Читать онлайн Кровавая месса, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кровавая месса - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кровавая месса

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XII
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО О НОРМАНДИИ

Целые сутки Шабо не выходил из своей комнаты, почти не ел, много пил и, что было уж совсем необычным, обрушился с руганью на Леопольдину, когда та решила поинтересоваться причиной такого странного поведения. Шабо не представлял, на каком он свете находится, он потерял все привычные ориентиры. Что делать? Как выпутаться из ситуации, в которую он попал, очарованный сиянием золотого тельца?
Проведя бессонную ночь, Шабо решил отправиться в Конвент и посмотреть, откуда ветер дует. Надев привычный наряд санкюлота, он накинул сверху новую теплую шубу — ноябрь стоял холодный и сырой — и отправился в Тюильри. Заседание парламента уже началось, когда он туда добрался. Шабо постарался как можно незаметнее занять свое место и принялся исподтишка изучать депутатов. В его голове вертелась одна фраза Жюльена Тулузского: «Всюду есть шпионы Питта…» Шабо рассматривал своих коллег, которых, как ему казалось, он хорошо знал, к кому обращался на «ты», кого считал своими братьями. И всякий раз, когда он видел более или менее обеспеченного депутата, Шабо спрашивал себя: «Неужели один из них?»
Наконец на трибуну поднялся Филиппо, с привычным для него суровым и непреклонным видом. Этот депутат относился к группе самых непримиримых. Он с энтузиазмом голосовал за смерть короля, а после поездки в Вандею отчаянно конфликтовал со своими коллегами, и особенно с генералами. Филиппо уже не раз обрушивался на них с трибуны, и депутаты знали, что он никогда не произносит пустых речей.
В этот день Филиппо произнес страшные слова:
— Необходимо сорвать маски, чтобы добродетель предстала перед нами обнаженной, чтобы народ узнал, кто на самом деле работает во имя его блага, а кто наживается за его счет. Начнем с нас самих. Я требую, чтобы каждый депутат Конвента представил в десятидневный срок отчет о своем финансовом положении до революции. Если его состояние с тех пор увеличилось, депутат должен указать, за счет чего это произошло. Я требую, чтобы те депутаты, которые не захотят представить эти документы, были объявлены предателями родины и подверглись преследованию по закону!
Его слова вызвали шум в зале. Кто-то был за, кто-то против, но все говорили разом, и председатель Лалуа никак не мог призвать депутатов к порядку. Шабо испугался до полусмерти. Побледнев как полотно, он слушал речь Филиппе, будто собственный смертный приговор. То, что Филиппо именно в этот день решил выступить с подобным предложением, Шабо воспринял как перст судьбы. Разумеется, бывший монах не мог знать, что как раз накануне в Конвент поступили анонимные доносы о совершенно явном мздоимстве депутатов. Исключительная мера, предложенная Филиппо, была единственным средством спасти репутацию Конвента.
Шабо провел по лицу дрожащей рукой, закрыл на мгновение глаза, а когда открыл их, то увидел, что Эбер смотрит на него со злорадной ухмылкой. Холодная дрожь пробежала у Шабо по спине. Но он не заметил, что вязальщица, сидящая в первом ряду, пожирает его глазами. Графиня Сент-Альферин, которую все теперь называли Лали Брике, наслаждалась мучениями Шабо. И это было лишь начало.
— Я клянусь вам, что он за все заплатит, — шепнул ей де Бац. — И остальные заплатят тоже!
Заседание закончилось. Шабо подошел к своему другу Базиру, взял его под руку и вывел на террасу:
— Ты слышал требования Филиппо?
— Конечно, но я не вижу повода для беспокойства. Мне кажется, я беднее всех здесь присутствующих.
— Я бы на твоем месте не был так спокоен. Все-таки тебе кое-что перепадало от моих щедрот. Если об этом узнают, у тебя могут возникнуть неприятности…
Базир нахмурился.
— И что же ты предлагаешь?
— Я постараюсь вывести нас обоих из-под удара. Тебе нужно только делать все, что я скажу.
— Что ты собираешься предпринять?
— Пойти к Робеспьеру. Я сумею доказать Неподкупному, что я настоящий патриот. — Мы отправимся к нему прямо сейчас? — поинтересовался Базир.
— Нет, я пойду один. А ты напишешь то, что я тебе продиктую. А сейчас я намерен вернуться домой. Мне надо еще кое-что уладить.
Прежде всего Шабо требовалось все хорошенько продумать в тишине и покое. Впрочем, стратегия, подсказанная ему его разгоряченным рассудком, состояла всего из двух слов: выдать всех!
В те смутные времена утренние визиты постепенно входили в моду. Поэтому 14 ноября Шабо отправился к Робеспьеру на рассвете, рассчитывая застать Неподкупного в тот момент, когда юн едва успеет встать с постели. Это оказалось не слишком удачной идеей: Робеспьер слишком большое значение придавал своей внешности и терпеть не мог показываться на людях в халате. Поэтому Неподкупный был не в самом лучшем настроении, когда перед ним предстал Шабо.
Между тем посетитель его был в восторге: ему удалось встретиться с Неподкупным без свидетелей! Торопясь и захлебываясь словами, Шабо рассказал Робеспьеру о самом страшном заговоре, который когда-либо затевался против Республики. Он поспешил избавиться от тяжкого груза и обвинил всех своих новых друзей, участников обеда в Шаронне. Первым он назвал Баца, но не забыл добавить и имена своих заклятых врагов — Эбера, Фабра д'Эглантина и кое-кого еще. Бывший монах даже предложил собрать всех заговорщиков у него дома. чтобы Национальная гвардия смогла арестовать всех сразу.
Робеспьер слушал с непроницаемым видом, впрочем, привычным для него. Он не произнес ни слова, пока Шабо, задохнувшись, не умолк.
— Как ты об этом узнал? — наконец задал вопрос Неподкупный.
— Я думал, что ты догадался. Я сделал вид, что участвую в их чудовищных планах, чтобы вывести заговорщиков на чистую воду. Иначе это было бы невозможно.
— У тебя есть доказательства?
— Да! Вот это.
Шабо вытащил из-за пазухи пакет со ста тысячами ливров ассигнациями, предназначенными для подкупа Фабра.
