Читать онлайн Кречет., автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ОХОТНИК ЗА СКАЛЬПАМИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.18 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет.

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ОХОТНИК ЗА СКАЛЬПАМИ

Ожидая, что вот-вот покажется Америка, Жиль часами стоял, опершись на планшир, и обшаривал глазами морскую даль, чтобы скорее обнаружить приближение берегов страны, казавшейся ему в мечтах страной легенд. Со своим чисто бретонским воображением он ожидал увидеть невероятные вещи: бесконечные просторы лесов, непривычные краски, удивительных местных жителей — индейцев, рассказы о которых он слышал почти каждый вечер в течение всего нескончаемого семидесятидневного плавания. Его любовь к красивым видам была удовлетворена: пейзажи были грандиозными, а леса еще более величественными, чем он себе воображал, но те немногие городки, что он мельком увидал, не показались ему привлекательными — всего лишь кучка белых домиков, сгрудившихся вокруг церкви. Дома эти не слишком отличались от домов его родины, люди там были одеты совершенно обыкновенно, и не было видно ни одной пироги с раскрашенными гребцами в уборах из перьев. Мундиры французов казались гораздо ярче и живописнее одежд американских жителей.
Прибытие на Род-Айленд почти не уменьшило разочарования Жиля. Лагерь французских войск был устроен на самой оконечности мыса, где стоял маленький город Ньюпорт. От порта лагерь отделяло болото и узкий залив Аттон. Местность была сказочно прекрасной. С берега виднелась вереница зеленых островов, между которыми корабли эскадры образовали непроницаемый заслон, прикрывающий подступы к Ньюпорту. За этими островами был расположен длинный невысокий остров Конаникут, на нем вырисовывались развалины маленького форта, разрушенного в прошлом году англичанами при отступлении, и большой, одиноко стоявший дом, где был устроен госпиталь для больных французов, которых в количестве 420 человек сняли с кораблей. Вокруг простирались голубые, сверкающие под лучами солнца воды Наррагансетской бухты, ставшие удивительно спокойными, с тех пор как война прервала оживленную торговлю между Род-Айлендом, Африкой и Вест-Индией.
Совсем еще недавно корабли, построенные в Ньюпорте руками его жителей, бороздили моря, достигали берегов Гвинеи, чтобы принять на борт рабов, затем брали курс к островам Карибского моря, где «черное дерево» менялось на сахар и патоку, в свою очередь, сахар и патока доставлялись в Ньюпорт, где превращались в ром… который снова отвозили в Африку для продажи многочисленным негритянским царькам, поставщикам невольничьих кораблей. Хотя жители города и принадлежали большей частью к суровой секте анабаптистов, подобная коммерция оказалась столь прибыльной, что губернатор увеличил на три доллара налог с каждого раба, благодаря чему мог бы замостить весь город Ньюпорт. Однако война положила этому конец. Ньюпорт, сначала захваченный англичанами, был отбит у них и снова перешел к инсургентам, которые сделали его базой французских союзников.
В качестве базы Ньюпорт был, пожалуй, не слишком надежен, поскольку жители его все еще разделялись на два лагеря. Богатые торговцы, принадлежащие к партии тори, оставались слепо преданными английской родине-матери, а другие — партия вигов: инсургенты, крестьяне и образованные люди — мечтали о том, чтобы перестать быть подданными английской короны и стать просто американцами. У всех вигов имелась тщательно переписанная копия потрясшей всех Декларации независимости Томаса Джефферсона, принятой и подписанной первым Конгрессом в 1776 году.
Однако, поскольку оба лагеря не слишком хорошо знали, как повернутся дела, их сторонники воздерживались от излишне откровенного проявления своих убеждений.
Рошамбо и его секретарь обратили на это внимание 10 июля, когда они сошли на берег с офицерами штаба. Жилю навсегда запомнилось странное чувство, охватившее его в тот момент, когда «Амазонка», фрегат г-на де Лаперуза, на который генерал перешел перед заходом в порт, приблизилась к длинному свайному молу, обросшему водорослями. Небо было лилового цвета, и казалось, что только белые дома в городе сохраняли последний отблеск солнца. На тонкой колокольне Тринити-Черч, баптистской церкви, меланхолично звонил колокол, но это был единственный звук, который можно было услышать, так как, несмотря на такое событие, как высадка французских войск, никто не пошел в порт, даже на улицах не было ни души.
Не появился не только губернатор, но и никто из официальных лиц, все двери были заперты, словно к городу приближался враг, а сквозь маленькие стекла опускных окон можно было изредка увидеть бледное испуганное лицо, поймать опасливый взгляд. Было так тихо, что Жилю казалось, будто он слышит, как шепчутся люди в домах. Атмосфера была столь гнетущей, что проняло даже флегматичного Ферсена, стоявшего на пустынной набережной среди группы офицеров.
— Какой «дружеский» прием нам оказан! — воскликнул он при виде мрачного лица своего генерала. — Они воображают, что мы два с лишним месяца болтались в море только для того, чтобы увидеть их запертые двери! Давайте вернемся на корабль и пристанем в каком-нибудь более гостеприимном месте…
— Что нам делать, сударь, решать буду я! — прервал его спокойный голос Рошамбо. — У меня есть приказ стать лагерем здесь, и я это сделаю. К тому же вы напрасно жалуетесь на этих людей: они все же прислали нам лоцманов, чтобы войти в залив. Дадим же им время привыкнуть к нам…
— Вы слишком снисходительны! — вмешался г-н де Шарлю, подполковник Сентонжского полка. — Но вам все же нужно возвратиться на корабль: командующему французским экспедиционным корпусом невозможно жить в палатке на городской площади.
— С вашего позволения, сударь, — осмелился вставить слово Жиль, которому возвращение на корабль казалось похожим на дезертирство, — я вижу вон там вывеску, значит, там, наверное, гостиница.
Ответом ему был хор неодобрительных возгласов, но Жиля это ничуть не смутило.
