Читать онлайн Кречет., автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ЦИЦЕРОН И АТТИЛА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.18 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет.

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЦИЦЕРОН И АТТИЛА

Нож у Гуниллы был очень острый: через несколько мгновений Жиль и Тим были свободны, но им понадобилось еще немного времени, чтобы размять затекшие мышцы.
— Что мы станем теперь делать? — шепнул следопыт. — Как перебраться через частокол?..
— Один из столбов частокола подпилен, так что можно сдвинуть кусок… По крайней мере вам, мужчинам, это по силам, — ответила Гунилла. — Если бы я могла это сделать сама, то давно бы убежала отсюда.
— Что ж, — прервал ее Жиль. — Значит, теперь вы бежите с нами! Показывайте дорогу.
Идя цепочкой друг за другом, они бесшумно, как кошки, пересекли площадь. Впереди шел Тим, затем пленница индейцев, за ней следовал Жиль. Когда же они достигли хижин, дорога, указанная Гуниллой, привела их к жилищу вождя, и Жиль, движимый силой, более могучей, чем его собственная воля, замедлил шаги… Здесь, совсем рядом с ним, была женщина, одна мысль о которой обжигала его.
В хижине было темно. Полог из оленьих шкур скрывал вход, но закреплен был плохо, и ночной ветер легонько раскачивал шкуры, будто просил, чтобы чья-нибудь рука подняла их… Сердце Жиля забилось в груди, подобно тяжкому молоту, бьющему по наковальне, им снова овладело пламя желания, властное, непреодолимое, как и то чувство, что охватило его совсем недавно, хотя он и был привязан к столбу пыток, заставило его даже тогда позабыть обо всем, вплоть до приближающейся смерти…
Ситапаноки была тут, в двух шагах… Достаточно было поднять руку, чтобы приблизиться к ней, коснуться ее… или просто взглянуть, как она спит…
«Это безумие! — шепнул ему устрашенный его порывом голос рассудка. — Не искушай дьявола!
Беги прочь!»
Но ноги не слушались Жиля, они словно приросли к земле, налившись каменной тяжестью.
Если он сейчас уйдет, то никогда больше не увидит эту красоту, делавшую из индианки ожившую богиню Любви… Мысль об этом была ему непереносима. Увидеть ее! Увидеть ее еще раз, пусть даже ценой жизни!
Чья-то рука ухватилась за руку Жиля, пытаясь увлечь его за собой.
— Что вы делаете? — прошептала Гунилла. — Время не ждет…
— Только секунду еще… Оставьте меня…
— Оставить вас? Вы с ума сошли!
— Убирайтесь прочь! Идите к Тиму, через минуту я догоню вас. Помогите ему сдвинуть бревно и оставьте проход открытым.
Она вцепилась в него еще крепче, и он увидел, как в темноте ее глаза гневно блеснули.
— Вы что, спятили? Это же хижина вождя!
Если вы войдете в нее, то никто и ничто не спасет вас.
— Я знаю, — нетерпеливо ответил Жиль. — Идите же, говорю вам!
Он собрался уже оторвать от себя ее крепко сжатые пальцы, но она застонала от страха и сама отпустила его. Кожаная завеса приподнялась, появилась какая-то белая фигура, и Жилю, несмотря на темноту, показалось, что это само солнце.
Несколько мгновений Ситапаноки неподвижно стояла перед Жилем так близко, что он мог ощущать ветерок ее легкого дыхания. Не глядя на пленницу, индианка сделала ей знак уйти, и Гунилла исчезла в темноте.
— Чего же ты ждешь? — яростным шепотом произнесла индианка. — Почему не бежишь отсюда? Я уже давно слежу за «каменной девушкой»… Я знала, что она попытается освободить тебя. Чего же ты ждешь? Беги!
Но доводы рассудка уже не действовали на юношу. Схватив женщину за руку, он втолкнул ее в хижину, чтобы их не могли услышать. Внезапно безумная мысль возникла в его мозгу.
— Я пришел за тобой, — сказал он. — Я знаю про тебя все. Эти люди… они твои враги, так же, как и мои… Позволь мне увести тебя! Бежим со мной.
В темноте он сжал ее в объятиях, и прикосновение к ее телу пробудило в нем всех демонов ада.
Она не сопротивлялась, и он услышал ее нежный смех.
— Ты так же безрассуден, как и молод, ты, чьи глаза подобны ледникам в лунном свете. Но у меня нет желания уходить отсюда, ведь Сагоевата любит меня… а он великий вождь!
— А ты, любишь ли ты его? О, умоляю тебя, пойдем со мной! Если ты пойдешь за мной, то я сумею любить тебя так, как никогда не сможет полюбить тебя никакой другой мужчина…
— Любить меня? Ты меня любишь, однако еще вчера ты не знал обо мне…
— Я не смогу тебе объяснить! Видишь, я мог бы бежать отсюда, счастливый — ведь я ускользнул от верной смерти, — но все же мне было невозможно уйти от тебя. Мне нужно было увидеть тебя, пусть даже один-единственный раз. Я знаю: ты принимаешь меня за безумца, но ты зажгла во мне огонь, Ситапаноки…
— И тебе грозит огонь, если ты немедленно не уйдешь отсюда! Ты, который знает мое имя, — в ее голосе почувствовалось волнение, — знаешь ли ты, какие нескончаемые муки уготовил тебе Хиакин? Ты, может быть, будешь кричать от боли долгие дни, пока смерть не возьмет тебя, а я увижу, как ты медленно разрушаешься на моих глазах, и не смогу сделать пытку короче! Если бы «каменная девушка» не освободила тебя, то, клянусь Великим Духом, я сделала бы это сама…
Теперь спасайся!
— Только вместе с тобой!
И не успела красавица индианка пошевелиться, Жиль обхватил ее обеими руками и вынес из хижины. Этот поступок был вне всякой логики, вне всякого разумения. В нем властно заговорила Древняя кровь его предков, унаследованная страсть к насилию потребовала своего! Какова бы ни была опасность, он страстно желал эту женщину и не мог более снести мысль, что ему придется с ней расстаться.
Ситапаноки не закричала, не издала ни звука, ни вздоха, но случилось то, что и должно было случиться. Жиль не сделал и трех шагов, как высокая фигура преградила ему дорогу. Появился факел, затем другой, третий. Жиль не видел, откуда они возникли… Внезапно вернувшись к действительности, он очутился прямо перед Хиакином и тремя воинами. Гибким змеиным движением индианка выскользнула из его объятий и исчезла в темноте.
— Раз ты смог освободиться, то, должно быть, духи тьмы — твои друзья, — проворчал колдун. — И ты еще осмелился похитить одну из наших женщин! Но теперь ты не сможешь избежать уготованной тебе судьбы. Смотри: занимается заря…
Действительно, на востоке над горными вершинами, небо посветлело, где-то пропел петух, и вдруг все обитатели лагеря высыпали из хижин будто пчелы из потревоженного улья. Десятки рук схватили Жиля, поволокли, сорвали одежду, и он, совершенно голый, снова встал у столба, а женщины принялись подносить сухие ветки, чтобы разжечь новый костер.
Скрестив руки на груди, Хиакин разглядывал своего пленника с выражением жестокой радости.
— Твой брат, человек с красными волосами, убежал. Но тем хуже для тебя: ты будешь мучиться за двоих.