— Мне передали этот пакет, чтобы я попытался найти члена Конвента, который согласился бы подписать проект декрета об «Индийской компании». Я не стал отказываться от этих денег, чтобы иметь возможность разоблачить заговорщиков. Но я намеревался немедленно отправиться в Комитет общественного спасения и выдать предателей.
— Отличная мысль, — оборвал его Робеспьер. — Так отправляйся туда и делай свое дело!
Шабо ожидал совершенно другого приема. Он упомянул Комитет общественного спасения просто так, для красного словца, чтобы придать побольше веса своему рассказу. Шабо полагал, что это дело останется между ним и Робеспьером. Он уже видел себя правой рукой этого человека — единственного, кто мог действительно защитить его…
— Ты не дал мне договорить, — решился возразить Шабо. — Я сказал «намеревался», но я предпочел сначала прийти к тебе. Я думал, что ты сам этим займешься. Или я ошибся?
— Если это дело настолько серьезно, как ты говоришь, оно касается всей страны. Для ее защиты и был создан этот Комитет. Отправляйся туда и отнеси это! — Робеспьер пальцем указал на пакет, к которому он не прикоснулся.
Разговор был окончен. Шабо пришлось закрыть пакет и выйти на улицу. Ему казалось, что груз, который он сбросил с плеч, снова всей тяжестью обрушился на него. Он знал, что многие члены Комитета были друзьями Делоне, Эбера и Баца. Как они поступят с ним и его разоблачениями?..
Шабо все-таки пришел в Комитет, передал пакет с деньгами одному из его членов по имени Жато и повторил свой рассказ. Его выслушали внимательно, но явно не поверили и приказали Шабо все изложить на бумаге. Ему пришлось подчиниться и присовокупить к доносу тот документ, что он продиктовал ни в чем не повинному. Базиру.
Надеясь, что заговорщиков немедленно арестуют, Шабо отправился домой. Чтобы быть уверенным, что Эбер, его злейший враг, не избежит ареста, он по дороге зашел к нему. Редактор «Папаши Дюшена» оказался дома, и ничто не предвещало его скорого ареста. Разъяренный Шабо вернулся в Комитет общественного спасения, нашел Жато и дал волю своему гневу:
— Если вы ничего не предпримете, я завтра же доложу Конвенту о заговоре!
— У нас найдется, чем тебе ответить, — холодно сказал Жаго.
Шабо почувствовал в его словах угрозу и тут же сдался:
— Ну послушай же меня! Я же не требую ничего невозможного. Но вы должны арестовать заговорщиков как можно скорее, чтобы они не успели спрятать улики.
— Это наше дело, теперь оно касается только Комитета. На заре 19 ноября Шабо вытащили из его уютного гнездышка, оторвали от рыдающей Польдины и отвели в тюрьму Люксембургского дворца. Днем к нему присоединился несчастный Базир. Солдаты пришли с ордерами на арест и по другим адресам, но никого не застали дома, кроме одного человека…
— Делоне арестован! — В словах Баца прозвучала тревога. — Он был у Луизы Декуэн, и полиция отправилась именно туда. А записка с предупреждением об аресте ждала его дома.
— А что с остальными? — спросил Питу.
— Слава богу, все успели уехать. Бенуа отправился в Швейцарию — он давно уже принял необходимые меры предосторожности и был готов к отъезду. Жюльен, к счастью, был не у госпожи де Бофор, а в Курталэне, где у него бумажная мануфактура. Его жена сказала полиции, что мужа нет дома. Я надеюсь, ей удастся его предупредить.
— Но остаются еще братья Фреи и Леопольдина…
— Они еще не арестованы, но этого ждать недолго. На их месте я бы тоже уехал, — вздохнул барон, протягивая руки к огню камина и потирая их.
— Но как такое вообще могло произойти? — спросила Лаура, протягивая Жану чашку кофе. — Ведь это же просто катастрофа!
— Не такая уж и серьезная: в Конвенте еще остались много наших «сообщников». Должен признать, я не думал, что Шабо окажется таким трусливым идиотом. Подумайте только — он отправился к самому Робеспьеру и заявил во всеуслышание, что он в этом замешан! Такого я никак не ожидал. Наверное, Жюльен был с ним слишком суров, когда объявил, что Шабо некуда отступать и он должен идти вместе с нами. И все же мне кажется, своей цели мы достигли. Конвент разъедает коррупция, и эта болезнь неизлечима.
— А если отсечь больную часть?
— Думаю, Робеспьер именно так и поступит. Но отрезать придется немало, так что добрая часть наших дорогих депутатов отправится на эшафот, — добавил барон с холодной усмешкой. Таким он Лауре не нравился.
— Но ведь Фабр и Эбер не арестованы? — напомнил барону Питу.
— Нет, но их час придет. Каролина Реми, любовница Фабра, — ближайшая подруга Леопольдины. Она часто бывает в особняке на улице Анжу, и сам Фабр туда иногда наведывается. Рано или поздно Робеспьер узнает об этом, если еще не знает. Что же касается Эбера, то он явно забеспокоился, и это его беспокойство мы используем в своих целях. Лаура, дорогая моя, я должен буду уехать на некоторое время. Мне необходимо предпринять небольшое путешествие в провинцию.
— То, о котором вы мне говорили? — забеспокоилась молодая женщина, вспомнив о желании Баца отомстить д'Антрэгу.
— Нет. Все меняется так быстро, и на это у меня, к сожалению, нет времени. Я еду в Нормандию. Дево поедет со мной и, вероятно, там и останется. — Нормандия велика, — проворчал Питу, бросив выразительный взгляд на Лауру. — Она граничит с Бретанью, а оттуда не так далеко до Сен-Мало…
Лаура вздрогнула и открыла было рот, чтобы заявить, что в таком случае поедет вместе с ним, но Жан взял ее руку и прижался к ней губами.
— Не беспокойтесь, друг мой, у меня сейчас много других забот. Мне некогда охотиться на Понталека. До него тоже дойдет очередь, но пока я должен готовить побег короля. Об острове Джерси речь больше не идет. Лекарпантье наводит такой ужас на моряков, что нам еще долго не придется использовать бретонские суда. Людовик XVII отправится в Англию.
— Через Булонь? — закончил за него Питу. — На одном из ваших кораблей?