— Если хочешь познакомиться с местными жителями, то лучшего места, чем гостиница, не найти…
— В этом есть резон, — согласился Рошамбо, улыбаясь. — Гостиница так гостиница! Показывайте нам дорогу, мой друг…
И вот, таким образом, первая ночь, которую командующий и офицеры его штаба провели на американской земле, прошла наидемократически, а именно — в гостинице Флинта на Пойнт-стрит.
Это была бессонная ночь для нотаблей Ньюпорта, они провели ее в раздумьях, а наутро все встало на свои места. Виги решили, что, наверно, следует выказать некоторое уважение людям столь благородной наружности, приплывшим издалека. Что же до тори, так крепко любящих Его Величество короля Георга III, то они пришли к мысли, что благоразумие подсказывает им создать хотя бы видимость уважительного отношения к французам.
Итак, на следующее утро у дверей гостиницы появилась разряженная в пух и прах делегация с губернатором Уонтоном во главе, которая пришла к Рошамбо, чтобы несколько смущенно поздравить его с прибытием. Правда, пришлось преодолеть заставы бдительных часовых и неприступного секретаря, встретившего их весьма недружелюбно, но затем граф принял делегацию с благосклонностью, их удивившею. Губернатор пустился в объяснения, затем рассыпался в поздравлениях, искренность которых усиливалась еще и тем, что французский генерал дал понять, что за его экспедиционным корпусом вскоре последует другой, формирующийся в Бресте, было произнесено несколько речей, и когда прибыл адмирал и капитаны кораблей, пожелавшие узнать, как идут дела, то они увидели, что все весьма довольны друг другом. В ознаменование этого было выпито немало лучшего рому, какой только нашелся в городе, везде, даже на колокольне, развесили лампионы, и в довершение всего устроили грандиозный фейерверк и праздновали почти всю ночь. Короче, все остались довольны друг другом.
К 25 июля все были размещены и воцарился строгий порядок, поддерживаемый железной рукой генерала. В левой части лагеря расположились четыре полка, артиллерия стояла справа, а кавалерию Лозена выдвинули вперед. Главный штаб был помещен в самом городе. Заболевших цингой и другими болезнями, которых было уже примерно с тысячу, что объяснялось длительностью нахождения в плавании, после снятия с кораблей поместили частью в госпитале Ньюпорта, частью в большом доме на острове Конаникут.
Приступили также и к восстановлению фортификационных сооружений, разрушенных англичанами. Все работы велись в порядке, тем более замечательном, что он был весьма непривычен, но приказы по экспедиционному корпусу обещали самые строгие наказания за грабежи, кражи и за малейшее насилие по отношению к жителям острова.
Военные действия все не начинались, так что других занятий, кроме обычного несения службы, не было, ибо никаких сообщений от высшего американского командования не поступало. Если Рошамбо и рассчитывал сразу по прибытии в Америку вступить в сражение, то он глубоко заблуждался. Известно было лишь, что Лафайет благополучно прибыл несколькими неделями ранее.
Зато появились англичане… Две недели спустя после прибытия французов в Ньюпорт мощная английская эскадра адмирала Грейвса встала у входа в Наррагансетскую бухту. Рошамбо стоило большого труда помешать взбешенному де Тернею напасть на англичан, чтобы прорвать блокаду: французские силы были втрое меньше английских.
— Прорваться? А куда затем плыть? — спросил он адмирала. — Мы даже не знаем, чего они от нас хотят. К тому же не забывайте, ведь Сартин требует, чтобы вы не покидали нас ни при каких обстоятельствах.
Адмиралу пришлось сдерживать свое нетерпение и внять доводам, приведенным Рошамбо. Поскольку англичане, похоже, не собирались атаковать столь хорошо защищенные позиции французов, ситуация могла еще долго оставаться без изменений. Обе эскадры враждебно наблюдали друг за другом, это подогревало ярость молодых офицеров и солдат, не понимавших, что же на самом деле происходит. Видеть врага и не напасть на него — что могло быть глупее!
Жиль придерживался того же мнения, что Ноайль, Ферсен, Рошамбо-младший, Диллон, Дама и другие молодые офицеры, открыто говорившие, что не понимают, зачем они находятся здесь. Во время всего долгого плавания он все свободное время отдавал совершенствованию в искусстве владения шпагой и саблей, беря уроки у мастера фехтования Сентонжского полка. Постоянные упражнения настолько развили его талант, что он горел желанием проявить его, но, с тех пор как Жиль сошел на берег, ему приходилось ограничиваться ежедневными поединками с Акселем Ферсеном, чтобы не растерять полученные навыки.
В свойственной ему сдержанной манере швед дарил Жиля своей дружбой. Увидев, что Жиль стесняется того, что он едва ли не единственный штатский среди таких славных воинов, Ферсен добился у Рошамбо разрешения включить юношу в списки Королевского Депонского полка, чтобы Жиль смог носить военную форму. Жиль чуть было не расплакался от радости, когда впервые облачился в синий с желтым мундир, хотя это и была форма иностранного полка, потому что с этого момента он из жалкого писаришки становился полноправным членом огромной семьи, какой была армия в походе — так далеко от своих обычных квартир. Благодаря этому превращению, он сильно вырос в глазах своего нового друга — Тима Токера…
Тим был одним из двоих таинственных американцев, которых «Герцог Бургундский» принял на борт в Бресте. В действительности вся их таинственность заключалась в том, что им было поручено доставить по назначению личные письма Бенджамина Франклина и Сайласа Дина, адресованные их семьям. Юному Токеру, сыну пастора из Стиллборо на Потакет-Ривер, были особо доверены письма толстяка-агента Объединенных колоний , который был родом из Коннектикута, то есть почти земляк. Тим вовсе не походил на тайного агента. Это был простой парень, умеренно богобоязненный, любопытный, как кошка, да и походка его была бесшумной и грациозной, как у кошки. Человек он был молчаливый, так как обыкновенно произносил не более десяти слов за час. Только если речь заходила об охоте или о рыбной ловле, то Тим мог болтать, как пьяный попугай.