Хиакин с нескрываемым удовольствием стал во всех подробностях описывать испытания, что придется перенести Жилю с того момента, как первые лучи солнца падут на деревню. Его тело будут медленно прижигать с помощью раскаленных орудий, которые женщины станут во множестве подносить к огню, жечь до тех пор, пока все его тело не станет одной сплошной раной, изуродуют лицо до неузнаваемости, сдерут кожу с черепа и заменят ее раскаленными угольями, раздробят все кости одну за другой…
Слушая изливающийся на него поток ужасов, Жиль смотрел широко открытыми глазами на вершины гор, силясь не слышать Хиакина. Он старался сосредоточиться на единственной мысли, оставшейся ему в утешение: Тим был невредим, Тим был вне досягаемости этих жестоких людей. Хорошо бы, ему удалось украсть мушкет и выстрелом издалека положить конец страданиям своего друга…
Два воина подошли к приговоренному с горшками, полными черной и красной краски, и стали раскрашивать его тело, как этого требовали обычаи ирокезов.
Костер уже пылал, распространяя густой дым.
Топоры, железные шила и прутья, положенные в него, постепенно накалялись докрасна. Хиакин язвительно рассмеялся:
— Ты не пытаешься пробудить нашу жалость?
Чего же ты ждешь? Проси, умоляй…
— Разве люди твоего племени, которых ты пытаешь, просят тебя пощадить их? -
презрительно бросил ему Жиль.
— Индейцы — храбры, из какого бы племени они ни были. Они не плачут, нет, они поют при виде приготовлений к пыткам, а самые храбрые поют даже тогда, когда их пытают.
— Поют?…
С энергией отчаяния Жиль набрал в легкие побольше воздуха. С его губ сами собою слетели слова песни, которую в ньюпортском лагере часто вечерами пели солдаты Сентонжского полка:
В саду моего отца
Расцвела сирень,
В саду моего отца
Расцвела сирень.
Птицы, со всего света
Вьют там свои гнезда.
Рядом с моей любимой
Как хорошо, как хорошо!
Рядом с моей любимой
Как хорошо лежать…
Гомон индейского поселка неожиданно сменился глубокой тишиной. Женщины и старики, спешившие к огню с орудиями пытки, замедлили шаг. Ненависти в их взглядах стало меньше, появилось даже что-то, похожее на уважение: пленник пел!.. Во всеобщем молчании его голос звучал подобно победному кличу, и вдруг на пороге большой хижины Жиль увидел белую фигуру.
Сердце его забилось сильнее, песня оборвалась на полуслове. Что-то перехватило горло Жилю, и он умолк: это был ангел смерти, явившийся его взору в облике женщины, из-за которой он потерял голову!..
Внезапно солнце как бы выпрыгнуло в небо словно огненный шар, и вся долина осветилась.
Это был сигнал… Старик, на голове которого почти не было волос, если не считать жидкой седой пряди, свисающей с черепа, схватил длинный железный прут, раскалившийся на конце докрасна, и подошел к столбу пыток. Исполненный ярости отчаяния. Жиль снова запел:
— Перепелка, горлица и куропатка
И моя голубка… что день и ночь поет…
С последним словом его пронзила жесточайшая боль. Раскаленный конец железного прута вонзился в бедро… В одну секунду Жиль весь облился потом. Боль была жестокой, она становилась все нестерпимее, тяжкими толчками пронизывая тело; в воздухе разнесся отвратительный запах горящей плоти. Жиль стиснул зубы, с трудом перевел дыхание, и ему понадобилась вся его воля, чтобы продолжить песню. Теперь он видел приближающуюся к нему старуху с раскаленной, изогнутой как коготь иглой…
Он снова запел:
— Поет… для… всех девушек…
Что… не имеют мужа…
Старуха улыбалась улыбкой черепа и размахивала перед носом пленника своим ужасным орудием. Жиль уже чувствовал жар. И вдруг раздался громкий крик. С одного из постов, с какого наблюдали за рекой, что-то громко кричал караульный, размахивая руками… Ему ответил голос женщины: это была Ситапаноки.
— Сагоевата!.. Он возвращается!..
В тот же миг толпа отвернулась от столба пыток, и взоры всех обратились к реке. Сквозь проход в частоколе Жиль увидел изгиб реки, где показалось множество пирог, наполненных индейскими воинами. На носу головной пироги стоял человек, увенчанный убором из перьев орла, высокий, худой, с величественной внешностью. Человек этот стоял прямо, скрестив руки на груди.
Он походил на варварское речное божество, и в клубах тумана, плававших над водой, возвышался, словно статуя, вылитая из меди.
Весь лагерь разразился громкими криками.
Некоторые женщины срывали платья и бросались в реку голыми, чтобы плыть навстречу прибывшим. Зарокотали барабаны.
Все еще привязанный к столбу, Жиль старался не дать надежде завладеть им… Конечно, Тим говорил, что только Сагоевата может спасти их, но как индеец поведет себя с человеком, который совсем недавно пытался похитить его жену?
Пироги коснулись земли. Обнаженные женщины стали выходить на берег. Некоторые из них несли военные трофеи, добытые их мужьями, — отрезанные головы врагов, которые они держали зубами за волосы, чтобы плыть без помех. Женщины, не имевшие подобных трофеев, глядели на своих подруг с внушающей отвращение завистью. Жиль зажмурился, содрогнувшись в приступе тошноты, которая, к счастью, быстро прошла. Окровавленные головы были головами белых людей…
Когда Жиль снова открыл глаза, вождь уже ступил на берег и прошел в ворота, сделанные в окружавшем деревню частоколе. С внезапной радостью и признательностью Жиль вдруг понял, почему Сагоевата возвратился так вовремя: рука вождя опиралась на плечо мальчика и этот мальчик был Играк! Очевидно, отчаявшись убедить Хиакина, чтобы тот отпустил своих новых друзей, он тайком покинул лагерь ночью в надежде разыскать своего брата. К счастью, вождь сенека оказался не слишком далеко, но это объясняло и то, почему Хиакин так спешил расправиться с непрошеными гостями.
Следуя за Играком, Сагоевата направился прямо к пленнику, царственным жестом отмахнувшись от многословных объяснений, которые пытался дать ему Лицо Медведя — Хиакин. Когда их взгляды встретились. Жиль подумал, что не часто увидишь более гордое лицо, чем у этого индейца. Орлиный нос и тонкие, высокомерно изогнутые губы придавали ему некоторое сходство с птицей, чьи перья он носил, и делали его несколько старше на вид, но гладкая медь кожи, мрачный блеск глубоко сидящих глаз, легкость сухого тела с длинными сильными мышцами выдавали молодость. В глазах вождя не было гнева, напротив, его взгляд выражал любопытство.
— Мой брат, Птица-которая-никогда-не-спит, сказал мне, что ко мне пришли двое гостей… Где же твой спутник, человек соли?
— Он сбежал этой ночью. Извини его за то, что он не соблазнился гостеприимством твоего народа, — ответил Жиль, пытаясь улыбнуться.
— Наше гостеприимство было бы более чем щедрым к тому великодушному воину, который мог бы удержать моего брата как заложника, однако взял на себя труд вернуть его нам. Но ты нарушил самые священные законы, убив белую птицу, ударяющую, как молния. К тому же ты хотел сбежать… и похитить при этом одну из наших женщин.
«Одну из наших женщин?» Неужели в темноте Хиакин не узнал Ситапаноки? В таком случае удача все еще на стороне посланников Вашингтона… С великолепным презрением, но и с некоторым трудом из-за все еще сдавливающих его ремней. Жиль пожал плечами.
— Да, признаю это! Генерал Вашингтон доверил нам, Тиму Токеру и мне, передать тебе поручение от него. Моя опрометчивость и ярость твоего народа помешали выполнить данное нам поручение, и я думал, что если возьму заложника, то это вынудит тебя вступить со мной в переговоры.