— Питу, не давайте волю вашему воображению! Робеспьер ищет меня, и ему все отлично известно о моей маленькой организации. Я отпустил моих людей и подарил им корабли. Переправой через Ла-Манш займется Сван. Мы взойдем на корабль недалеко от Кана, но сначала отправимся в Карруж, где мальчик сможет немного отдохнуть. Это настоящая крепость возле Экувского леса, а на случай опасности там есть подземные ходы.
— Карруж… Карруж… Кажется, он принадлежит генералу графу Левенеру? Если меня не подводит память, то он сейчас сидит в тюрьме в Амьене.
— Вы совершенно правы. Именно так Республика благодарит людей знатного происхождения, которые проявили неосмотрительность и согласились ей служить! Но я не слишком беспокоюсь об Алексисе Левенере, которого хорошо знаю. Во-первых, он всегда был искренен в своих убеждениях. Во-вторых, он никогда никого не предавал. И в-третьих, его адъютант Лазар Ош, обладающий теперь большой властью, сын графского егеря. Он скорее умрет, чем допустит, чтобы генерал отправился на эшафот.
— И вы намерены отвезти короля в его замок?
— Именно так. Левенера там нет, но в замке живет его жена графиня Анриетта. А графиня — роялистка. Я знаю, что делаю, Питу, — негромко добавил барон. — А теперь позвольте с вами попрощаться, друзья мои!
— А как же Мари? — не удержавшись, воскликнула Лаура. Де Бац остановился на пороге.
— Она в безопасности на улице Менар — до тех пор, пока я не пытаюсь с ней увидеться.
— Но, может быть, я могу ее навестить?
— Почему бы и нет? Но только после того, как я покину ваш дом.
— Что-нибудь передать Мари от вашего имени? Вы же знаете, как она вас любит…
Де Бац помолчал немного, потом на его лице появилась нежная улыбка.
— Вы отлично знаете, что нужно ей сказать. Мари должна забыть о Мишель Тилорье!
Лаура не стала говорить, что ей самой с трудом удалось забыть об этом инциденте. А ведь она никогда не сомневалась в честности Жана.
— Я напомню ей ваш девиз: «In omni modo fidelis» — «Верен всегда и во всем», — почти машинально прошептала Лаура и тут же пожалела об этом. На лице барона появилась гримаса страдания, которую он попытался скрыть за улыбкой. Невинная реплика прозвучала слишком саркастически. Не успела Лаура придумать, как исправить положение, Жан уже вышел из комнаты.
В вестибюле барон столкнулся с Жуаном.
— Я уезжаю, — сказал он. — И неизвестно, когда вернусь. Берегите ее, прошу вас!
— Не стоит просить меня об этом. Чем дальше вы будете от нее, тем меньше поводов для беспокойства. И все же храни вас бог!
Де Бац протянул руку, и Жуан без колебаний пожал ее. Невзирая на разницу в убеждениях, люди чести всегда узнают друг друга…На следующий день, когда Лаура собиралась навестить Мари и вела долгий торг с Жуаном, который вознамерился ее сопровождать, явился с визитом Жан Эллевью. Очень длинный вязаный шерстяной шарф, обмотанный вокруг горла, нарушал привычную элегантность его костюма. Нос у певца покраснел, глаза слезились.
— Вы уходите? — простонал он. — Какая досада! А я-то надеялся провести какое-то время в тишине у огня, выпить липового чая… Я буквально рассыпаюсь на части!
— Вы заболели, мой друг? Но зачем же вы вышли из дома в таком состоянии? Вам следовало бы лежать в постели…
— О, я бы так этого хотел! Но Клотильда Мафлеруа, узнав о моей болезни, буквально поселилась у меня в спальне, хотя я ясно дал ей понять, что предпочитаю одиночество. Неужели эта женщина никогда не поймет, что я ее больше не люблю?
— Женщинам всегда трудно это понять, — улыбнулась Лаура. — Входите же, друг мой! Вы можете сесть в кресло у камина, а липовый чай сейчас принесут. Но как же вам удалось сбежать?
— Через окно в кухне. Я бежал от самой улицы Мариво и совершенно выбился из сил! — выпалил певец так жалобно, что Лаура взяла его за руку и отвела в гостиную, где в камине горел яркий огонь. Она устроила гостя на канапе, подложив ему под спину подушки.
— Бина о вас позаботится.
Улыбка удовольствия тут же исчезла с лица Эллевью.
— А вы все же уходите?
— Да. Я собиралась навестить Мари Гранмезон в ее доме на улице Менар.
— Это очень неосторожно с вашей стороны; Говорят, что за ней усиленно следят.
— Но я полагаю, что ей все же разрешено видеться с подругами?
— Я в этом не уверен. Во всяком случае, пусть вас лучше сопровождает этот медведь, ваш мажордом! На улицах становится все опаснее….
Это Лаура и сама заметила. После казни королевы каждый день на улицах раздавался зловещий грохот колес. Повозки свозили осужденных к эшафоту. Этот страшный путь уже проделали жирондисты, госпожа Ролан, бывший герцог Орлеанский, бывший мэр Парижа Байи, очаровательный Барнав, сам себя называвший «любимым чадом революции» и любивший королеву… Но это все были «звезды», а сколько мало кому известных людей сложили голову на гильотине! Повозки страшной вереницей следовали по улице Сент-Оноре мимо дома Робеспьера. Полиция была повсюду, и никто не мог быть уверен, что защищен от доноса. Страх, как ледяной ноябрьский туман, спустился на город…
В конце концов Лаура все же согласилась, чтобы Жуан сопровождал ее. Это было тем более необходимо, что она собралась идти пешком: теперь любой экипаж вызывал гнев прохожих. Люди старались не пользоваться даже фиакрами, потому что это предполагало определенный материальный достаток.
Закутавшись в черную теплую накидку с капюшоном, защищавшую от холода и сырости, молодая женщина отправилась на улицу Менар. Она взяла с собой горшочек меда и две банки с вареньем из шароннских слив, как если бы навещала больную. Жуан нес их в корзинке вместе с букетиком астр. Они подошли к дому Мари, и Лаура протянула руку к веревке колокольчика, но позвонить не успела: откуда ни возьмись у двери появился жандарм.
— Что тебе надо, гражданка? — сурово спросил он.
— Я хотела бы видеть гражданку Гранмезон. Она ведь здесь живет?
Лаура произнесла это с заметным иностранным акцентом, и жандарм сразу же нахмурился:
— А ты кто такая? Часом не англичанка?