Как раз для того-то, чтобы увидеть, как охотятся в далеких от Америки заокеанских странах, он и приехал к Сайласу Дину под предлогом доставки тому срочных писем с инструкциями Конгресса. Тим, однако, быстро раскаялся в своем любопытстве, поскольку способы, применяемые при охоте на оленя, лося, медведя или беркута в бескрайних лесах Нового Света, отличались от изысков охотничьего искусства французов или англичан, как ночь ото дня.
— Все эти скачки на нескольких десятках кляч в погоне за несчастной зверюгой, — объяснял он Жилю презрительным тоном, — это годится для баб, но не для мужчин. У нас ты увидишь, что значит до седьмого пота распутывать следы, запутанные так, что даже ирокезский колдун потерял бы свою волшебную силу, а потом схватиться со зверем втрое больше тебя самого.
Бесхитростный, как земля, на которой он родился, высокий и могучий, как деревья лесов Америки, Тим Токер и вел себя соответственно своему облику. Замкнутая жизнь на корабле во время плавания ему совершенно не подходила, и он принялся развлекаться как умел: чуть было не вызвал настоящий катаклизм, начав раздавать ром из своих личных запасов, совершил первый подвиг, поставив на место слетевшую с креплений пушку, угрожавшую пробить дыру в борту; второй его подвиг заключался в том, что он окружил своими заботами одну из трех коров, что шевалье де Терней взял на корабль. Кроме того, он проникся дружескими чувствами к молодому секретарю, говорившему на его родном языке и умевшему так внимательно слушать его увлекательные рассказы о земле Америки.
Беседуя с Жилем, Тим Молчаливый вволю наслаждался своей ролью рассказчика, так что к концу плавания юному бретонцу почти казалось, что он всю свою жизнь провел среди рыбаков Нантакета, квакеров Провиденса или жил среди индейцев — мохоков, могикан, сенека и ирокезов, наводивших ужас на территории в глубине страны. Жиль узнал также, что ром — лучший друг человека, когда тому приходится пересекать пешком замерзшие реки, и что почетным считается умение, выпив изрядное количество упомянутого напитка, не потерять ни капли рассудка.
С великим сожалением Жиль расстался в Ньюпорте со своим новым товарищем, который должен был выполнить порученное ему дело: доставить письма. Тим, однако, успокоил его:
— Я только обниму отца, передам письма мистера Дина, узнаю, что же Красные мундиры замышляют сейчас в окрестностях Нью-Йорка, и немедля возвращусь! Я хочу драться рядом с тобой!
Затем Тим Токер уселся в пирогу, одолженную ему его двоюродным братом, и приготовился пересечь Наррагансетскую бухту на веслах, будто он вовсе и не испытал все невзгоды двух с половиною месяцев плавания. Жиль тем временем устраивался на новых квартирах.
В это утро Жиль начал свой день как обычно.
С восходом солнца он покинул свою палатку, которую делил с сержантом Вайнбургом, уроженцем Гейдельберга, отношения с которым у Жиля были весьма поверхностными. Сержант не говорил ни по-английски, ни по-французски, а Жиль не знал немецкого. Удостоверившись в том, что погода стоит отличная и что легкая дымка над морем обещает жаркий день. Жиль быстрым шагом направился в сторону залива Аттон, собираясь искупаться.
В этой стране, где все казалось ему незнакомым, море было единственной стихией, которую он знал в совершенстве; и когда он погружался в морские волны, ему казалось, что он почти у себя дома. Поэтому-то он и плавал в море каждое утро в течение доброго часа, затем смывал с себя в маленьком пресном источнике морскую соль, а перед тем как одеться, несколько минут грелся на солнышке.
Такой режим не только восстановил его силы, частично утерянные во время долгого морского перехода, но и укрепил еще больше тело, приобретшее новую мощь и чудесный цвет пряника, так что его кожа стала цветом походить на кожу Тима Токера, лесного следопыта. Кроме того, занятия плаванием помогали ему не вспоминать некую снежную ночь у стен Ванна и сладость женских ласк, которую он тогда испытал. Жизнь в Бресте не давала Жилю возможности совершенствоваться в искусстве обращения с женщинами, зато во время плавания разговоры о женщинах не прекращались. С самого отплытия мужчины — солдаты и матросы, ушедшие в плавание, чтобы попасть на войну в далекой стране, где вовсе не намеревались поститься, — говорили только о женщинах. Все семьдесят дней, что Жиль провел в море, он слышал разговоры лишь о любви и о том, с каким нетерпением его сотоварищи ожидают знакомства с американками.
Однако этому мешали не только приказы командующего, которые были весьма суровы (запрещалось вызывать даже малейшее неудовольствие у местных жителей, а тем более волочиться за их женами!), но также и то, что хорошенькие анабаптистки Ньюпорта смотрели на французов как на легион приспешников Сатаны и старались держаться от них подальше. Что же до девушек определенного сорта, неизбежных спутниц армии на походе, то таковых просто не было в Ньюпорте, а с собой, понятно, взять их было невозможно.
Таким образом, лагерь французских войск придерживался самого строгого воздержания, сопровождаемого проклятиями, которое не нарушалось лишь из боязни телесных наказаний. Жиль же предпочитал мечтать и искать прибежища в усиленных упражнениях тела.
Оставив свой мундир у источника. Жиль дошел до нависающей над водой скалы, с которой он обычно нырял, и бросился головой вниз в залив, ничуть не нарушив спокойной поверхности моря. Он поплыл к маленькому, поросшему лесом островку, затем перевернулся на спину, отдавшись на волю волн и не думая ни о чем. Этим утром он не собирался ставить рекорд в плавании; вода была замечательно прохладная и прозрачная, кроме криков чайки и тихого шелеста прибоя, никакие звуки не доносились до него, и Жиль чувствовал, что ему хорошо. Он представлял себя единственным человеком на свете, а эта волшебная страна станет, думал он, тем источником, из коего он станет черпать силы, чтобы стать таким же великим, как она.