Объяснение было несколько притянуто за уши, но Сагоевату оно, казалось, удовлетворило. Его серьезный взгляд на мгновение задержался на спокойном лице пленника, и то, что он прочел в нем, ему явно понравилось. Тело пленника уже испытало мучения, о чем свидетельствовал глубокий ожог на бедре, но вождь слышал, как он при этом пел. Бледно-голубые глаза пленника, холодные, цвета зимнего неба, смотрели прямо, гордо, но без высокомерия. Сагоевата покачал головой.
— Великий Дух — наш отец, но Земля — наша мать и мать людей с белой кожей, которые, как и мы, просят у нее пищу, но белые люди не знают Великого Духа и думают, что все, что живет на Земле, создано для их нужд. Они не знают, что белая птица — существо божественное…
Жиль слушал вождя как зачарованный. Голос индейца звучал колдовской музыкой, он был похож на темный и теплый бархат, по которому слова вышивали удивительные, причудливые узоры. Юноша понял, почему этот молодой еще человек обладает достаточным престижем для того, чтобы высокомерный Вашингтон пожелал привлечь его на свою сторону. Однако Жиль сделал попытку освободиться от наваждения.
— Даже если бы я и знал ваши законы, то все равно бы выстрелил! — объявил он дерзко. — Твоя божественная птица собиралась убить женщину…
— Это была рабыня!
— Моя кожа того же цвета, что и кожа этой рабыни. Позволил бы ты, Сагоевата, умереть женщине твоего народа, если бы птица напала на нее?
— Может быть! Когда Великий Дух выбирает себе жертву, мы никогда не противимся его воле.
Но тебе этого не понять… поэтому я отпускаю тебя.
Вытащив длинный нож, висевший у пояса, вождь быстро перерезал ремни, привязывавшие Жиля к столбу, но тут оказалось, что они и поддерживали его, ибо в тот миг, когда юноша хотел уже сделать шаг вперед, у него закружилась голова: со вчерашнего утра он ничего не ел и не пил и обессилел после мучительной ночи. Жиль покачнулся, взмахнул рукой, ища на что бы опереться. Играк бросился к нему, поддержал и что-то крикнул брату. Сагоевата улыбнулся:
— Мальчик прав: ты нуждаешься в пище и отдыхе. Поскольку ты принес слова Великого Белого Вождя — с этой минуты ты мой гость…
Он сделал повелительный жест, и двое воинов, которые еще секунду назад были готовы разорвать белого человека на куски, насладившись его криками как наинежнейшей музыкой, заботливо отнесли его в хижину, соседствующую с хижиной вождя.
Некоторое время спустя Жиль был накормлен вареным маисом и жаренной на угольях рыбой, к его ране приложили компресс из целебных трав, закутали в теплое одеяло, и он погрузился в глубочайший сон, который должен был помочь ему восстановить силы, израсходованные за последние часы, самые мучительные в его жизни…
Когда он проснулся, то по сторонам своей постели увидел двух женщин, являвших между собою разительный контраст. Свет маленького костра усиливал красоту Ситапаноки и подчеркивал дряхлость другой женщины, похожей на высохшую мумию. Старуха курила трубку с торжественностью старого пирата, сидящего на юте своего корабля. Жиль поспешно отвернулся от нее.
Приподнявшись на локте, он улыбнулся молодой индианке.
— Если твой супруг сделает тебя моим стражем, то я буду счастливейшим человеком в мире! — прошептал бывший ученик коллежа Св.Ива в Ванне, инстинктивно найдя слова, подсказанные ему истинно французской галантностью. — Эта женщина куда менее приятна, — добавил он, указав кивком головы на старуху с трубкой. — Я бы охотно обошелся без нее…
— Сагоевата слишком мудр, чтобы не знать, что в сосновом лесу, высушенном летним зноем, никогда не зажигают костра. Эта женщина сторожит вовсе не тебя, она сторожит меня, потому что это моя свекровь. Ее зовут Немисса. Земли, на которых мы сейчас находимся, по обычаю ирокезов принадлежат ей.
Эти слова произвели впечатление на Жиля, и он слегка поклонился старой женщине; та ответила ему ледяным взглядом и снова принялась пускать дым из своей трубки, будто его здесь вовсе не было.
— Похоже, я ей совсем не нравлюсь, — вздохнул Жиль. — Во всяком случае, пора вставать.
Я должен увидеться с твоим супругом.
Он было отбросил одеяло, но вовремя вспомнил, что на нем нет никакой одежды, если не считать толстого слоя краски, которым его покрыли перед пыткой, и снова закутался в грубую ткань.
Тотчас же старая Немисса вскочила со своего места и преградила ему дорогу, произнеся при этом какие-то слова.
— Ты не должен выходить, — перевела Ситапаноки. — Мы здесь как раз для того, чтобы помешать тебе покинуть хижину. Сагоевата сейчас принимает другого вождя у Костра совета и не хочет, чтобы тот прознал о твоем присутствии.
— Кто он, этот «другой вождь»?
— Корнплэнтер, тот, кого называют Сажающий Маис…
— Я слыхал о Корнплэнтере, — сказал Жиль, без удовольствия вспомнив о странном поручении Вашингтона. — Говорят, что он завидует твоему супругу и хочет заполучить тебя. Что он здесь делает?
— Ты слышал правдивые слова… Вот уже дважды я избежала попытки похищения, которые мог организовать только этот человек, но Сагоевата отказывается в это поверить, потому что сам он благороден и не ходит кривыми тропами.
— Разве ирокезы не уважают жен своих братьев?
— Уважают, когда те из их племени. Я же происхожу из племени врагов, я здесь что-то вроде пленницы. Похитить пленницу — не преступление… Но я думаю, что Корнплэнтер прибыл сюда в надежде увлечь Сагоевату в набег на колонистов в Шохари. Это вверх по реке, в долине…
Жиль встал и, кутаясь в одеяло, шагнул к выходу из хижины, но Немисса стала перед ним со скрещенными на груди руками, суровая и непреклонная… Мягким, но решительным движением Жиль отстранил старуху со своего пути.
— Скажи ей, что я не выйду отсюда. Я просто хочу взглянуть на Корнплэнтера: мне нужно знать, как он выглядит…
Ему не пришлось далеко отодвигать шкуры, закрывающие вход: Большой совет племени сенека собрался совсем близко от хижины. В ночной темноте, освещенные пламенем костров, фигуры индейцев были отчетливо видны. Жилю показалось, что их здесь множество.
Большинство из них были молодые, сильные воины, раскрашенные яркими красками, что придавало им весьма устрашающий и грозный облик. Жиль увидел Сагоевату все еще с убором из орлиных перьев на голове, но на этот раз на вожде был надет — конечно, из-за важности происходящей встречи — великолепный красный мундир английского офицера, и юноша подумал, что в этом наряде вождь имеет довольно странный вид. Наконец, он разглядел стоящего напротив Сагоеваты в позе бойцового петуха могучего человека с медной, но более светлой, чем у Сагоеваты, кожей, на чьем выбритом черепе красовалось нечто вроде серебряной диадемы. Свисавшая с головы длинная черная коса была утыкана разноцветными перьями, тяжелые серебряные украшения оттягивали мочки ушей и были вставлены даже в нос. Его глаза пылали, а с презрительно искривленных губ слетали гневные слова…
— Он говорит, что никогда еще урожай не был так обилен на полях Шохари, — шепнула Ситапаноки, — что наступил день отмщения и пора напомнить людям из долины, что ирокезы не позабыли своих братьев, убитых генералом Салливаном, и что они все еще здесь и хотят отомстить… Он хочет сжечь всю долину.
— А что говорит твой супруг?