— Нет, я американка. Меня зовут Лаура Адамс. — Она протянула ему свое свидетельство о гражданской благонадежности. — Мари Гранмезон — моя подруга, поэтому я и хочу ее навестить.
— Мне, конечно, жаль, но гражданку Гранмезон посещать запрещено. — Жандарм внезапно расхохотался. — У нее заразная болезнь, и ее надежно изо… изолировали! — Он не слишком уверенно произнес последнее слово.
— Она больна? — встревожилась Лаура.
— Можно сказать и так. Она больна роялизмом, а это очень опасная болезнь!
— Иными словами, для гражданки Гранмезон собственный дом стал тюрьмой? — вмешался Жуан, который уже начал терять терпение. — Так зачем же тогда ее выпустили из тюрьмы?
— Если бы ты оказался на ее месте, ты бы так не говорил. Ей куда лучше в собственной квартире, чем в камере. Кстати, ты-то кто такой? Прислуживаешь богатым иностранцам?
Жуан сунул нахалу в нос свой железный крюк, и жандарм в ужасе отпрянул.
— Я воевал и потерял руку под Вальми! Советую тебе говорить со мной поуважительнее, сопляк!
— Извиняюсь, гражданин. У тебя же на лице это не написано… Но я был бы рад пожать руку такому храбрецу! — Жандарм протянул Жану грязную ладонь, и тот пожал ее здоровой рукой. — Только насчет гражданки Гранмезон я тебе ничем не могу помочь. Ее охраняют днем и ночью на тот случай, если ее любовник, настоящий злодей, решит к ней наведаться.
— А что же она ест? Или ей с неба сыплется манна? Может, ее все же выпускают за покупками?
— Нет, она не выходит. Покупками занимается ее слуга, здоровенный такой. А гражданка Гранмезон не должна ни с кем общаться. Так что сожалею, но вы ее увидеть не сможете.
— Но хотя бы передайте ей то, что мы принесли! — попросила Лаура.
— А записки какой-нибудь там случайно нет, а?
— Посмотрите сами. Это мед и варенье, которое гражданка Гранмезон сама варила. Сливы из ее собственного сада. Скажите ей, что это от Лауры и…
— Хватит! — оборвал ее жандарм. — Ничего я ей не скажу! Будьте Довольны, что я это у вас беру…
Жуан вытащил из кармана пачку ассигнаций и показал их жандарму.
— А это не поможет? — прошептал он, оглянувшись.
— Ты что, с ума сошел? Неужели не понимаете, что сейчас «национальная бритва» приблизилась к горлу каждого? Давайте сюда вашу корзинку и уходите побыстрее!
Они не стали настаивать и ушли, но по дороге Жуан дал волю своему раздражению.
— Какая глупость! — бормотал он. — Если они вот так пытаются поймать барона, то им это не удастся. Конечно, за домом следовало наблюдать, но издалека и не так явно. Им не хватает ума даже на то, чтобы устроить настоящую западню!
— Вам следовало бы давать им уроки! — насмешливо сказала Лаура. — Если бы я знала, я бы сунула записку в варенье. Мари куда больше нуждается в том, что я могла бы ей написать, чем в десерте к чаю.
— Это так важно?
— Да, это очень важно! Видите ли, Мари считает, что Бац любит другую женщину, и я должна была…
— А разве это не так? Ведь он вас любит, это сразу видно! Лаура нахмурилась:
— Речь не обо мне, а о нахальной девице, которая явилась к Мари и поведала ей, что она невеста барона и ждет от него ребенка. Скажите, Жуан, улица Бюффо далеко отсюда?
— Это недалеко от нашего дома на Монмартре, — ответил Жуан, знавший Париж как свои пять пальцев. — А что вы там забыли?
— Именно там живет эта Мишель Тилорье. Я хотела бы с ней поговорить.
Жуан собрался было сказать, что ее эта история не касается» но он по опыту знал, что, когда между бровей Лауры появляется такая вот упрямая сердитая складка, лучше с ней не спорить.
— Что ж, улица Бюффо, так улица Бюффо! — вздохнул он. Однако судьбе было угодно, чтобы в это утро Лаура не встретилась ни с кем из нужных ей людей. Когда они пришли на улицу Бюффо, перед одним из красивых, окруженных садами особняков стояла толпа зевак, а жандармы окружили закрытую карету. Кого-то явно арестовали.
— Господи! — выдохнула Лаура. — Именно в этот дом я намеревалась зайти.
— Судя по всему, у соперницы мадемуазель Мари неприятности…
Они смешались с толпой соседей и прохожих. Спустя минуту на пороге появилась женщина в черном, элегантная, красивая, но очень бледная. Два жандарма без всяких церемоний стащили ее с лестницы, бросили в карету и сели туда сами. Фиакр немедленно тронулся с места, окруженный конными жандармами.
Лаура ничего не понимала. Дама, которую только что увезли, никак не могла быть Мишель Тилорье, потому что ей было около сорока.
— Кто это? — спросила она у женщины в фартуке с метлой в руках, которая вернулась к дому напротив и начала снова подметать крыльцо.
— Это гражданка Эпремениль. Ее муженек, говорят, замешан в каких-то махинациях. Что-то там с кораблями и грузами… Его-то не нашли, так забрали ее.
— Но мне казалось, что в этом доме живет адвокат Тилорье! Я пришла к нему по делу…
Женщина рассмеялась.
— На твоем месте я бы поискала другого адвоката. Тилорье лежит в могиле вот уже несколько месяцев. Ты видела его вдову.
— Но ты же сказала, что ее фамилия…
— Эпремениль. Она недолго вдовела. У нее был дружок, и не успел ее муженек помереть, как она выскочила за любовника замуж. Самое смешное, что это свекор ее старшей дочери! Так что теперь они обе носят одну и ту же фамилию. — Старшая дочь? У нее еще есть дети?
— А как же! Вторая дочка, Мишель, только она не замужем. Кстати, ее что-то не видно. Наверное, уехала к сестре, в Нормандию.
— Понимаю. А ты не знаешь какого-нибудь другого адвоката? — Лаура решила не отступать от своей роли.