Он размышлял о том, что хорошо бы найти себе здесь место под солнцем, привезти сюда Жюдит и прожить с ней вместе долгую жизнь, исполненную любви, как вдруг инстинктивно почувствовал появление чего-то чужого, какого-то предмета, которого он случайно коснулся взглядом. Быстро перевернувшись со спины на живот, он успел заметить только исчезающую в высоких травах, скрывавших источник, корму пироги, подобной которой он еще не встречал у пристаней Ньюпорта. Эта пирога была небольшая, ярко-красного цвета, на ее изогнутой корме было нарисовано что-то вроде большого черно-белого глаза.
Жилю сразу же припомнились рассказы Тима Токера. Молодой охотник описывал ему легкие лодки индейцев, сделанные из березовой коры и часто раскрашенные яркими красками. Однако, по словам Тима, ближайшие к Род-Айленду индейские племена располагались большей частью в долине реки Гудзон или к северу от Коннектикута. В основном это были племена ирокезов и мохоков, решительно враждебные инсургентам и получавшие деньги от англичан.
Сердце Жиля забилось… Пирога, должно быть, принадлежит лазутчику, пробравшемуся сюда, чтобы разузнать силы французских войск, или разведчику, посланному с заданием определить возможное направление атаки. Поговаривали, будто грозный вождь мохоков Тайенданега, всей душой преданный англичанам с той поры, как его сестра стала женой сэра Уильяма Джонсона, некоронованного короля Шести племен ирокезов, коими он командовал из своей великолепной резиденции на горе Джонсон, снова стал на тропу войны и сражается в долине Гудзона. Говорили также, что сэр Генри Клинтон, защищавший Нью-Йорк от войск Вашингтона, собирал свои силы на Лонг-Айленде, большом плоском острове, за которым укрывался осажденный город, чтобы готовить нападение на Род-Айленд.
Вспомнив все эти разговоры и слухи. Жиль тотчас же сообразил, какую опасность могла представлять подозрительная пирога. Он нырнул, под водой доплыл до того места, где видел корму пироги, выбрался на берег и, прячась в высокой траве, бесшумно подобрался к источнику.
Увиденное там его удивило: в пироге действительно был индеец, как Жиль и думал, но это был всего лишь мальчик лет двенадцати.
Его тело цвета меди было обнаженным, если не считать полоски замши, расшитой разноцветным бисером, которая держалась на его талии при помощи кожаного ремешка и проходила между ног, ниспадая спереди и сзади двумя полотнищами, схожими с узким фартуком. Грудь и лицо индейца были раскрашены странными черно-белыми рисунками, придававшими ему выражение жестокости. Его черные, как смоль, волосы были сбриты по обеим сторонам головы, образуя посреди черепа длинный хвост, перехваченный красной лентой с воткнутым коротким белым пером.
Однако Жиль не стал дольше рассматривать живописного пришельца, так как тот был занят укладыванием его одежды и оружия в свою легкую лодку.
Юноша стремительно подскочил к индейцу, вырвал свою рубашку из рук вора, который от удивления выпустил добычу. Но рефлексы у мальчишки были очень быстрые: секунду спустя он уже выхватил из-за пояса томагавк, украшенный перьями, и взмахнул им; лицо его так исказилось от гнева, что под слоем раскраски в нем уже не было ничего детского.
Жиль все же засмеялся:
— Ты слишком юн, чтобы владеть оружием, мой мальчик. Положи-ка свой топор, ты еще не научился им пользоваться!
Опровержение не заставило себя ждать. Издав пронзительный крик, индеец метнул томагавк, зашипевший в полете как змея… и только инстинкт спас Жиля, который еле успел уклониться. Опоздай он лишь на долю секунды — и топор вонзился бы ему прямо в грудь!
Едва он осознал это, как юный индеец бросился на Жиля с ножом, который он, должно быть, прятал под своим подобием одежды.
Тут уж Жиль не на шутку рассердился, но как сражаться с этим меднокожим юнцом?! Юному дикарю стоило задать хорошую трепку, но сделать это представлялось весьма трудным делом, ведь Жиль и сам был голым, как червяк, да и вдобавок безоружным.
Жиль ощутил всем телом прикосновение тела индейца с кожей гладкой и скользкой, но неприятно пахнущей рыбой. Мальчишка был силен, и Удержать его было нелегко; юноше казалось, что он борется с угрем. Однако, несмотря на ловкость юного храбреца и его ярость, несмотря на нож, их бой был неравным. Жиль довольно скоро выбил у него нож и придавил мальчишку к земле, но тот старался вырваться из крепких рук Жиля, извиваясь, как змея, и рыча от ярости, подобно дикому зверю.
Чтобы заставить противника лежать неподвижно, победитель вынужден был прибегнуть к средству, которое так ему помогло при «спасении» Жюдит из вод Блаве. Получив удар кулаком в подбородок, юный индеец обмяк, глаза его закрылись, и он потерял сознание.
Тогда Жиль сперва оделся, не сводя глаз с мальчика, затем осмотрел пирогу, в которой, правду сказать, ничего особенного не было: одеяло, искусно украшенное яркими рисунками, мешочек, содержащий крупинки коричневого цвета с сильным запахом (Жиль догадался, что это — знаменитый пеммикан, о котором ему рассказывал Тим, обычная пища индейцев, Тим ценил ее довольно высоко), лук, пригодный разве что для ребенка, новехонькие стрелы и веревка из растительных волокон, которой он воспользовался, чтобы крепко связать своего пленника, прежде чем тот придет в сознание и снова сможет защищаться.
Связав индейца, Жиль спрятал пирогу в расщелине скалы, хорошенько ее закрепив, затем взвалил мальчика на плечо и пошел по направлению к лагерю, но, вместо того чтобы идти к казармам, он направился по тропинке, ведущей к Ньюпорту напрямую.
Ребенок он или нет, не важно, его пленник был индейцем, чье присутствие указывало на близость стоянки племени или военного лагеря. Необходимо было немедленно доложить главнокомандующему, поскольку известие это могло быть важным. Штаб-квартиры морского и сухопутного командования располагались в одном из лучших домов города, и Жиль, хоть ноша его и была нелегка, пустился бежать, лишь только завидел колокольню церкви Тринити-Черч, настолько он торопился увидеть своего начальника.