— Он говорит, что плоды нашей матери-Земли должны быть почитаемы, что скоро придет зима, а с нею — голод, что, в конце концов, хорошо нападать на солдат, но ведь среди крестьян в Шохари мало воинов. Корнплэнтер же смотрит на это как на пустую болтовню: он любит лишь кровь и крики жертв. Ирокезы жестоки, но он худший из всех! Я слыхала, что в его жилах есть кровь белых людей, и именно в этом причина той лютой ненависти к людям твоего племени.
Спор у костра продолжался довольно долго:
Корнплэнтер, которого поддерживал Хиакин, призывал к огню и убийствам, а Сагоевата противопоставлял им все доводы, подсказываемые благоразумием. Затем голоса внезапно стали тише, и уже ничего нельзя было расслышать, пока, наконец, Сагоевата не произнес громким голосом несколько слов.
— Мой супруг желает поразмыслить сегодняшней ночью, — перевела Ситапаноки. — Корнплэнтер удалится в свой лагерь, а завтра придет за ответом… Но я боюсь, что он возьмет верх над моим мужем: кому приятно, когда его называют трусом. Я, однако, не понимаю настойчивости Корнплэнтера, никогда еще он не сражался вместе с Сагоеватой, и у него достаточно много воинов, чтобы захватить Шохари без участия наших…
Жиль вздрогнул: эти слова напомнили ему, что Вашингтон послал их, его и Тима, чтобы предостеречь вождя клана Волков. Если только Сагоевата поддастся на уговоры Корнплэнтера, хозяином в деревне снова станет Хиакин, как это было, когда их захватили в плен… Хиакин, который, похоже, был всецело на стороне Корнплэнтера, Хиакин, ненавидящий Ситапаноки.
Старая Немисса взяла молодую индианку за руку и повелительным жестом указала в сторону выхода.
Вскоре воины разошлись. Один только Сагоевата остался стоять у костра, задумчиво глядя на раскаленные угли.
— Я должна идти к моему супругу, — прошептала Ситапаноки. — Немисса останется с тобой, пока ее не сменит воин. Мне жаль… — прибавила она, чуть заметно улыбнувшись.
— Но не так, как мне! — проворчал Жиль. — Прошу тебя, скажи своему мужу, что я хочу с ним говорить сегодня же ночью. Он должен выслушать меня прежде, чем примет решение.
Огромные золотистые глаза женщины на мгновение задержались на помрачневшем лице юноши. Жиль понял, что, хотя ей и не ясен истинный смысл его слов, она встревожена. Тогда Жиль улыбнулся ей.
— Прошу тебя, Ситапаноки, скажи ему, что мне нужно увидеть его, это очень важно… для всех нас!..
Он не стал больше ничего объяснять, посчитав, что не стоит пугать ее своими мыслями и все возрастающими подозрениями: третья попытка похищения может и удаться, когда Корнплэнтер будет знать, что в лагере нет воинов и всем заправляет Хиакин…
Обо всем этом Жиль и рассказал сахему сенека, когда тот, уже без красного мундира, пришел в хижину, откуда тотчас же испарилась Немисса.
— Корнплэнтер хочет увести тебя с собой лишь для того, чтобы удалить от твоего лагеря, — смело объявил он. — Ты будешь рядом с ним, у него на глазах. Тогда он сможет отправить нескольких воинов в твою деревню, в которой останутся лишь женщины и старики, чтобы взять там то, чего он желает заполучить больше всего на свете.
Ты должен опасаться его, Сагоевата, потому что он завистлив и ненавидит тебя.
Невозмутимое лицо вождя сенека нисколько не отразило мыслей, бушевавших в его мозгу.
Правда, Жиль своим острым взглядом заметил, что кулаки индейца непроизвольно сжались…
Однако прекрасный низкий голос Сагоеваты ничуть не изменился, когда тот проговорил тихо, тоном почти небрежным:
— Так вот что тебе поручил сказать мне генерал Вашингтон? Разве для него важны собственность и честь его врагов? Я индеец, а он виргинский дворянин…
— Можно уважать врага, даже восхищаться им, когда вы оба равны по благородству. Генерал опечален тем, что ты и твои люди сражаетесь на стороне его противников, против него, а ведь он борется за свободу земли, на которой родились вы оба. Для меня, приехавшего сюда из страны, врагом коей издавна является Англия, трудно понять эту рознь между американцами, каков бы ни был цвет их кожи. Так почему же ты принял сторону англичан… и даже носишь их мундир?
— Красные Мундиры обращаются с нами как с союзниками, равными себе. Люди, которых называют колонистами, считают нас дикими зверьми! Однако, когда их предки переплыли большую воду, чтобы ступить на эту землю, они нашли в нас друзей, а не врагов. Они сказали, что покинули родину, попавшую в руки плохих людей, чтобы, приехав сюда, без помех исповедовать свою веру. Мы сжалились над ними, дали им все, что они хотели, и усадили среди нас. Мы дали им маис и мясо… взамен они дали нам яд… огненную воду, которая обжигает и превращает в скотов.
Когда ты вернешься к своим… если я дам тебе свободу… скажи своему генералу, что Сагоевата не нуждается в его советах, что он сам умеет беречься, а кроме того, он презирает те слащавые голоса, что исподтишка нашептывают ему в уши клевету, чтобы рассорить брата с братом.
— Значит, ты решился последовать за Корнплэнтером?
— Ты слышал: он мой брат…
— Это не правда! К тому же он не настоящий индеец. Знаешь ли ты, что он рожден от колониста? Знаешь ли ты, что его отец все еще живет в Форт-Плэйне, его зовут Джон О'Бэйл? Если ты не знаешь этого, то генерал знает, потому-то он и послал меня к тебе, чтобы сказать: «Великий Вождь, берегись человека, про которого ты думаешь, что он одной с тобой крови, а ведь он индеец лишь наполовину, берегись, потому что, хотя он и не имеет на это никаких прав, он мечтает главенствовать в Союзе Шести племен ирокезов.
Чтобы достичь своей цели, он готов уничтожить всех других вождей: ты — первый!»
Во взгляде Сагоеваты вспыхнуло пламя гнева, и голос его впервые дрогнул.
— Твой язык шипит, подобно языку змеи! Как бы ни был честолюбив Корнплэнтер, он не может надеяться победить самого великого из нас, вождя мохоков Тайенданегу! Что же ему делить со мной, если я менее могуч, чем он?
— Обладает ли твой вождь мохоков красивейшей из жен?
Секунду Жиль думал, что Сагоевата вцепится ему в горло, но самообладание этого человека было сверхъестественным! Подобно тому как это случилось совсем недавно у столба пыток, взгляды черных глаз и синих глаз скрестились… затем, презрительно пожав плечами, индеец отвернулся.
— Слова, сказанные нами, унесет ветер, который развеет армию колонистов. Измена вползает туда, а когда она сделает свое дело, то долго еще их вождь не сможет предложить свою дружбу кому бы то ни было, даже самому жалкому из нас. Что до тебя, то я решу завтра: жить тебе или умереть…
Хладнокровно выслушав угрозу. Жиль обратил внимание на одно лишь слово из тех, что сказал Сагоевата.
— Измена? Что ты хочешь сказать?
Ничего не ответив ему, вождь покинул хижину. Жиль бросился было за ним, но перед его носом скрестились два копья, и Жиль понял, что его положение в индейском лагере опять переменилось. Из кандидата в мученики он превратился в гостя, а теперь по неведомой ему причине снова стал пленником.
Если у него еще и были какие-то сомнения, то очень скоро они развеялись: два воина вошли в хижину, один нес миску, полную маисовой каши с кусками рыбы, и кувшин с водой, другой — колышки, веревки и деревянную колотушку. Они жестами дали понять Жилю, что он должен быстро поесть, и юноша заставил себя проглотить неаппетитное индейское рагу, единственно для того, чтобы поддержать свои силы. Индейцы наблюдали за ним с невозмутимым видом, а затем, увидев, что юноша проглотил последний кусок, набросились на него. Жиль оказался распростертым на земляном полу с разведенными в стороны ногами и руками, лодыжки и запястья его были привязаны к четырем колышкам, крепко вбитым в землю. На яростные протесты Жиля индейцы не обратили ни малейшего внимания. По всей вероятности, Сагоевата не очень полагался на прочность жилищ своего народа и хотел быть уверенным, что его гость не воспользуется ночной темнотой, чтобы проделать дыру в стене и сбежать, а ведь именно это и намеревался сделать Жиль.
Не имея возможности двинуть ни рукой, ни ногой, разъяренный и униженный, юноша провел тревожную и утомительную ночь. Ему мешала уснуть крайне неудобная поза, в которой его оставили индейцы, но еще сильнее его терзали теснившиеся в мозгу мысли… Что Корнплэнтер сказал Сагоевате? Что это за измена, угрожающая Вашингтону? Кто обречет его на бесславное поражение? Куда, черт возьми, могли подеваться Тим и Гунилла?
Под утро ему все же удалось задремать, но страшный шум, раздавшийся с первыми лучами солнца, прервал его краткий отдых. Жиль попытался пошевелиться, но застонал от боли и тут же стал ругаться, как старый солдат. Его тело одеревенело, во рту пересохло, и ему казалось, что от него пахнет так же дурно, как от всего лагеря. К тому же тело под слоем покрывающей его краски начало сильно чесаться…
Несмотря на боль, юноша попытался приподняться, чтобы лучше слышать. Сомнений быть не могло: воины племени сенека снова покидали свою деревню, чтобы последовать за Корнплэнтером в смертоносный набег на мирных поселенцев Шохари. Скоро краснокожие дьяволы обрушатся, подобно молнии, на мирное поселение, где созревшие хлеба золотятся под летним солнцем, чтобы предать все огню и упиться кровью, оставляя за собою лишь пепел и трупы без скальпов.
Никто и ничто не сможет помешать драме свершиться…
Он еще надеялся убедить Сагоевату, когда тот придет известить его о принятом решении, но и эта слабая надежда улетучилась, когда огромная тень заслонила солнце, проникавшее в хижину через вход с откинутыми шкурами, заменяющими дверь. По короне из жесткого оленьего меха юноша узнал Хиакина и вверил свою душу Господу. Если уж колдун сам пришел к нему, то это означало самые скверные новости… Жиль был совершенно уверен, что его сейчас снова отведут к столбу пыток, чтобы продолжить обычные здешние развлечения с того места, где они были прерваны.
Слишком юный для того, чтобы безмолвно выдержать издевательский взгляд Хиакина, Жиль пробурчал:
— Зачем ты пришел сюда, Хиакин? Узнать, чем кончается моя песня?
Лицо Медведя пожал могучими плечами.
— Если бы это зависело только от меня, ты бы запел ее тотчас же, — ответил он в присущей ему манере. — Но Сагоевата думает, что ты будешь ему полезен как заложник, потому что когда Виргинца победят и прогонят в его нору, воины, приплывшие из-за большой воды, будут, может быть, достаточно щедры, желая, чтобы пленники вернулись к ним целыми и невредимыми.
— А ты, — съязвил Жиль, — ты тоже так думаешь? Ты веришь в эту глупость, сказанную Корнплэнтером, в эту не правдоподобную историю о предательстве, которое, по его словам, отдаст американскую армию в лапы Красных Мундиров? Я считал тебя умнее. Ни один солдат Вашингтона не способен на такое!
— Кроме того, кто томится жаждой золота!
Не правдоподобная история, говоришь ты?! — вскричал Хиакин, позволив гневу увлечь себя в ловушку, расставленную его спеси. — Знай же, бледнолицый, что воин, командующий в Уэст-Пойнте, доблестный генерал Бенедикт Арнольд, вот уже несколько недель обменивается словами с прежними хозяевами, чтобы доставить удовольствие своей скво! Еще до наступления следующей луны он продаст за золото крепость на Гудзоне. Твой «великий белый вождь» исчезнет тогда, подобно утреннему туману…
Последние слова Хиакина были заглушены громким смехом Жиля, тем более громким, что за этим смехом пряталась тревога: в том, что сказал ему Лицо Медведя, он чувствовал ужасную правду. Это слишком хорошо совпадало с сомнениями, высказанными в Пикскилле полковником Гамильтоном насчет героя Саратоги. Если Арнольд сдаст Уэст-Пойнт, Вашингтон потеряет не только свою лучшую укрепленную позицию, но и золото Франции: оно прямым ходом отправится в карманы ее врагов. Что смогут сделать тогда Рошамбо и его пять тысяч солдат, стоящих на островке между английским флотом и огромным континентом, откуда уже не получишь никакой помощи?
— Почему ты смеешься? — недовольным тоном спросил Хиакин.
— Потому что вы еще более безумны, чем я думал. Так вот почему Сагоевата отказывается выслушать слова мира от моего хозяина? Несчастные болваны! Вы, значит, думаете, что Уэст-Пойнт — это последняя крепость Вашингтона?
Иди и скажи своему вождю, чтобы он расспросил младшего брата. Играк расскажет ему о могучих воинах короля Франции, блеске их оружия и огромных кораблях! А ведь эти воины — всего лишь авангард: вскоре придут другие корабли, они доставят еще больше оружия, пушек и солдат. Твои друзья. Красные Мундиры, будут сметены, как листья в бурю… и вы вместе с ними. Убей меня теперь, если хочешь, но ты вспомнишь мои слова, когда настанет твой час…
Сильный удар ногой в бок был единственным ответом Хиакина, и тот убрался из хижины значительно быстрее, чем пришел.
Адский шум снаружи становился все сильнее.
Дикарские песни, перемежаемые яростными воплями, заглушали бешеный грохот военных барабанов. Земля дрожала под ударами сотен ног — воины танцевали военный танец. Облако пыли, поднятой танцующими, достигло хижины и заволокло Жиля с ног до головы. Он раскашлялся и разъярился еще больше. Аттила победил Цицерона, и вскоре во главе своих диких орд они отправятся нести смерть и опустошение прекрасной стране, а низкая жадность человека без чести и совести нанесет удар в спину одному из величайших людей, какие когда-либо рождались на земле, человеку, уже ставшему Жилю другом.
Обезумев от ярости, Жиль принялся изо всех сил тянуть веревки, стараясь хотя бы раскачать колышки в надежде вырвать их из земли. Но колышки были вбиты крепко. Кровь окрасила кожу юноши, а они даже не пошатнулись. Тем не менее он обязан был выбраться отсюда, уйти из этой чертовой деревни любой ценой. Опасность похищения, грозившая прекрасной Ситапаноки, отступила перед смертельной опасностью, угрожающей инсургентам, которым предстояло столкнуться с изменой одного из них…
— Господи, — взмолился он во весь голос, — и Ты, Матерь Божья, вы, кто защищает правое дело, помогите мне! Спасите меня, дайте уйти отсюда, чтобы я смог спасти своих товарищей! Пошлите мне помощь… или скажите мне, что делает сейчас этот болван Тим Токер!
Жиль прокричал свою странную молитву, будто надеялся, что Небеса услышат его, но она потонула в шуме, к которому теперь присоединилось ржание лошадей.
Вдруг он почувствовал на своем лице чье-то теплое дыхание.
— Тихо! — послышался шепот, и Жиль, закрывший перед тем глаза, открыл их и увидел опечаленное лицо Играка, который стоял перед ним на коленях и прижимал палец к губам, призывая к молчанию.
Жиль улыбнулся ему, но Играк уже вцепился в один из колышков и стал раскачивать изо всех сил. Его еще детские мышцы напряглись под кожей медного оттенка, и она вскоре покрылась крупными каплями пота. Через короткое время колышек был уже достаточно расшатан и появилась надежда вырвать его из пола. С торжествующей улыбкой маленький индейский воин принялся за другой колышек, но тут снаружи раздался голос, произнесший его имя.
Мальчик вздрогнул, и Жиль увидел мелькнувшую в его глазах тень страха.
— Уходи! — шепнул Играку Жиль. — Теперь я справлюсь сам! Спасибо тебе… тысячу раз спасибо…
Глаза индейца вдруг влажно блеснули, он поднялся и, быстрым движением вытащив нож, положил его рядом с Жилем.
— Друг… — произнес он.
Затем с проворством угря скользнул в отверстие в стене, которое он проделал у самой земли и которое Жиль до тех пор не замечал. Оставшись один. Жиль прислушался: шум снаружи понемногу слабел, шаги людей и топот лошадей постепенно удалялись… Жиль не сомневался в том, что на некоторое время индейцы позабудут о нем, но, может быть, лучше было бы дождаться ночи, чтобы освободиться от пут… С другой стороны, если кто-нибудь придет покормить его и заметит, что с колышком не все в порядке, все придется начинать сначала, но уже без помощи Играка.
Однако если мальчик предпринял сейчас попытку освободить его, значит, он считал, что настал подходящий момент…
Жиль напрягся и снова попытался извлечь колышек. Под своим плечом он почувствовал сталь ножа, и это придало ему сил. Он тянул… и едва удержался от торжествующего крика, когда колышек вдруг вылетел из земли…
Освободив таким образом правую руку. Жиль извернулся, и его онемевшие пальцы с трудом дотянулись до рукоятки ножа. Измученное тело кричало от боли, но его подхлестывало предчувствие близкой уже свободы. Клинок ножа разрезал веревки, удерживавшие его левую руку. Играк хорошо знал свое дело: нож резал, как бритва. В одно мгновение конопляные пряди веревки были перерезаны; освободить ноги теперь было проще простого.
Поднявшись наконец на ноги, он несколько раз потянулся и присел: кровообращение в одеревенелом теле постепенно восстанавливалось. Жиль осторожно выглянул наружу.
Он никого не увидел. Все те, кто не уходил в набег, собрались у деревенских ворот, выходящих к реке, где спускали на воду пироги. Все, у кого были лошади, уже ускакали, другие уплыли на длинных раскрашенных пирогах. Деревня опустела: каждый хотел попрощаться с уходящими воинами. Сердце у Жиля бешено заколотилось, когда он увидел, что у ворот, выходящих на маисовые поля, никого не было. Тогда, схватив одеяло, оставленное в углу — из него он собирался сделать себе одежду, когда будет на это время, — Жиль бросился, как был голый, вон из хижины и помчался что было сил, моля Бога, чтобы никто его не увидел, выскочил за частокол и нырнул в чащу маисового поля, поглотившей его, подобно морским волнам…
Он остановился лишь на мгновение: его бегство могло быть с минуты на минуту обнаружено: задерживаться было нельзя. Ножом он отрезал кусок одеяла, сделал из него набедренную повязку, сунул за пояс клинок и, скатав в трубку остатки одеяла, чтобы потом использовать их для устройства ночлега, пошел через зеленое маисовое море по направлению к лесу, покрывавшему почти всю долину.
Солнце палило невыносимо, так что он почувствовал облегчение, когда ступил под прохладную сень леса. Лес был непроницаемый, сумрачный, густо заросший кустами черники и ежевики. Продираясь сквозь заросли. Жиль расцарапался в кровь, но зато смог на бегу сорвать несколько ягод. Дикие ягоды оказались кислыми и обожгли ему желудок, но все же несколько утолили жажду.
Подъем по заросшему лесом склону был нелегок, и сердце в груди Жиля стучало, как барабан.
Его дыхание было громким, как шум, что издают кузнечные мехи, и Жиль подумал, что если сенека уже пустились за ним в погоню, то они скоро настигнут его, и тогда все пропало. Пожалуй, лучше было бы не
уходить слишком далеко от индейского лагеря, а найти поблизости укрытие и спрятаться в ожидании ночи.
Его преследователи, конечно, не подумают, что он мог остаться так близко от лагеря врагов, но главную опасность представляли собою оставленные им следы — Тим не раз восхвалял невероятное чутье индейских следопытов.
Его слух привлекло журчание ручья, одного из тех, что десятками сбегали к реке. Жиль подумал, что ручей — наилучший способ скрыть следы, вошел в воду и стал подниматься вверх по течению. Прохладная вода сразу принесла облегчение его усталым, ободранным ступням.
Он услышал, как со стороны все еще слишком близкой индейской деревни донеслись громкие крики: его бегство было обнаружено. Сейчас начнется охота, и если ему не удастся быстро найти укрытие, то нового плена не избежать.
Он огляделся вокруг. На берегу ручья росло большое дерево, без сомнения, весьма почтенного возраста. Одна из его ветвей нависала над водой, и, возможно, ему удастся добраться до нее…
Взобравшись на торчавший из воды валун, Жиль вытянул над головой руки, как мог выше, слегка присел, чтобы посильнее оттолкнуться, и прыгнул, моля в душе Бога, чтобы его прыжок оказался достаточно высоким, потому что, приземлись он после неудачного прыжка на скользкий камень, наверняка переломал бы ноги, да и преследователи должны уже быть неподалеку…
Пальцы юноши коснулись коры и вцепились в ветку изо всех сил. Какой-то миг он висел над водой, переводя дыхание, затем собрался с силами и взобрался на ветку. Усевшись на ней верхом, Жиль стал осматривать дерево.
Это был старый могучий бук, похожий на те, что встречались в лесах Бретани. Жиль подумал, что сам Бог помогает ему: он замечал, что в долго живущих деревьях, в разветвлении ствола, часто образуется дупло, в котором может спрятаться человек. Не теряя ни секунды, он попытался взобраться выше.
Бук был высоким, но, подстегиваемый опасностью, исходившей от приближающихся преследователей, хотя их еще не было слышно. Жиль моментально вскарабкался на дерево и облегченно вздохнул: дупло было там, где он и рассчитывал, образуя у основания покрытых листьями ветвей нечто вроде глубокой колыбели, в которой Жиль и устроился. Снизу он был совершенно невидим, прохладный мох устилал дно и стенки дупла: это было особенно приятно для его ободранной спины, недавние раны, нанесенные пряжкой пояса, снова разболелись.
Он нашел укрытие как раз вовремя: не слышно было ни малейшего шороха, но меж деревьев уже появились безмолвные тени — преследователи скользили по траве подобно призракам в своих мокасинах, сшитых из оленьих шкур. Сенека без труда обнаружили след беглеца!
Подобно тому, как это сделал он сам, индейцы поднялись по ручью, явно пытаясь найти на его берегах следы Жиля. На высокий бук они почти не обратили внимания и прошли под его ветвями, даже не заподозрив, что дичь, за которой они охотились, с трудом сдерживает дыхание на вершине этого гиганта. Через несколько мгновений индейцы исчезли из виду так же бесшумно, как и появились.
После их ухода Жиль еще долго лежал в своем устланном мхом убежище, прислушиваясь к малейшему шелесту листьев и крику птицы, шаря глазами в зеленых глубинах леса и ожидая, пока индейцы не пройдут обратно, чтобы спуститься на землю. Но индейцы все не возвращались, и Жиля одолел сон, внезапно завладевший его измученным телом и вырвавший его из времени и действительности.
Он проснулся, весь дрожа от холода и лихорадки. Солнце зашло, из глубины долины поднялся влажный туман, дневная жара уступила прохладе вечернего ветра. Жиль расправил одеревеневшие руки и ноги. Нужно было не медля искать другое укрытие: ночи становились все холоднее, так что провести ночь совершенно голым на вершине дерева, укрываясь лишь обрывком одеяла, было бы чистейшим безумием. К тому же Жиль чувствовал, что нужно срочно хоть что-нибудь поесть: никогда еще его желудок так сильно не требовал пищи.
Жиль стал осторожно спускаться с дерева. Это далось ему гораздо труднее, чем подъем: все мышцы болели, а дрожь делала движения неловкими. Очутившись на земле. Жиль пустился бегом, чтобы хоть немного согреться. Он намеревался снова добраться до реки, ведь нечего было и думать о переходе через горы ночью и с одним лишь ножом вместо оружия, рискуя пасть жертвой первого же хищника. Лучше уж было оставаться вблизи лагеря, несмотря на опасность, да и на маисовом поле можно будет подкрепиться…
Горные склоны, выходящие к Саскуэханне, может быть, предоставят ему убежище в какой-нибудь пещере.
Долго искать не пришлось. В сгущающейся темноте Жиль разглядел какую-то расселину, приблизился к ней так же бесшумно, как это сделал бы индеец, сделал шаг… и рухнул от сильного удара по голове, нанесенного невидимой рукой.
Придя в себя, он обрадовался, будто попал в рай, хотя его голова и гудела, как большой соборный колокол, потому что голос, изрыгавший рядом с ним проклятия, был голосом Тима.
— Прах тебя побери! — бушевал Тим. — Ты уж попортил нам крови, можешь не сомневаться! Кой черт тебя дернул, идиот, заходить в хижину вместо того, чтобы удрать вместе с нами?!
Мы бы уж были далеко! Вместо этого вот уже два дня мы с этой славной девушкой места себе не находим, все думаем, как помочь тебе спасти шкуру. И все из-за проклятой бабы с копченой кожей!..
Никогда еще Жиль не видел Тима в такой ярости. На губах его показалась пена, а хриплый голос, гулко звучавший под сводами низкого грота. куда он втащил недвижное тело своего друга, болезненно отдавался в голове Жиля. Неуверенной рукой Жиль нащупал под волосами огромную шишку и осмотрелся вокруг: маленькая пещера была, должно быть, очень глубокой, поскольку входа не было видно. Приятное тепло от горевшего костра быстро согрело его. Гунилла, недавняя рабыня индейцев, сидела поодаль, не обращая никакого внимания на обоих мужчин, будто их вовсе не существовало. Она сидела на корточках, обхватив колени руками, пряди давно не мытых волос падали ей на лицо. Больше чем когда-либо она походила на грязный серый куль.
Вид был довольно отталкивающим, но Жиль был слишком счастлив найти Тима, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Рядом с другом, по-прежнему сильным, спокойным и уверенным в себе, юноша почувствовал, что еще не все потеряно.
— Кричи сколько хочешь! — засмеялся он. — Ты прав по всем пунктам, но почему, черт возьми, ты оглушил меня?
— Я принял тебя за индейца. В сумерках я увидел крадущегося обнаженного человека, и поверь мне, что в этой раскраске ты чертовски похож на краснокожего!.. Что с тобой случилось?
Сверху, — добавил он, указывая кивком головы на возвышающиеся над ними горы, — я мог наблюдать за тем, что происходит в деревне. Я видел, как возвратился Сагоевата… в тот самый миг, когда я уже собирался всадить тебе пулю в голову, несмотря на расстояние… Я видел, как приплыл Корнплэнтер с его разрисованными дьяволами и как они все дружно уплыли сегодня утром… но я не видел, как ты сбежал. Я уже собирался сделать вылазку в деревню, где тебе, похоже, так нравилось…
— Я знаю, что был идиотом, — признал Жиль, — но я не мог удержаться. Я ничего не мог с собой поделать, мне нужно было поговорить с этой женщиной. Но ты можешь убедиться в том, что моя вина не так велика, как кажется: задержавшись в деревне, я узнал кое-что интересное…
Юноша как мог подробно рассказал другу про странные новости, которые Корнплэнтер принес в лагерь Сагоеваты. Он ожидал, что Тим взорвется, вознегодует, услышав имя командующего Уэст-Пойнтом. Но нет, ничего подобного… Лицо Тима только приняло какой-то зеленоватый оттенок и застыло. Секунду он являл собой картину смертельно раненного человека, и Жиль с тревогой подумал, что сейчас Тим рухнет наземь, как мешок. Но это продолжалось недолго. Тим отвернулся от своего друга, с его губ сорвался вздох, сила которого выдавала всю глубину его волнения.
— Оказывается, — сказал он, — стоило остаться еще немного, чтобы узнать обо всем этом.
Однако мы потеряли много времени, нужно убираться отсюда и быстро! Мы должны предупредить Вашингтона. Но пока не доберемся до цивилизованных мест, тебе придется довольствоваться вместо одежды твоей краской и обрывком одеяла. Я только попробую…
Он умолк. Гунилла, которая вышла, когда Жиль начал говорить, вбежала в пещеру и принялась старательно и быстро затаптывать костер.
— Ты что? — пробурчал Тим. — Что это с тобой? Нам же ничего не видно!
— Вы что, хотите, чтобы нас поймали? По реке плывет пирога с четырьмя ирокезами, она направляется к лагерю сенека. Они плывут совершенно бесшумно и, кажется, прячутся, потому что ночь довольно светлая. Я не понимаю, что они собираются делать.
— А я понимаю, — Жиль уже был на ногах и искал выход на ощупь: его глаза еще не привыкли к темноте. — Они собираются похитить Ситапаноки для Корнплэнтера, а Хиакин, несомненно, поможет им. Мерзавцы!
Свет бесчисленных звезд позволял им ясно видеть реку, но нужно было иметь уж очень острое зрение, чтобы на фоне противоположного берега различить силуэт пироги, скользившей без помощи гребцов по течению. Через несколько секунд она исчезла за частоколом.
— Они похитят ее, — неистовствовал Жиль. — Мы не можем позволить им сделать это…
— А почему? — ответил Тим. — Пусть похищают, если им хочется. Нам-то что до этого? Сагоевата не поверил твоим предупреждениям, вот и получит то, что заслужил. К тому же Корнплэнтер играет нам на руку, подтверждая наши слова своими действиями. Благодаря ему мы выполнили поручение… и даже сверх наших ожиданий. Нужно воспользоваться моментом и удирать! Теперь ирокезы сцепятся между собой и начнется новая Троянская война!
— Почему ты так уверен в том, что Сагоевата обвинит своего собрата по оружию? Хиакин хитер, и я думаю, не слишком ли легко мне удалось бежать. Кто тебе сказал, что меня не обвинят в похищении, а вместе со мной и Вашингтона? Отправляйся-ка ты к генералу и предупреди обо всем, что ждет его в Уэст-Пойнте! Для этого не нужно идти двоим. Я остаюсь!
— И что ты будешь делать, ты, идиот? В одиночку, с одним только ножом, нападешь на целую шайку ирокезов? Дашь себя глупо убить из-за бабы?
— Это мое дело, и это моя жизнь! Я не дам этим дикарям похитить Ситапаноки.
— А она разве не такая же дикарка?
Произносимые шепотом реплики летали, словно пули. Тим и Жиль стояли, забыв о дружбе и общих целях, обозленные, готовые броситься друг на друга. Гунилла поспешно стала между ними.
— Вы что, с ума сошли! Вы бы еще закричали! Ночью слышно далеко, а у ирокезов волчий слух! Хоть вы их и не видите, это не значит, что они не могут вас услышать.
Опомнившись, Жиль и Тим затаили дыхание.
Действительно, пирога исчезла из виду. Вокруг них царила полная тишина, плотная, как это бывает в преддверии опасности, когда кажется, что даже природа старается вести себя как можно тише.
— Пошли отсюда, — проворчал Тим. — Все это нас не касается.
На удивление сильная рука бывшей рабыни удержала его.
— Ситапаноки добрая, — произнесла Гунилла, — а Корнплэнтер — грубая скотина.
Пораженный Жиль повернул голову и впервые посмотрел на девушку, которая сейчас так неожиданно встала на его сторону. Луна, на мгновение выглянувшая из-за вершины горы прежде, чем снова нырнуть в белое облако, дала рассмотреть ее светлые глаза — они застенчиво улыбались ему.
— Я помогу тебе, если ты захочешь! — сказала Гунилла просто.
Вздох Тима смог бы надуть паруса линейного корабля, но, не колеблясь больше, он принялся раздеваться.
— Ну, а я, конечно, позволю вам одним вляпаться в такую историю! — пробурчал он. — Я всегда говорил, что нужно уметь выбирать друзей и сторониться сумасшедших. Это послужит мне уроком! Ну же! Прыгайте в воду! Я думаю, что они скоро появятся. А тебе все равно нужно как следует помыться…
Секунду спустя друзья бесшумно плыли в холодной воде Саскуэханны, стараясь держаться в тени берега, потому что луна теперь светила во всю мочь. Оттуда, где они находились, можно было видеть пирогу, причаленную рядом с входом в индейскую деревню. В ней сидел человек, наблюдавший за окрестностями, но, конечно, для видимости, потому что лагерь Сагоеваты был странно тихим, даже часовые не стояли на их обычных местах.
— Что я говорил! — пробормотал Жиль. — Мерзавец Хиакин в сговоре с ирокезами! Готов держать пари, что эта несчастная женщина уже лежит связанная или опоенная какой-нибудь Дрянью, чтобы ее крики не подняли тревогу. Вот и они, смотри!
Действительно, снова появились ирокезы: один из них нес на спине белеющий во тьме сверток — совершенно неподвижное человеческое тело. Погрузив тело в пирогу, индейцы взялись за весла.
— Теперь наш черед, — шепнул Тим. — Ты умеешь плавать под водой?
— Я — бретонец! — ответил ему также шепотом Жиль. — А значит — наполовину рыба!
Они обменялись несколькими краткими словами, обсудив план действий, затем набрали побольше воздуха в легкие и одновременно исчезли в водах реки. Каждый держал в зубах нож. Гунилла осталась ждать на берегу, спрятавшись в густой траве.
Хотя пироге приходилось плыть против течения, она быстро продвигалась, благодаря могучим гребцам. Ирокезы торопились. Очень скоро пирога очутилась напротив наблюдательного пункта Гуниллы. Все произошло мгновенно… Внезапно легкое суденышко покачнулось, схваченное невидимыми руками, и перевернулось. Гребцы, не ожидавшие нападения, оказались в воде.
Один из индейцев попал прямо в руки Жиля, тот ударил его ножом и вытащил нож из раны как раз вовремя, чтобы очутиться лицом к лицу с новым противником. На этот раз драться пришлось по-настоящему. Ирокез оказался очень силен, и было совершенно очевидно, что ему не в новинку драться под водой. Но Жиль находился в своей родной стихии, и его преимуществом были быстрота и ловкость. Он выскользнул из цепких рук индейца, старавшегося задушить его, обернулся и ударил изо всех сил. Клинок по рукоять погрузился в живот ирокеза, чей предсмертный стон был сразу же заглушен водой. Вынырнув на поверхность. Жиль огляделся. Нападение удалось: четыре трупа, покачиваясь, плыли вниз по течению, а Тим уже выносил на берег закутанное в белую ткань тело…
Жиль подцепил труп одного из индейцев и потащил его на берег: одежда, как бы мало ее ни было, а особенно мокасины, не говоря уж об оружии, были ему крайне необходимы.
Когда Тим вышел на берег, Гунилла помогала вынести из воды недвижное тело Ситапаноки. Они уложили его на траве, но индианка не пошевелилась.
— Ты был прав, — шепнул Тим своему другу. — Их нападение спланировано заранее: очевидно, ее чем-то одурманили.
— Ты уверен в этом? А она не…
— Да что ты! Она дышит, но жаль, она без сознания. Я-то думал уговорить ее вернуться обратно в лагерь, сделав вид, что ничего особенного не произошло…
— Вернуться?.. Да ты с ума сошел! Чтобы Хиакин завтра сделал то, что не удалось ему сегодня? Единственный наш шанс вырвать Ситапаноки из лап Корнплэнтера — это увести ее с собой…
— Увести? Ты хочешь сказать «унести»: один Бог знает, сколько еще она проспит.
— Хорошо, я понесу ее…
Жиль совершенно позабыл об усталости, об израненном теле, о мучившем его голоде. Тонкая белая фигура индианки, посеребренная светом луны, нежное лицо с закрытыми глазами, предвкушение долгих дней пути вместе с этой женщиной — все действовало на него, как удар хлыста на чистокровного коня. Он почувствовал, что в нем удесятерились силы, а в сердце достанет храбрости в одиночку сразиться с целой армией врагов, как это делали венеты — его предки, для которых сражаться один на один было почти бесчестием.
В один миг он стащил со своей жертвы штаны из оленьей кожи, мокасины и пояс, на котором еще висели длинный нож и тяжелый томагавк, надел все это на себя, затем наклонился, подставляя спину.
— Положи ее мне на спину, — сказал он. — И вперед! Нужно, чтобы восход солнца застал нас далеко отсюда…
Молодая индианка была тяжелой, но зато на сердце у Жиля было легко и радостно, когда он взбирался вверх по длинному склону, ведшему к перевалу…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. - Бенцони Жюльетта



Очень люблю романы Ж.Бенцони.Этот не стал исключением.Влюбилась в главного героя.Понравились его жажда жизни,приключений,понятия чести,долга.Веет безрассудной юностью,ошибками молодости.Понравилось,что герой не во всем идеальный.А женщины...Что ж,не виноват,что его так любили.А вот Жюдит мне не понравилась.Единственная из всех его женщин.И концовка немного разочаровала.По-моему Жиль гонялся за призраком.Но это мое мнение.Еще понравилось,что действие не в одном месте,а на разных континентах.Динамично,море приключений.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаРина
30.06.2012, 20.34





Очень интересный роман.Прочитала с удовольствием...впрочем,как и все книги этой писательницы.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
26.08.2013, 14.22





Пока не поняла насколько мне понравился этот роман, главный герой, да хорош не буду спорить... Продолжение покажет, а пока 6/10
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаМилена
19.07.2014, 10.00





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Обожаю Бенцони!!! Думала, что роман, в котором главный герой- мужчина, меня не впечатлит. Как же я ошиблась... Прочла на одном дыхании
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЮлька
7.07.2015, 3.08





Герой - похотливый самец. Понимаю, мужчины, но одно дело переспать, а этот ведь практически каждую любит. Даже его последняя любовь, думаю таковой не являлась - появилась бы еще красивее и свежее. Очень жаль его жену. Так и хотелось сказать: "Беги от него, девочка". Книга не про любовь, а про спортивный интерес
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
3.03.2016, 18.01








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100