— Должна сказать тебе, гражданка, что у меня с этими говорунами мало общего. И мне тебя жаль, раз у тебя есть к ним дело! Тебе бы лучше, обратиться в Комитет общественного спасения. Там тебе укажут кого-нибудь, если они еще остались. В любом случае тебе это обойдется дешевле. Деньги требуют уважения…
Поняв намек, Лаура вложила ассигнацию в руку говорливой женщины, молча повернулась и ушла. По дороге домой она не произнесла ни слова. Сомнение — этот бич любви — снова проснулось, разбуженное одним-единственным словом. Мишель была в Нормандии, и именно туда отправился Жан! Этого оказалось достаточно, чтобы и без того хмурый день показался ей совсем мрачным. Лаура твердила себе, что, возможно, это всего лишь совпадение, но Лаура многое бы отдала за то, чтобы узнать, где живет старшая сестра Мишель. То, что Нормандия была большим герцогством, ее не утешало…
Дома на улице Монблан ее ждал третий неприятный сюрприз. Денек в самом деле выдался не из легких! Лаура надеялась отдохнуть в тишине у камина, где уже наверняка спал спокойным сном Эллевью, но, как только она вошла во двор, до нее донеслись раскаты женского голоса, что-то сердито кричавшего. Бина так кричать не могла, значит…
— Господи, помилуй! — воскликнула Лаура, внезапно догадавшись. — Клотильда Мафлеруа, должно быть, нашла Эллевью здесь и теперь устроила скандал!
В самом деле, перед канапе, на котором съежился больной певец, стояла дама в длинном синем рединготе и черной шляпе, прикрывавшей роскошные белокурые волосы. Поза ее напоминала греческую статую.
— …И я нахожу тебя здесь, у этой американской шлюхи! Можно подумать, что у тебя нет уютного комфортабельного дома, где я готова ухаживать за тобой день и ночь. Я хочу знать, чего тебе не хватает на улице Мариво! Впрочем, конечно, если тебя привлекает ее постель…
— Помолчи, прошу тебя! — простонал несчастный. — Мне не хватает тишины и покоя! И должен тебе заметить, что это канапе, а не кровать!
— До кровати вы, я уверен, доберетесь попозже. Кстати, где эта потаскуха? Мне не терпится с ней повстречаться и наконец…
— Она здесь! — прервал эту безобразную сцену ледяной голос Лауры. — Насколько я знаю, вас сюда не приглашали, сударыня, и я прошу вас уйти!
Женщина обернулась, и на Лауру уставились необыкновенно яркие, красивые синие глаза, исполненные ненависти и презрения.
— Вас? Ах, вот оно что! Мы, значит, аристократка, и обращение на «ты», принятое среди республиканцев, нас не устраивает?
— Я американка, и в моем языке нет обращения на «ты». Мы на «ты» только с господом. А теперь я снова настоятельно прошу вас уйти.
— Я уйду, если захочу! Ты еще не знаешь, с кем имеешь дело, красотка!
— Ну что вы, мне это отлично известно! Я видела вас в опере, вы танцевали в балете «Суд Париса», если не ошибаюсь. В роли Венеры вы были очень убедительны, и я вам аплодировала. Я готова вновь наградить вас аплодисментами, если вы положите конец этой недостойной комедии. Гражданин Эллевью принадлежит к числу моих друзей. Он пришел в мой дом в поисках тишины, в которой вы ему отказываете. Странная у вас манера любить мужчину, должна вам сказать!
— Тебе, конечно, виднее! Но у тебя этот номер не пройдет, слышишь? Эллевью принадлежит мне, и я никому его не отдам! Ни тебе, ни этой кокетке Эмилии де Сартин, которая привлекла его тем, что изображала из себя недотрогу. Он забыл, что до замужества она была продажной девкой в салоне старого Окана и собственной матери! Так что заруби себе на носу, он мой! А ты, мой дорогой больной, поднимайся и следуй за мной! Меня ждет карета…
Певцу пришлось подчиниться. С тяжелым вздохом, растопившим бы даже айсберг, он встал и последовал за Клотильдой, которая вышла из гостиной походкой королевы варваров, ведущей за собой добычу к своей боевой колеснице. Когда за ними закрылась дверь, Жуан расхохотался, что с ним случалось нечасто.
— Возможно, Эллевью великий певец, но это несчастнейший из мужчин! — прокомментировал он. — Позволять женщине водить себя на поводке… Таких девиц следует дрессировать при помощи плетки! Но у него никогда не хватит на это смелости.
— Может быть, и хватило бы, — задумчиво ответила Лаура — она стояла у окна и наблюдала за вышедшей из дома парой. — Но он боится Клотильду. Она способна на все, и Эллевью знает об этом. Кроме того, повинуясь ей, он пытается отвести ее подозрения от своей настоящей любви. Я, кстати, тоже служу ему прикрытием.
— Эллевью сам сказал вам об этом?
— Да. Видите ли, его возлюбленная вместе со своей семьей скрывается от муниципалов в Сюси. Как только Клотильда Мафлеруа окончательно убедится в том, что Жан Эллевью любит только Эмилию де Сартин, она немедленно выдаст ее. Между прочим, я иногда передаю Эмилии весточки от Жана.
— Вы ездили к этим женщинам?
— Да, вместе с Биной. Они очаровательны, а малышка Эмилия настоящая красавица! У нее есть еще брат шестнадцати лет, и он тоже очень красив. Жуан нахмурился.
— Мне кажется, вам следует воздержаться впредь от подобных визитов. Это слишком опасно.
— Вы правы, в последнее время Париж пугает меня. Невозможно выйти из дома и не наткнуться на полицейских, которые вытаскивают из дома ни в чем не повинную женщину. Скоро они примутся и за детей! Такие зрелища я выношу с трудом. Ничем нельзя оправдать эту ненависть, эту звериную жестокость…
Жуан мог бы поспорить со своей хозяйкой, но он знал, что Лаура не станет его слушать. И потом, совсем не плохо, что молодая женщина наконец испугалась. Возможно, хотя бы теперь она поймет, что лучше всего сидеть дома и ничего не предпринимать.
И в самом деле, в течение следующих нескольких недель Лаура почти не выходила из дома. Она с все возрастающей тревогой прислушивалась к шуму обезумевшего города, окружавшего ее мирный островок. Новости приносили ей Питу и Сван. Форма солдата Национальной гвардии, которую носил журналист, и благоволение Конвента, которым пользовался полковник, позволяли им бывать всюду, все видеть и все слышать. Благодаря им Лаура узнала о том, что «всемогущий народ» не ограничился разорением могил королей в Сен-Дени — из Пантеона выкинули прах Мирабо и поместили туда останки Марата. Ей рассказали и о казни мадам Дюбарри. Бывшая фаворитка Людовика XV была так напугана, что потеряла сознание, когда ее привязали к доске гильотины. В довершение ко всему Робеспьер, хитрый лис, использовал разоблачения Шабо, в показаниях которого фигурировали Питт, принц Кобургский, де Бац и многие депутаты. Неподкупный во всеуслышание заявил о разоблачении заговора врагов Франции. Так возникло «дело об иностранном заговоре». Это послужило поводом для усиления репрессий в Вандее и стало пугалом для обывателей.
Лаура узнала также, что Эбер и Дантон все чаще оказывались объектами критики, подогреваемой Робеспьером, который стремился к диктатуре. Дело дошло до того, что, когда Дантон однажды отправился отдохнуть в провинцию с молодой и очаровательной женой, его срочно вызвал в Париж встревоженный Камиль Демулен. Дантон немедленно вернулся в город, но выглядел по-прежнему уверенным в себе. Великолепный оратор, крупный мужчина, он не сомневался ни в своем ораторском искусстве, ни в своей силе и презирал карликов, пытавшихся его свалить.
У друзей Лауры дела обстояли не лучше. Жюли Тальма пребывала в постоянном страхе за себя и за своих сыновей-близнецов, ожидая прихода полиции или секционеров, потому что великого трагика уже арестовали. Кое-кто вспомнил, что после побед Дюмурье на востоке в доме Тальма устроили праздник в его честь. Теперь, когда Дюмурье перешел на сторону англичан, актеру это припомнили, как и то, что он был другом жирондистов. Только заступничество Давида защищало Жюли, но удастся ли художнику спасти самого Тальма, этого предсказать не мог никто.
Анна-Мария де Бофор, которая раньше часто навещала Лауру и которую та любила за острый язык и живость ума, исчезла из города следом за Жюльеном Тулузским.
К сожалению, несмотря на все принятые им меры, Питу никак не удавалось увидеться с Мари. Молодую женщину по-прежнему держали под домашним арестом. Журналист знал только, что некий Арман, полицейский, навещает гражданку Гранмезон каждый день — и цветов он ей не приносит. Что же касается де Баца, то никто не знал, где он и что с ним.
Незадолго до Рождества в просторный Двор кузнецов вошел, согнувшись чуть ли не вдвое, еле передвигая ноги и опираясь на палку, древний старик. Это место назвали так из-за мастерских кузнецов, которые занимали большой крытый рынок, изначально предназначенный для торговли рыбой. Рыбный рынок здесь не прижился, но не было слышно и звона кузнечных молотов: кому в такое смутное время придет в голову украшать дом коваными воротами или изящными балконами? Тишину двора не нарушали даже крики разносчиков. Это место пользовалось дурной славой еще с тех времен, когда при Людовике XIV Никола де Рейни уничтожил находившийся здесь Двор чудес — прибежище разбойников и грабителей всех мастей. Тогда пролилось немало крови, и некоторые утверждали, что страшные привидения так и не покинули этих мест. Однако эти слухи ничуть не смущали гражданина Эбера, поселившегося с семьей в доме, стоявшем в глубине двора. К этому дому и направился старик.
Не обратив никакого внимания на расположенную на первом этаже типографию, из которой каждый день выходил кипевший злобой и ненавистью новый номер газеты «Папаша Дюшен», старик уверенно, словно бывал тут и раньше, поднялся на второй этаж и позвонил в колокольчик у свежевыкрашенной двери. Ему открыла высокая худая женщина лет тридцати пяти в синем платье, с белой косынкой и такими же манжетами.
— Ах, это вы, господин аббат! — Ее голос звучал приглушенно. — И вы решились прийти сюда в такое ужасное время?
— Дочь моя, это время Рождества, и мне захотелось вас поздравить. Кроме того, я привез вам из Карружа небольшой подарок, — добавил он, вынимая из глубокого кармана своей теплой накидки бутылку яблочной водки, еще сохранившей пыль погреба. — Гражданка Левенер посылает это вам с наилучшими пожеланиями.
— Добрая душа! Но входите же, господин аббат, и садитесь у огня, — пригласила женщина, пропуская в квартиру старика. Он прошел через небольшую прихожую в сияющую чистотой столовую, где уже был накрыт стол к ужину. Белоснежная скатерть отливала голубизной, все вокруг говорило о том, какая хорошая хозяйка гражданка Эбер. В девичестве Мария-Франсуаза Гупиль, она когда-то была монахиней в монастыре Непорочного Зачатия. «Папаша Дюшен» женился на ней два года назад.
На отполированной до зеркального блеска мебели самый придирчивый взгляд не нашел бы ни пылинки, а на ковре, покрывавшем красные плитки пола, — ни пятнышка. Из кухни плыл аромат отличного супа, а из соседней комнаты раздавалось агуканье маленького ребенка. Десять месяцев назад гражданка Эбер родила дочку, которую назвали странным именем Сципион-Виржиния. Родители девочку обожали.
Аббат Алансон не в первый раз появился во Дворе кузнецов — он заходил сюда всякий раз, когда наведывался в Париж. Аббат всегда передавал бывшей монахине привет, а иногда и небольшой подарок от ее покровителей — генерала Левенера и его супруги. Мария-Франсуаза была дочкой их бывшей белошвейки, и генерал даже выплачивал ей после смерти матери пенсию в шестьсот ливров в год. Пока девушка оставалась в монастыре, деньги поступали туда, теперь же их получала чета Эберов. Злые языки поговаривали, что белошвейка была очень хороша собой, а генерал отличался прекрасным зрением, хотя и не блистал красотой. Если Франсуаза выросла страшненькой, то благодарить за это ей следовало своего предполагаемого отца.
Как бы там ни было, Эбер увидел только положительные стороны в браке с «приемной дочерью» одного из самых блистательных солдат революции. Он сам родился в Алансоне, его сестра до сих пор жила там, и Эбер считал, что сохранять провинциальные корни — дело хорошее. Он также не находил ничего предосудительного в том, что его жену навещает священник, разумеется, принесший клятву верности новому правительству. Это было связующим звеном с Нормандией, где жили их предки. И потом, «папаша Дюшен» питал слабость к шестистам ливрам в год…
Кроме всего прочего, Эбер понимал, что его жена, с таким пылом принявшая новые идеи, когда ей пришлось покинуть монастырь, оставалась в глубине души христианкой. Она даже сохранила мебель, стоявшую в ее келье в монастыре Непорочного Зачатия, — кровать с балдахином из серой саржи, комод, несколько стульев и картину с изображением явления Христа двум его ученикам в Эммаусе. Эбер удовлетворился тем, Что «подкорректировал» политически неверную картину, подписав внизу: «Санкюлот Иисус ужинает со своими учениками в замке одного из них».
— Ваш супруг еще не вернулся, дитя мое? — спросил аббат, с усталым вздохом усаживаясь на предложенный ему стул.
— Увы, еще нет! Заседаниям Конвенте заканчиваются все позже и позже. Меня это беспокоит, ведь сейчас так опасно ходить ночью по улицам…
— Очень жаль. Мне хотелось с ним поговорить. Вы позволите мне подождать его?
— Конечно, господин аббат! Устраивайтесь поудобнее. Мы с вами выпьем по рюмочке ликера…
Франсуаза простодушно улыбнулась своему гостю. Священник уверял, что видел ее еще девочкой в лавочке матери и позже в монастыре, но она его не помнила. Однако было в старике что-то такое, что вызывало симпатию. Он выглядел таким старым и усталым. Седая борода скрывала красное морщинистое лицо, седые волосы падали низко на лоб, спина согнулась от старости, а из стареньких митенок выглядывали кончики пожелтевших пальцев… Молодыми оставались только ореховые глаза, прикрытые покрасневшими веками и прятавшиеся за очками в металлической оправе.
Им не пришлось ждать слишком долго. Они еще не допили ликер, а Эбер уже вошел в дом. Из прихожей, где он оставил свой плащ и шляпу, донесся его громкий голос:
— Как хорошо пахнет, гражданка Эбер! Горячий суп с капустой — это именно то, что мне сейчас нужно. Ага, у нас гости! — воскликнул Эбер, входя в столовую.
— Это аб… гражданин Алансон, о котором я тебе рассказывала. Он приехал из Карружа и привез бутылочку яблочной водки.
Читатели «Папаши Дюшена» никогда не видели редактора и воображали его таким, каким он был изображен на первом листе газеты, — колосс в карманьоле, с двумя пистолетами и саблей за поясом, потрясает топором над головой крошечного священника, стоящего на коленях у его ног. При встрече с Эбером они были бы очень удивлены. На самом деле это был маленький, тщедушный человечек, бледный, с тонкими чертами лица и коротко подстриженными каштановыми волосами. У него были изящные руки, серые глаза смотрели благодушно и приветливо, а одевался Эбер очень тщательно и даже элегантно. Сын мелких торговцев из Алансона, он получил прекрасное образование, учился у иезуитов, говорил правильно и отчетливо, если не вопил с трибуны Конвента, и играл по вечерам на флейте, чтобы убаюкать малышку-дочь.
— Это очень мило с твоей стороны, гражданин, что ты вспомнил о нас в такую паршивую погоду. Ты поужинаешь с нами?
— Нет, благодарю тебя. Видишь ли, в моем возрасте люди довольствуются малым, а ликер, которым меня угостила твоя жена, прекрасно согревает. Но ты должен немедленно сесть за стол и как следует поесть. Мне кажется, ты устал.
— Что я тебе говорила, гражданин! Мой бедный супруг изнуряет себя, занимаясь делами нации и Коммуны. Он хочет счастья для всех… Но даже у него находятся недоброжелатели, которые помнят только о себе, и моему мужу приходится тяжело.
— Успокойся, жена! Подавай скорее суп, и мы поговорим, пока я буду есть. А кстати, не пора ли тебе дать грудь нашей малышке?
— Уже иду, иду…
— Не люблю, когда при мужском разговоре присутствуют женщины, — пояснил Эбер, когда Франсуаза вышла из комнаты. — Раз ты дождался меня, значит, ты хочешь мне что-то сказать, верно?
— Да… Как ты думаешь, гражданин Эбер, сколько еще времени ты сможешь выдерживать натиск своих врагов?
— Кто тебе об этом сказал? — нахмурился Эбер.
— Никто. Я часто бываю в Конвенте, и я не глухой. Да и мозги у меня еще есть. «Иностранный заговор», о котором первым заговорил этот мерзавец Шабо, у всех на слуху. С ним теперь носится Робеспьер, потому что его это весьма устраивает: ему необходимы враги. Не так уж трудно сообразить, кого считают заговорщиками: Дантона, Шометта, тебя… и всех ваших друзей. Дантон теперь говорит о милосердии, а Робеспьер хочет править один — и при помощи террора. Я даже не уверен, что его друг Сен-Жюст долго продержится. Как только расправятся с Фабром…
— Что тебе известно 6 Фабре?
— Что он окончательно скомпрометировал себя в деле «Индийской компании». Подумай сам. Чтобы жить во дворце, принадлежавшем эмигрировавшему вельможе, с одной из самых красивых женщин Парижа, нужны немалые деньги. Впрочем, Фабр всегда стремился к роскоши. Он далеко не так благоразумен, как ты. Тебе удается жить в соответствии с твоими принципами. Твое жилище так же чисто, как душа твоей жены, оно простое и приветливое, каким и должен быть дом человека. Остается только выяснить, сумеешь ли ты все это сохранить!
— Что ты хочешь сказать?
— Даже сидя в тюрьме, Шабо продолжает исходить злобой, пытаясь спасти свою голову. А ты его главный враг.
— Но он арестован! Это значит, что в правительстве ему не верят.
— Ты рассуждаешь как разумный человек, и ты прав. Но когда хотят избавиться от своей собаки, всегда говорят, что она взбесилась. А Робеспьеру не терпится избавиться от тех, кто ему мешает! Ты — один из первых. Я расскажу тебе, что слышал один мой друг в Якобинском клубе после окончания заседания. Говорят, что все выдвинутые тобой обвинения во время процесса над вдовой Капет были лишь видимостью, а на самом деле ты хотел ее спасти. Кроме того, когда человек так кричит о своей ненависти, он часто прикрывает этим свои истинные намерения…
— И каковы же, по-твоему, мои истинные намерения? — поинтересовался он, не отрывая взгляда от тарелки с супом.
Эбер побелел как полотно.
— Получить миллион и возможность выехать с семьей из Франции, которую раздирают внутренние распри и которая, подобно Сатурну, пожирает своих детей, начиная с самых беззащитных!
Эбер поднял голову и метнул на собеседника яростный взгляд:
— Но теперь все эти подозрения развеяны! Мария-Антуанетта взошла на эшафот, а я не стал миллионером.
— Это так, но ты сам мог в какой-то момент счесть ее спасение не слишком удачной идеей. Оставшись на свободе, Мария-Антуанетта мешала бы слишком многим — к примеру, тому же Питту, о котором нам все уши прожужжали. А в руках людей из Вены она стала бы просто опасной. Но остается еще кое-кто, куда более важный и ценный…
Эбер никак не отреагировал на эти слова. Он спокойно взял хлеб, отрезал большой кусок и принялся за островок сала, плававший в супе. На крестьянский манер он отрезал небольшие кусочки и клал их на хлеб. Аббат не мешал ему есть: старик не сомневался, что «папаша Дюшен» его слышал и теперь обдумывает услышанное. Наконец Эбер с удовлетворением вздохнул,
— Черт побери, как же я был голоден! Так о чем мы говорили?
— О чем могут говорить два уроженца Нормандии, как не о том, что касается их родного края! Мы все не прочь заполучить мальчишку из Тампля, потому что он наш герцог!
— Он был им! — рявкнул Эбер. — И больше им не является.
— Как бы не так! Я знаю многих в Нормандии, кто с тобой не согласится. Есть люди, которые думают, что, если бы ребенок оказался у нас, мы стали бы обладателями силы, способной противостоять человеку, которого уже боятся, а скоро будут ненавидеть, потому что у него руки по локоть в крови. Не стоит оставлять ему такого ценного заложника. Диктатор умертвит его рано или поздно, как только решит, что больше в нем не нуждается.
Облокотившись на стол, Эбер ковырял в зубах кончиком ножа. Эту привычку он приобрел, чтобы «слиться с народом», и она безмерно раздражала Робеспьера.
— Так что ты предлагаешь?
— Выкрасть его и увезти к нам.
— Куда это?
Прежде чем ответить, аббат долго всматривался в побледневшее лицо, следя за выражением глаз Эбера. Тот был не просто встревожен — «папаша Дюшен» отлично понимал, что после разоблачений Шабо он рискует головой. Наконец старик решился:
— В Карруж, разумеется. Там его уже ждут. Ты ведь хорошо знаешь замок. Это внушительное сооружение с запасными выходами. В случае необходимости мальчика можно увезти в другое место, но, думаю, этого не понадобится. Левенер остается мэром Карружа, и все жители на его стороне.
— Но Левенер в тюрьме, он предатель!
— Тебе отлично известно, что это неправда. Он воплощение верности. А из тюрьмы его вытащит Ош, можешь мне поверить! Ему никто не откажет, даже сам Робеспьер. Народ считает Левенера героем, так что генерал скоро вернется домой.
— Допустим… И все-таки я не понимаю, ради чего мне рисковать головой, участвуя во всем этом?
— Я уже объяснил тебе, что ты гораздо больше рискуешь сейчас.
Эбер нахмурился. — И что же я должен делать?
— Вот это другой разговор! Все очень просто: ты можешь, не вызывая ни у кого подозрений, поехать в Алансон, чтобы показать жену и дочку своим сестрам. Там ты узнаешь, что стал владельцем поместья. Ну, а потом… Некоторая сумма поможет тебе увезти твою семью туда, куда пожелаешь, пока другие будут заниматься Робеспьером.
Взгляд Эбера, казалось, пытается проникнуть в душу старого аббата.
— Кто ты такой? — с неожиданной грубостью спросил он.
— Ты знаешь, кто я. Я священник, принесший клятву верности новым властям, пария среди моих собратьев, но друг Левенеров и твоих сестер. Я такой же нормандец, как и ты.
— И ты хочешь убедить меня, что какой-то нищий аббат располагает средствами, чтобы осуществить этот непростой план?
— Одному мне это не под силу. А с твоей помощью я смогу многое.
— И что же тебе понадобится?
— Чтобы Коммуна отозвала Симона из Тампля, назначив его на более почетную должность.
— Какой бы почетной ни была новая должность, она никогда не принесет Симону столько денег, сколько дает ему и его жене присмотр за… ребенком. Он не согласится.
Аббат удовлетворенно отметил про себя, что Эбер не назвал мальчика ни «Капетом», ни «волчонком». Это был хороший знак.
— Приказы не обсуждают, — заметил старик. — И потом жена Симона больна, она растолстела, пребывание в четырех стенах не пошло ей на пользу. А Симон любит свою жену… Да и финансовый вопрос можно уладить.
Эбер открыл бутылку, принесенную аббатом, понюхал содержимое, разлил водку в два стакана и со вздохом сказал:
— Даже если все это получится, ты забываешь об одном. Как только ребенок покинет Тампль, начнется настоящий кошмар. Все силы полиции и жандармерии будут брошены на его поиски.
— Но никто не заметит его отсутствия, — мягко возразил аббат. — Другой мальчик, похожий на него, займет его место. Когда же заметят подмену, Людовик будет уже далеко. И меня очень удивит, если те, кто его охраняет, станут кричать на всех углах о том, что у них украли заключенного. Ведь тогда они сами подпишут себе смертный приговор. Я не сомневаюсь, что они сделают все возможное, чтобы скрыть этот побег.
— Отлично придумано! — одобрил Эбер, подвигая один из стаканов своему гостю. — Но где ты найдешь другого мальчишку?
— Мы его уже нашли, и сейчас парнишку готовят к новой роли. Ты будешь смеяться, но это настоящий нормандец!
Мужчины чокнулись, глядя друг другу в глаза, и залпом выпили огненный напиток.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Кровавая месса - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава v

Часть II

Глава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Часть III

Глава xiГлава xiiГлава xiiiГлава xivГлава xv

Ваши комментарии
к роману Кровавая месса - Бенцони Жюльетта



Впечатляющий часть, правда тут все об истории Франции, и также как и в предыдущем романе не слова о любви...
Кровавая месса - Бенцони ЖюльеттаМилена
9.05.2014, 17.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100