Дом Джона Уонтона, сына губернатора Род-Айленда, стоял на улице Пойнт-стрит, самой большой из немногих улиц Ньюпорта. Как и другие соседние с ним дома, он был деревянный, окрашенный в белый цвет, с большой островерхой крышей и окнами на английский манер, застекленными небольшими квадратиками. Дом был окружен большим фруктовым садом, узловатые старые яблони и хрупкие вишни придавали ему сельский вид, хотя он и был резиденцией одного из влиятельнейших членов городского управления.
Итак, дом был отдан в полное распоряжение шевалье де Тернея, который разместил в нем канцелярию флота и казну экспедиции. Здесь также происходили совещания военного совета, по той причине, что домовладение Уонтона находилось практически на одинаковом расстоянии от кораблей, стоящих на рейде, и от палаток лагеря.
Когда Жиль дошел до места назначения с ожившим грузом, барахтавшимся изо всех сил, его сопровождал эскорт из пяти или шести мальчишек, глядевших на него с восхищением и испугом и всю дорогу громко обсуждавших происходящее.
В то мгновение, когда Жиль собирался открыть ворота, к нему подъехали с северной стороны два запыленных всадника. Они остановили своих коней рядом с Жилем, и один из них весьма резким тоном обратился к юноше:
— Эй, вы! Вы! Вы что, сошли с ума, взяв в плен индейского ребенка? Вы разве не знаете, что
рискуете навлечь на город все его племя? Отпустите его сейчас же! Да кто вы такой?
Жиль нахмурил брови и взглянул на всадника. Тот говорил по-французски без малейшего акцента, но форма его была юноше совершенно незнакома — мундир строгого черного цвета, панталоны, жилет и обшлага — белые. Посеревшая от пыли треуголка, надетая на когда-то белоснежные, а теперь пропитавшиеся пылью завитки парика, была украшена черной же кокардой.
— Вы-то сами кто? — парировал Жиль, которому не по душе пришелся высокий голос новоприбывшего — молодого человека с небрежными манерами, с тонкими чертами лица, белую кожу которого украшали многочисленные крапинки веснушек. Высокий покатый лоб и дугообразные брови придавали его физиономии постоянно удивленное, а порой и обиженное выражение. — Вы говорите по-французски, но вы не принадлежите к армии господина де Рошамбо, поскольку я вас не знаю.
— Верно! Я принадлежу к армии Соединенных Штатов! Я…
Но представиться незнакомец не успел: подбежавший к нему человек бросился к нему на шею.
— Мой дорогой Жильбер! Наконец-то вы здесь! — весело вскричал виконт де Ноайль. — Черт возьми! Мы уже стали беспокоиться, не позабыли ли вы нас… Откуда вы взялись здесь?
— Из лагеря генерала Вашингтона, конечно.
Но это я должен спросить вас, откуда вы взялись? Знаете ли вы, что опоздали на целый месяц? Что же вы делали в море все это время?
— То, что обычно делают, когда сопровождают тридцать тяжело груженных судов, ползущих как улитки… Вам легко упрекать нас в медлительности, с вашим корветом, на котором никого, кроме вас, не было. Но вы наконец здесь, а это главное! Скажите же мне теперь, за что вы так напали на этого молодого человека, не успев сойти с коня?
— За что? — вскричал его возмущенный собеседник. — Разве вы не видите, что он осмелился захватить юного индейца, без сомнения, для того, чтобы сделать из него раба… или сувенир.
Бедный мальчик, наверно, принадлежит к племени наррагансетов, таких миролюбивых, таких…
Он был в бешенстве, и Жиль с грустью смотрел на него.
«Жильбер, — думал он. — Ноайль назвал его Жильбером. Возможно ли, чтобы этот брюзга был…»
Виконт, который с улыбкой следил за лицом Жиля, на котором отражались все его мысли, рассмеялся от всего сердца.
— Да, мой бедный друг! Да! Это и есть ваш великий, ваш драгоценный Лафайет, именно от него вы имеете честь подвергнуться столь грубому обращению. Вам придется с этим свыкнуться!
Что же касается вас, маркиз, то вы должны выказать больше благожелательности по отношению к одному из ваших приверженцев! Этот молодой человек удрал из своего коллежа и пересек океан, чтобы присоединиться к вам, а вы его чуть ли не оскорбляете! Позвольте представить вам секретаря нашего главнокомандующего. Жиля Гоэло, бретонца, человека образованного, храброго и находчивого…
Лафайет выдавил из себя улыбку, но взгляд его не переставал выражать обиду.
— Я признателен вам, сударь, за ваши добрые намерения, но какой черт толкнул вас на похищение этого ребенка у бедных славных наррагансетов?..
— Извините, мистер маркиз, — вмешался вдруг чей-то тягучий голос. — Этот мальчонка вовсе не из племени наррагансетов. Это сенека из клана Волков, и думаю, что не совершу большой ошибки, предположив, что это младший брат вождя Сагоеваты. Его друзья — англичане — прозвали его Ред Джекет, после того как подарили ему красный мундир.
При этих словах из-за лошади появился Тим Токер с длинным карабином на плече и парой диких гусей в руке. В своей одежде из серой замши, с бобровой шапкой на голове он имел вид весьма внушительный. Как всегда, никто не увидел и не услышал его приближения.
Тим благожелательно улыбнулся Лафайету, протянул без малейшего смущения своих уток Ноайлю, который машинально их принял, затем осторожно поставил пленника на ноги, послав все еще державшему его Жилю еще одну улыбку, куда более дружескую, чем та, что адресовалась Лафайету.
— Хороший трофей! — одобрительно сказал Тим Жилю. — Интересно будет узнать, где ты его захватил, а особенно, что он делал на Род-Айленде, так далеко от костров своего старшего брата?
— Я нашел его в заливе Аттон, — ответил Жиль. — Я как раз шел показать его генералу, чтобы он смог выяснить о нем побольше.
— Поскольку генерал не говорит ни на языке сенека, ни по-ирокезски, ни на одном из треклятых языков этих треклятых краснокожих, то я бы удивился, если бы ему удалось это сделать.
— Ну, а ты?
— Я-то? Я говорю на всех этих языках!
— Тогда, — заключил Лафайет, нервничавший еще более из-за полученного им отпора, — займитесь пленником. Посмотрим, что вы сможете узнать. К тому же, — добавил маркиз, обращаясь к Жилю, — индеец может подождать, тогда как я должен срочно переговорить с графом де Рошамбо и шевалье де Тернеем. Армия потеряла здесь уже слишком много времени. Нужно идти вперед, черт возьми! Вперед! Король послал сюда войска не для того, чтобы они бездельничали здесь, на берегу океана.
Ноайль снова засмеялся.
— Мы все того же мнения! Скажите только, куда вы хотите вести нас так стремительно?
Лафайет посмотрел на своего родственника строго и вместе с тем снисходительно.
— В Нью-Йорк, конечно! Разве вы не слышали, что Клинтон удерживает город? Не могу понять, почему вы до сих пор не отправились туда?
Сейчас же проведите меня к генералу…
Выразив таким образом свое недовольство, маркиз де Лафайет, генерал-майор армии Соединенных Штатов, и шедший позади него его адъютант устремились в дом Уинтона так быстро, что стоящие на страже моряки едва успели отсалютовать.
Жиль и Тим остались со все еще связанным пленником, стоявшим между ними как, столб.
— Эх! — вздохнул юный бретонец. — Как мало для него значит захват пленного! Как подумаешь, что он хотел заставить меня отпустить этого маленького дикаря…
— Ба! Это так естественно! Ему все индейцы кажутся одинаковыми. Он из тех людей, которые думают, что они их хорошо знают и приглашают на ужин алгонкина и ирокеза одновременно, а затем удивляются, увидев, как после поданного на десерт торта с кленовым сиропом один из них спокойно уходит, унося с собой скальп своего сотрапезника. Однако ты совершенно прав: этот малыш чертовски интересен.
И безо всякого перехода Тим начал очень быстро говорить что-то индейцу, сопровождая свою речь выразительной жестикуляцией, что, впрочем, вначале не произвело на мальчика большого впечатления. Его лицо выразило лишь отвращение, а рот сжался, но, по мере того как Тим говорил, мальчик слегка успокоился и издал несколько звуков, не похожих на крик, а следовательно, долженствующих быть звуками человеческой речи.
— Что он говорит? — спросил Жиль.
— Ну, он как раз ничего и не говорит… сказал только, что он — воин, а раз так, то мы свободно можем привязать его к столбу пыток, но это ни к чему не приведет, поскольку мы не получим от него ничего, кроме улыбки презрения, даже если изрежем его на мелкие кусочки…
— К столбу пыток? Этого мальчика? Да за кого же он нас принимает?
Тим пожал плечами и покачал головой с многозначительным видом.
— Он принимает нас за достойных противников. Только не думай, что слова про столб пыток — это остроумная шутка. Насколько я знаю индейцев сенека, этот, как ты говоришь, мальчик достиг возраста, когда становятся мужчиной и проходят ритуальные испытания, которые превратят его в воина. Его появление у нас — это его проверочное испытание.
— А что это значит?
— Это значит, что его брат не обязательно должен был покинуть место своей стоянки, а просто он проделал долгий путь в поисках таких приключений, какие бы дали ему впоследствии возможность стать вождем. Приключений, о которых он будет рассказывать, сидя вечером у костра.
— Но на что же он рассчитывал, придя сюда?
Объявить нам войну в одиночку?
Эта идея не слишком удивила Тима.
— Он принадлежит к племени ирокезов, а ирокезы способны на все что угодно… Проще говоря, он пришел сюда с тем, чтобы добыть несколько скальпов. Чем больше он принесет их, тем больше его будут уважать!
— Сначала нужно, чтобы мы согласились на это, — пробормотал Жиль, неприятно пораженный. — Не представляю пока, что нам с ним делать… или, скорее, что ты сам будешь делать с ним, потому что меня зовут.
Действительно, один из часовых, стоявших у дверей дома Уонтона, выкрикнул имя Жиля: генералу, очевидно, понадобился секретарь. Тим засмеялся:
— Я поступлю с ним так, как он поступил бы с нами, будь он на нашем месте! Я отдам его в руки скво. Интересно будет посмотреть, как этому воину понравятся пироги с акацией и варенье, что делает Марта.
Марта Карпентер была дамой сердца лесного следопыта, и они были, несомненно, созданы друг для друга. Крепко сложенная молодая женщина, цветущая блондинка, душистая, как свежие сливки. Марта уверенно и умело управляла большим шипшандлерским магазином, доставшимся ей в наследство после смерти отца.
Тим подмигнул своему другу и, не развязывая для вящего удобства своего пленника, водрузил его на свое могучее плечо, подобрал гусей, оставленных Ноайлем, и взял курс на угол Лонг-Уорф-стрит, где его возлюбленная царила среди тросов, якорей, рыболовных сетей, навигационных приборов, инструментов и орудий разного рода, а также трубок, бочонков табаку, рому или ружейного пороху, короче, среди всего того, что могло понадобиться для снаряжения судна и обеспечения сносного существования его экипажа.
С сожалением вздохнув. Жиль проводил своего друга взглядом и вошел в дом Уонтона. Он вдруг почувствовал, что ему, пожалуй, больше хочется услышать звонкий смех Марты Карпентер, чем пронзительный голос г-на де Лафайета, так мало походившего на тот идеал человека, который он создал в своих грезах. Жиль наделил его чертами своих излюбленных героев, а теперь выяснилось, что Лафайет, в конце концов, самый обыкновенный офицер, такой же, как и все прочие, правда, не такой красивый, как Лозен, не такой симпатичный, как Ноайль, и гораздо менее обаятельный, чем Рошамбо. Но меньше всего Жилю нравился голос Лафайета.
Жиль услыхал его, лишь только очутился в вестибюле, он будто наполнял весь дом, поднимаясь временами до фальцета, что показалось Жилю особенно невыносимым. В голосе чувствовалось нетерпение, лишь слегка смягченное ноткой почтения, и даже если очень постараться, то нельзя было не расслышать слова, которые произносил маркиз:
— Вот каково положение американских сил: они разделены на три главных корпуса. Первый корпус под командованием генерала Гейтса действует в Южной Каролине, но его изрядно потеснили, второй корпус отдан под начало Бенедикту Арнольду, победителю при Саратоге, который господствует над фортом Уэст-Пойнт и таким образом обеспечивает защиту долины Гудзона. Третий же корпус, самый значительный по численности, так как он насчитывает около шести тысяч человек, да прибавьте еще почти столько же ополченцев, состоит под командованием самого генерала Вашингтона. Он удерживает Джерси и пытается деблокировать Нью-Йорк. Я думаю, что ваш долг, господа, совершенно ясен: вы должны как можно быстрее выступить к Нью-Йорку, а затем…
— Дорогой маркиз, у меня нет другого долга, кроме долга повиноваться приказам, которые соблаговолит отдать мне генерал Вашингтон. Вы привезли мне его приказы?
— Конечно нет! У меня нет каких-либо определенных приказов. Генерал Вашингтон пожелал, чтобы я установил контакт с вами, оценил мощь войск, что вы привезли с собой, и удостоверился…
— Тогда, я думаю, вы могли удостовериться в следующем: английский флот блокирует нас в бухте. Атаковать его было бы безумием, поскольку наша огневая мощь значительно ниже. С другой стороны, после столь долгого путешествия у нас много больных, которых нужно поставить на ноги и нельзя здесь оставлять. Я, наконец, думаю, что первое, что мы обязаны сделать, — это заново выстроить укрепления Род-Айленда, в противном случае англичане снова завладеют им, стоит лишь нам показать им спину… тогда нужно будет все начинать сначала…
— Однако…
Решив, что он уже достаточно слышал и его могут заподозрить в подслушивании. Жиль тихонько постучал и проскользнул в комнату, где держали военный совет в узком кругу. Он увидел Лафайета, стоявшего, подобно петушку, перед могучим и холодным Рошамбо, шевалье де Тернея, сидящего в кресле и постукивающего концом трости о башмак, майора де Жима, адъютанта Лафайета, который жался к окну, стараясь сделаться как можно неприметнее, и, наконец, герцога де Лозена — он ходил взад и вперед от одного к другому со скрещенными на груди руками и разгневанными глазами, сверкавшими, подобно карбункулам. Было совершенно очевидно, что Лозен готов уже к рукопашной схватке.
При появлении Жиля герцог нахмурил брови и, после того, как юноша приветствовал присутствующих в соответствии с уставом и подошел к столу, за которым обычно сидел, раздраженно взмахнул рукой и запротестовал:
— Господа, мы собрались здесь, дабы обсудить вопросы исключительной важности, и низшим чинам нечего здесь делать! Присутствие этого мальчика представляется мне совершенно излишним, поскольку планы наших действий должны храниться в секрете от подобных людей.
Жиль покраснел от гнева, и рука его инстинктивно потянулась к эфесу шпаги. Враждебность герцога к нему ничуть не уменьшилась за время долгого плавания; с той поры, как они высадились на сушу, Лозен не упускал случая продемонстрировать юному секретарю свое презрение и не скрывал неприязни. Дружба, питаемая к нему Ферсеном, не исправила положения: со времен Версаля обоих молодых людей связывало глухое соперничество, причиной коего была… королева Франции.
Однако слова Лозена не очень понравились Рошамбо, смерившего герцога ледяным взглядом.
— Какая муха вас укусила, сударь? Вы что, знаете лучше меня, когда мне нужен мой секретарь, а когда нет? Мне необходимо ему продиктовать письмо к генералу Вашингтону, если, конечно, вы сами не соблаговолите взять перо и…
Шевалье де Терней издал сухой смешок, передававший охватившее его раздражение.
— Герцог де Лозен великолепно разбирается в фортификации, но не в искусстве ведения переписки, к тому же он излишне много мнит о себе.
Идите сюда, мой мальчик, и приготовьтесь писать. Вы нужны нам.
Молодому герцогу весьма не понравилось, как его поставил на место адмирал. Он поджал губы, ледяным тоном попросил позволения удалиться, затем холодно отвесил всеобщий поклон и вышел из комнаты, провожаемый взглядом Рошамбо.
— Он прирожденный солдат, — заметил генерал. — Жаль, что он так плохо понимает дисциплину, совсем не умеет сдерживаться, не владеет искусством молчания и ведет себя подобно средневековому барону!
— Ведь он по крови одновременно принадлежит к Биронам и Лозенам, этим все сказано! — ответил ему шевалье, пожав плечами. — В крови этих людей пылает бунт. Бунт и неумение быть ловким… поскольку вы не можете не признать, что он оказал вам услугу, предоставив возможность поставить его на место и удалить отсюда.
Ведь вы были не слишком довольны его присутствием при этом первом… и столь важном разговоре?
Рошамбо рассмеялся.
— Судя по столь своевременно и ловко оказанной мне помощи, это можно сказать и о вас, мой дорогой! Признайтесь же, что вы его весьма не любите…
— Герцог де Лозен меня ненавидит, презирает и полагает, что я трус, совершенно не представляя себе при этом причин и побуждений моих поступков. С чего же мне любить его! Однако вернемся к нашему разговору, господин де Лафайет.
Вам не стоит вникать в наши… семейные дела!
Посланник Вашингтона, все это время следивший за вышеописанной сценой с удивлением и не без некоторого удовольствия, поскольку любил Лозена не более своих собеседников, позволил себе улыбнуться.
— За те несколько раз, что я имел честь быть приглашенным в кружок Ее Величества, я узнал множество вещей, — сказал Лафайет, даже не пытаясь скрыть легкой грусти в своих словах. — Я узнал, что господин де Лозен весьма охотно употребляет повелительный тон, каковы бы ни были обстоятельства и персоны, при этом присутствующие. Теперь вы можете мне сказать, господа, что вы желаете, чтобы я передал генералу Вашингтону? Намереваетесь ли вы следовать маршем на Нью-Йорк?
— Нет, тысячу раз нет! Не сейчас, а лишь после получения официального приказа от генерала. Черт возьми, сударь, я вовсе не скрываю от вас, что я весьма разочарован… Я ждал самого Вашингтона, а он присылает вас, без единого слова, написанного им лично, и безо всякого эскорта.
— Но он ведет свои войска на Нью-Йорк и не может наносить сейчас визиты…
Спокойствие Рошамбо, казалось, разлетелось на куски. Его кулак обрушился на стол, за которым сидел Жиль, очинивавший перо, чтобы казаться хоть чем-то занятым, и не упускавший, однако, ни одного слова из разговора.
— Можно подумать, маркиз, что мы с вами говорим на разных языках! Правда, вы сейчас больше американец, чем француз… Я прибыл сюда, доставив все то, в чем нуждается ваш генерал, я повторяю — все! Я получил предписание занять позиции на этом острове. Я имел право думать, что меня будут ожидать, однако я не только не застал здесь никого из тех, на чье присутствие надеялся, но еще и потратил две недели в бесплодном ожидании чьего-либо визита! Теперь прибываете вы, но в одиночестве, и, с вашего позволения, мне кажется, что вы представляете сейчас лишь себя самого. Вы привезли мне приказы, да или нет?!
— Я генерал-майор армии Соединенных Штатов! — взвизгнул Лафайет, голос которого стал вдвое тоньше обычного. — Генерал Вашингтон мне абсолютно доверяет, я представляю его и…
— Тогда покажите мне его официальные приказы, оформленные надлежащим образом! Есть они у вас?
— H-н…ет! Но…
— Никаких «но» не может быть, когда речь идет о войне, сударь. Я не только не двинусь ни на шаг, пока не получу на то приказа, поскольку считаю, что мне была поручена оборона данного района, но я желаю еще, чтобы генерал Вашингтон как можно скорее прислал мне достаточное количество людей, в которых он был бы совершенно уверен!
На этот раз Лафайет чуть было не задохнулся.
— Еще людей? Вы что, настолько боитесь не удержать Ньюпорт? Но, генерал, разве не предполагалось, что это вы придете на помощь инсургентам, а не наоборот?!
Рошамбо еще раз ударил кулаком по столу.
— Господин де Лафайет, я повторяю вам, что нуждаюсь в присылке вооруженного отряда, из американцев, которым можно было бы доверять!
И ваш генерал осведомлен о том, зачем это нужно.
Если он не сказал об этом вам, то это еще одно основание рассматривать вас как частное лицо… а не как персону, обладающую официальными полномочиями. На этом я предлагаю вам закончить! Думаю, что после всего вы, должно быть, умираете от голода, как, впрочем, и господин де Жима, — добавил он с неожиданной любезностью, повернувшись к адъютанту, который неподвижно, старательно делая вид, что ничего не слышит, изображал кариатиду около двери, через которую вышел Лозен. — Шевалье де Терней предлагает проводить вас на свой корабль, где всех ожидает обед. Я же прошу извинить меня, но к сожалению, я не смогу составить вам компанию, поскольку мне нужно продиктовать несколько важных писем…
Адмирал наконец встал со своего кресла и хромая подошел к Лафайету, который, по всей очевидности, сдерживался из последних сил. С грацией, какой никто не мог заподозрить у старого морского волка, он взял маркиза под руку и увлек его из комнаты. Жиль, однако, успел заметить заговорщицкий взгляд, брошенный Тернеем на Рошамбо, которого Лафайет не увидел. Так, значит, перед его глазами разыгрывался акт из какой-то комедии? Жиль внезапно догадался, что здесь над кем-то насмехались и этот кто-то вполне мог быть генерал-майор армии Соединенных Штатов…
Оставшись наедине со своим секретарем, Рошамбо приблизился к маленькому столику, где стояли графин и бокалы, налил себе воды и выпил с видимым удовольствием. Затем, издав вздох облегчения, он уселся в кресло, перед тем покинутое де Тернеем.
— Подите скажите часовому, что я не желаю, чтобы меня кто-либо беспокоил под каким бы то ни было предлогом, а когда вернетесь, заприте дверь на замок. Жиль, мне нужно поговорить с вами.
Лицо юноши залила краска гордости. Впервые генерал назвал его по имени, к тому же сегодня в его голосе зазвучала непривычная сердечность, и Жиль исполнил полученное приказание еще быстрее, чем обычно.
— Хорошо! Теперь опустите занавеси: становится все жарче.
Яркие солнечные лучи, в которых купалась комната, уступили место полумраку, и Жиль вновь занял свое место за письменным столом, взял перо и приготовился обмакнуть его в чернила, предполагая, что генерал сейчас начнет диктовать.
Рошамбо отрицательно покачал головой:
— Положите перо, сударь! Я же сказал, что хочу поговорить с вами. Скажите мне, мой мальчик, не получали ли вы известий о некоем Тиме Токере, вашем друге? Не собирается ли он в ближайшее время вернуться в Ньюпорт?
— Он возвратился сегодня утром, господин генерал, и в этот час должен ожидать меня у мисс Карпентер с юным индейцем, которого я взял в плен.
— Индейцем? Что это еще за индеец?
— Я хотел рассказать вам о нем, господин генерал, но господин де Лафайет дал мне понять, что у вас есть более важный предмет разговора, чем индейский мальчик.
— Решительно, господин де Лафайет скоро вообразит себя президентом американского Конгресса! Рассказывайте же!
Жиль вкратце описал свое утреннее приключение, встречу с Лафайетом, появление Тима и все, что за этим последовало. По мере того как он говорил, озабоченное лицо Рошамбо постепенно прояснялось.
— