
Следом за ним она вышла из женского отделения, пересекла огромный зал, где когда-то проводили время рыцари Филиппа Красивого, и поднялась по узкой лестнице, ведущей на второй этаж к перемычке между двумя башнями-близнецами — башней Цезаря и Серебряной башней. Когда-то эти башни украшали вход во дворец; теперь там располагался кабинет общественного обвинителя.
Лауру ввели в большую круглую комнату, которая казалась меньше из-за наставленных повсюду ящиков с бумагами и столов со сложенными на них стопками досье. На столе Фукье-Тенвиля, освещенном масляной лампой, внушительной грудой возвышались папки. Общественный обвинитель сидел с пером в руке, приготовившись что-то записать, но приход Лауры отвлек его, и капля чернил упала на бювар. Чернила были красными, и Лаура вздрогнула.
Из-под густых черных бровей на нее посмотрели холодные светлые глаза.
— Ты хотела мне что-то рассказать? Берегись, если я не услышу ничего интересного!
— Мне нечего бояться. — Лаура равнодушно пожала плечами. — Завтра я предстану перед революционным трибуналом. Вы не можете убить меня дважды: у меня только одна голова.
Взгляд Фукье-Тенвиля стал еще более неприязненным.
— В смелости тебе не откажешь, но видишь ли, у меня много дел, и мое время стоит дорого. Так что поторопись! Что ты хочешь мне сказать? — Сначала позвольте мне задать вам один вопрос. Вы знаете человека, сообщившего вам, что я английская шпионка?
— Не очень хорошо. Он из провинции и в столице бывает нечасто. Это гражданин Понталек. Мне его рекомендовал мой друг Лекарпантье, который управляет Котантеном и частью Бретани. Но познакомил нас Луи Давид.
— «Гражданин» Понталек на самом деле является маркизом де Понталеком.
— Я догадался об этом по его внешнему виду и манере держаться. Но есть умные аристократы, преданные делу революции. Если это все…
— Нет, это не все. Куда важнее то, что маркиз де Понталек является шпионом графа Прованского, который именует себя регентом Франции.
Черные брови сошлись на переносице, образовав одну сплошную линию.
— Ты говоришь так потому, что он донес на тебя!
— Я говорю так потому, что хорошо его знаю. Я его жена.
— Что?!
Фукье-Тенвиль был явно удивлен, и Лаура испытала некоторое удовлетворение. Этого человека не так легко было удивить. Она смогла даже улыбнуться.
— Вы не ослышались. Мое настоящее имя Анна-Лаура де Лодрен маркиза де Понталек. Наша свадьба состоялась в Версале весной 1789 года.
— Это что еще за история? Понталек и в самом деле был женат на некой гражданке Лодрен, но эта женщина была старше его. Ей пришла в голову неплохая идея отправиться на тот свет и оставить мужу в наследство несколько отличных грузовых судов. Гражданин Понталек передал их в распоряжение Лекарпантье.
Фукье-Тенвиль был явно в курсе событий, но ничего не знал об их истинной подоплеке. И Лаура решила пролить свет на темные места в биографии мужа:
— Это была моя мать. Понталек женился на ней исключительно ради ее состояния, потому что они оба считали меня умершей. Мой муж и в самом деле приложил к этому немало усилий. Он несколько раз пытался меня убить, правда, чужими руками. Последнюю попытку — вернее предпоследнюю, потому что он только что подписал мне смертный приговор, — Понталек предпринял в сентябре 1792 года. Он донес на меня, а сам уехал к графу Прованскому в Германию.
— Как же тебе удалось спастись?
— Меня спас барон де Бац. Именно он снабдил меня фальшивыми документами на имя американской гражданки Лауры Адамс…
— И ты действительно была с ним в Вальми? Это твой муж не выдумал?
— Я жила в замке Анс у своей подруги Розали де Сегюр. Это была всего лишь остановка на пути в эмиграцию. Но есть один нюанс. Вы не спросили Понталека, что он сам делал в Вальми. Так вот, он представлял интересы графа Прованского при короле Пруссии и герцоге Брауншвейгском. Я видела там и Вестермана, который приезжал вести переговоры от имени Дюмурье…
— Предатели! А скажи-ка, тебе ничего не известно об одной сделке… Я имею в виду передачу драгоценностей короны, украденных незадолго до этого.
При других обстоятельствах хищный огонек, вспыхнувший в глазах общественного обвинителя, позабавил бы Лауру. Но теперь ее порадовало, что она может подтвердить свои слова, не боясь выдать кого-то: все участники этой истории уже умерли.
— Вы говорите об ордене Золотого руна Людовика XV и бриллиантах королевы? Мне известно, что их привез секретарь Дантона перед самым началом сражения, чтобы убедить герцога Брауншвейгского не идти на Париж.
— Очень интересно! Очень! Во всяком случае, мы будем знать, где их искать, когда наши бравые солдаты войдут в Брауншвейг, а этого уже совсем недолго ждать… Но ты говорила, что хотела уехать из страны. Почему же ты осталась?
— Если бы вы видели, в каком состоянии находилась прусская армия, вы бы не задали мне этого вопроса. К тому же Понталек уходил вместе с ними. Мне еще повезло, что он не узнал меня. Я имею в виду, не узнал во мне свою жену. Он и в самом деле считал меня Лаурой Адамс.
— Почему ты выбрала американское имя?
— Для меня оно стало символом. Америка — страна свободы, а я, трижды спасенная от руки убийцы, тоже хотела быть свободной.
Фукье-Тенвиль сложил руки на столе и прикрыл глаза. Он казался огромным задремавшим котом, но обвинитель не спал.
— Это все, что ты хотела мне рассказать?
— Могу только добавить, что Понталек убил мою мать. — Мне казалось, он говорил, что его жена утонула…
— Да, но это Понталек ее утопил. Вернее, попытался это сделать. Сразу после свадьбы с моей матерью начали происходить весьма неприятные инциденты, и Понталеку удалось убедить ее отплыть вместе с ним на остров Джерси. Когда корабль вышел в море, он дал ей какое-то сильное снотворное и сбросил в воду. Она чудом осталась жива. Ее вытащил рыбак, но мама получила серьезные увечья и вернулась домой только для того, чтобы умереть. Как раз в то время я тоже вернулась в Сен-Мало, и она успела мне все рассказать. Вот и вся история. Мне нечего больше добавить, — сказала Лаура и повернулась, чтобы уйти.
— Минутку! Чего же ты ждешь от меня? Чтобы я отомстил за тебя?
— Я хочу, чтобы преступник, которому нет равных, понес наконец заслуженное наказание. Тогда я умру спокойной. Месть? Да, несомненно, я хочу ему отомстить. Этот человек принес слишком много зла. Если позволить Понталеку жить и пользоваться тем, что он успел украсть, он не остановится… Я слышала, что у вас, гражданин, есть семья. Если вы любите своих родных, вы должны меня понять.
Фукье-Тенвиль не ответил. Он вызвал тюремщика и приказал отвести Лауру обратно в камеру. Когда молодая женщина была уже на пороге, обвинитель бросил ей вслед:
— Возможно, ты мне еще понадобишься…
— Тогда поторопитесь: я завтра умру.
— Предположим, что это случится не завтра. Я полагаю, ты не торопишься?
— Кто бы торопился на моем месте?
— Не слишком радуйся! Это всего лишь отсрочка. Я никогда не забываю оскорблений!
На этот раз Лаура скрепя сердце даже обратилась к нему на «ты»:
— Я не стану тебя за это упрекать, гражданин Фукье-Тенвиль. Особенно если ты не забудешь и о тех оскорблениях, что пережили мы с матерью!
Возвращаясь обратно в камеру, Лаура чувствовала себя намного лучше. И не потому, что зловещая тень эшафота немного отодвинулась. Ее радовало, что наконец-то на ровном пути негодяя, которому когда-то весенним днем она поклялась в любви и верности, появится препятствие. Лауре казалось, что, если Понталек заплатит за свои преступления, она без сожаления расстанется с жизнью, которая ее больше не интересовала. Даже ее любовь к де Бацу как-то померкла, словно кровь, пролитая на площади Низвергнутого Трона, превратилась в бескрайний океан, разделивший их…
И в самом деле, на следующее утро гражданку «Адам» не вызвали в трибунал, и ее соседки обрадовались этому. Особенно расчувствовалась графиня. Она обняла Лауру со слезами на глазах.
— Я так привязалась к вам, моя дорогая! Вы так молоды, так очаровательны… Когда вы рядом, я испытываю радость, которую уже и не надеялась испытать…
— Я тоже счастлива тем, что познакомилась с вами. Но мы не должны питать напрасных надежд. Меня не помиловали и не освободили. Но если бы мы могли умереть вместе, то, мне кажется, нам было бы легче…
— Я тоже так думаю. Что ж, нам остается только ждать.
Зато Эмилия Шальгрен не готова была смириться. Она все время думала о своей маленькой дочке, о братьях — обо всех, кто любил ее. Она хотела жить! Временами женщина впадала в отчаяние, и ее подругам с трудом удавалось успокоить ее. Бедная Эмилия иногда получала записки от брата Карла Берне, который уже потратил на это целое состояние. Новости утешали. Давид обещал позаботиться о ее судьбе… Он должен увидеться с Робеспьером, но Эмилия должна набраться терпения… Возможно, ее переведут в другую тюрьму… Однако брату не удавалось скрыть свою тревогу, да Эмилия и сама прекрасно помнила, как Давид обещал ей, что она горько пожалеет о своем отказе…
Дни сменяли друг друга — душные, напряженные. Лето стояло жаркое. Иногда налетала гроза, превращая дворы для прогулок в грязные лужи, и вода просачивалась в камеры, расположенные в подвале. Консьержери все больше напоминала вокзал, где пересекались пути приезжающих и отъезжающих. Каждый день привозили арестованных из других тюрем, и с каждым днем их становилось все больше. Приезжая в Консьержери, несчастные видели в коридорах тех, кто отправлялся умирать — остриженных, связанных, с голыми шеей и плечами, — и с ужасом ждали своей участи.
Под стражей оказались и дворяне, и простые люди, которые не понимали, что с ними происходит, и все же до конца держались с достоинством. Казалось, Конвент поставил перед собой задачу сократить число французов, и никто не знал, когда народные избранники остановятся. Иногда казнили сразу по сорок-пятьдесят человек. Порой жертв оказывалось куда больше, чем во время пресловутой «кровавой мессы»…
Мимо трех женщин проходили вереницы лиц, большинство из которых были им незнакомы: ведь прежде все трое жили затворницами. Госпожа де Сент-Альферин почти никуда не выезжала из своего поместья и оставила его только тогда, когда стала Лали Брике. Эмилия Шальгрен целиком посвятила себя воспитанию дочери и не принимала участия в светской жизни мужа. Что же касается Лауры, которую Понталек держал вдали от королевского двора, то она знала лишь герцога Нивернейского, госпожу де Турзель и ее дочь. Она боялась, что однажды и они появятся в этом преддверии ада. Но больше всего Лаура страшилась увидеть здесь Питу, о судьбе которого она ничего не знала.
Однако женщины не могли оставаться равнодушными и к судьбам незнакомых им людей. За что казнили шестнадцать монахинь-кармелиток из Компьеня, которые предстали перед революционным трибуналом в своих длинных белых одеждах? Они исповедовали ясное и чистое учение, и их лица сияли радостью и покоем. Казалось, монахини уже видят открывшиеся перед ними врата рая. На следующий день в тюрьме узнали, что они отправились на эшафот, распевая священные гимны. Их хор звучал все тише, пока не умолк окончательно, когда погибла последняя из них, настоятельница монастыря мать Тереза.
А как было не склониться перед памятью благородного семейства де Ноайлей, знатнейшего из знатных? Их всех, мужчин и женщин, казнили в тот же день, и они с достоинством приняли смерть. Но они были не одиноки — почти все, кого возводили на эшафот, справлялись со своими страхами и демонстрировали палачам только гордость и презрение. Некоторые шли на смерть с песней, с шуткой или со смехом. Только матери, навсегда расстающиеся с детьми, не скрывали своих слез…
Однажды утром — теперь посланник смерти приходил по утрам, так что людей судили и казнили в тот же день, — тюремщик выкрикнул:
— Гражданка Берне, жена Шальгрена!
Громко охнув, Эмилия привстала со скамьи, но ноги у нее подкосились. Евлалия поддержала ее, от души надеясь, что Эмилия упала в обморок, но нет, глаза женщины были широко открыты, и в них застыл ужас. Эмилия попятилась, , стараясь вжаться в стену, спрятаться, однако два стражника тут же схватили ее и поволокли к решетке, за которой уже собирались другие заключенные. Оставшиеся в камере услышали голос подруги:
— Скажите моей дочери, что я ее люблю!
— Будет ли у нас на это время? — пробормотала графиня де Сент-Альферин, вытирая глаза.
Еще две фамилии — и человек в черном ушел. Решетки закрылись, и многие вздохнули с облегчением и радостью. Еще один день выигран, а день — это очень много. Мало ли что может случиться за один день! Во всяком случае, всем хотелось на что-то надеяться…
— Мечтать иногда полезно, — вздохнула Евлалия, — но я не вижу причин для перемен. Нужна по меньшей мере новая революция, чтобы свергнуть «божественного» Робеспьера!
Это было 6 термидора, и две узницы не знали, что на следующий день одна из самых красивых женщин того времени, Тереза Кабаррю маркиза де Фонтене, передала из тюрьмы Карм своему любовнику, депутату Конвента Тальену, записку следующего содержания; «Только что отсюда вышел судебный исполнитель. Он сообщил мне, что завтра я предстану перед трибуналом, а следовательно, отправлюсь на эшафот. Это напомнило мне сон, который я недавно видела: Робеспьера больше нет, все тюрьмы открыты. Но из-за вашей невероятной трусости скоро во Франции не останется никого, кто смог бы сделать мой сон явью».
9 термидора с утра небо затянули свинцовые тучи, то и дело сверкали молнии. Температура поднялась до 40 градусов, и в городе установилась странная атмосфера. На утренней перекличке жандармы явно нервничали, собаки, которых они держали на поводках, рычали, словно в предчувствии опасности. Очень быстро собрали осужденных для заседания трибунала, их оказалось около пятидесяти. Позже стало известно, что в пригороде Сент-Антуан народ пытался их освободить. И хотя войскам удалось подавить бунт, многим стало ясно, что чаша терпения парижан переполнилась.
Ламбер Тальен, депутат Конвента, получив записку своей любовницы, находился в состоянии, близком к сумасшествию. Он по-настоящему любил эту женщину, и отчаяние заставило его забыть о собственной безопасности. Тальен понимал только одно: либо Робеспьер погибнет сегодня, либо Тереза Кабаррю завтра взойдет на эшафот. Избитая фраза: «Победить или умереть», которую он сам не раз произносил, не задумываясь над ее смыслом, вдруг открылась ему во всей своей грозной прямоте. Для него она теперь означала либо счастье с Терезой, либо крушение всех надежд. В тот же день с трибуны Конвента он призвал депутатов к свержению Робеспьера…
Париж пробуждался. Люди, раздраженные гротескным культом, установленным на Марсовом поле, и морализаторскими речами Робеспьера, выведенные из себя все увеличивающимся числом казненных, дали наконец волю своему гневу. В обоих комитетах и в Конвенте нарастала враждебность по отношению к Неподкупному, подогреваемая Фуше, Тальеном, Баррасом и Фрероном. Это был по-настоящему страшный день!
Вечером по городу распространился слух о том, что Робеспьер и его друзья свергнуты. Этот слух добрался и до тюрем. В ратуше говорили о том, что один из жандармов выстрелил в Робеспьера и раздробил ему челюсть, а палач Сансон вместе с помощниками и последними жертвами разобрал свою страшную машину.
На следующий день в трибунал никого не вызывали, и слух подтвердился. Робеспьер, с перевязанным грязной тряпкой лицом, отправился на эшафот вместе с братом Опостеном, красавцем Сен-Жюстом и верными друзьями, которых хватило на три повозки. На этот раз окна на улице Сент-Оноре открылись, из них выглядывала прилично одетая публика. На казни присутствовали красивые женщины в изысканных туалетах.
Кошмар закончился. Люди ликовали.
Лаура и госпожа де Сент-Альферин, плача, обнялись. Даже если страстно желать смерти, все равно прекрасно почувствовать себя живой и больше не испытывать страха!
Никогда солнце не казалось этим людям таким лучезарным, как в то августовское утро, когда перед ними распахнулись ворота тюрьмы.
В Майском дворе, где больше не стояли повозки Сансона, собралась огромная толпа. Родственники и друзья пришли встретить тех, кто вернулся из страны отчаяния и смерти. Люди толкали друг друга, поднимались на цыпочки, чтобы увидеть родное лицо. Несмотря на текущие по щекам слезы, все сияли от счастья.
Первым Лаура увидела Питу. Оставив Евлалию, она бросилась к нему с радостным криком.
— Благодарение богу, вы живы, друг мой! Я так волновалась за вас! Каждый день я боялась увидеть вас в этом страшном низком зале…
Взволнованный Питу не находил слов. Он молча обнял молодую женщину и поцеловал ее, но быстро отступил, давая дорогу Жуану. Жоэль выглядел ужасно: в волосах его появилась — седина, синяки под глазами свидетельствовали о бессонных ночах.
Лаура положила руки ему на плечи и привлекла к себе:
— Жоэль! У меня нет слов, чтобы выразить моя чувства! Благодаря вашей заботе я прожила эти дни, не страдая от голода.
— Я всего лишь исполнял свои обязанности. Разве я не ваш слуга?
— Нет, вы мой друг, и я давно это знала! И этого друга я хочу надолго сохранить…
— Если бы это зависело только от меня, вы бы от этого друга никогда не избавились, — прокашлявшись, сказал Жоэль. — Вас тут ждут…
Он отошел в сторону, и Лаура увидела Жана де Баца, который в двух шагах от нее обнимал свою старинную подругу Лали. Графиня плакала. Когда Лаура подошла к ним, барон передал Евлалию Питу и обернулся к ней. Они стояли совсем близко друг к другу, но не произносили ни словами только их глаза вели разговор о любви. Они без слов рассказывали о том, что им довелось пережить и как они до сих пор страдают. Возможно, никогда раньше Жан и Лаура так не любили друг друга, но образ Мари, погибшей на гильотине, стоял между ними и запрещал им отдаться своей страсти.
— Может быть, позже? — наконец ответила Лаура на немой вопрос, который Жан не осмелился произнести вслух. — Пусть пройдет время.
— Я всегда принадлежал и буду принадлежать вам. Я приеду по первому зову. Куда вы направитесь сейчас?
Лаура протянула руку и привлекла к себе Евлалию.
— Мы с Лали уезжаем в Бретань. Сам бог велел нам быть вместе, потому что у нас с ней больше никого нет.
— Очевидно, бесполезно спрашивать, чем вы собираетесь там заниматься…
— Вы правы, бесполезно. Я хочу знать, что стало с Понталеком. И если он еще жив, я должна попытаться исправить эту ошибку природы.
— Тогда позвольте мне сопровождать вас! Пока он дышит, вам грозит опасность!
— Нет, Жан. У меня нет ни права, ни сил разделить вашу жизнь — даже для того, чтобы я смогла отомстить. Но не волнуйтесь обо мне. С Лали и Жуаном я в безопасности: они не оставят меня в беде. И, кроме того, разве вы исполнили все задуманное? — добавила Лаура с улыбкой.
— Должен признаться, что нет. — Жан нахмурился, и на его лице вдруг появилось напряженное выражение. — С революцией покончено, теперь в тюрьме окажутся те, кто развязал террор. Но Конвент все еще заседает в Тюильри… И мне придется начать все сначала.
— Как это? — удивилась Лаура и добавила еле слышно: — Где… ребенок?
Жан опустил голову и отвернулся:
— Я не знаю этого. Его похитили у меня, когда мы были в Англии, и я считал, что никакая опасность нам обоим больше не грозит.
— Кто осмелился это сделать?!
— Хотел бы я знать… Однажды ночью люди в масках ворвались в наш дом. Меня оглушили, ранили… Рана оказалась пустяковой, не волнуйтесь, но, когда я пришел в себя, мальчишки нигде не было. Мне еще повезло, что меня не убили! Конечно, если это можно назвать везением… Ведь я не выполнил своей миссии.
— И вы не нашли никаких следов?
— Почти никаких. После нескольких недель напрасных поисков мне удалось выяснить только, что Людовика увезли обратно во Францию.
— Мой бедный друг…
— Не жалейте меня, прошу вас! Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Ваша карета здесь, совсем рядом. Вы позволите мне проводить вас?
Лаура поняла, что отказ обидит де Баца, а ей этого не хотелось. И потом, она не могла отказать себе в такой радости. Молодая женщина взяла барона под руку.
— Вы не хотите поехать ко мне?
— Нет, не стоит… Я скоро опять уеду, но прежде мне хотелось бы побывать в Шаронне… у Мари.
Их обоих охватило одно и то же чувство. Де Бац сжал руку Лауры ладонью, а она прошептала:
— Мой дом всегда будет в вашем распоряжении. Я оставлю ключи у Жюли Тальма…
Еще несколько шагов — и они остановились у кареты. Жуан открыл дверцу, чтобы помочь сесть Евлалии де Сент-Альферин, но прежде чем поставить ногу на ступеньку, она обернулась к барону и поцеловала его.
— Должен же вас хоть кто-то поцеловать, — прошептала она. — Конечно, я не та, кому вы отдали бы предпочтение, но пока вам придется довольствоваться этим…
Жан рассмеялся, поцеловал Евлалию и помог ей сесть в карету.
— Я останусь с ним, — сказал Питу, поймав вопросительный взгляд Лауры. — Я приду навестить вас перед вашим отъездом.
Она улыбнулась и протянула руку для поцелуя сначала ему, потом Жану. На этот раз барон прижимал ее пальцы к губам дольше обычного. Потом он помог Лауре сесть в карету, но прежде чем захлопнуть дверцу, взглянул ей в глаза и негромко произнес:
— Не забудьте: «Верен всегда и во всем!»
Жан де Бац низко склонился, как если бы он приветствовал королеву, Жуан хлестнул лошадей, и очень скоро карета скрылась за поворотом…
Сен-Манде, 18 апреля 2000 года


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xiiГлава xiiiГлава xivГлава xv

Ваши комментарии
к роману Кровавая месса - Бенцони Жюльетта



Впечатляющий часть, правда тут все об истории Франции, и также как и в предыдущем романе не слова о любви...
Кровавая месса - Бенцони ЖюльеттаМилена
9.05.2014, 17.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100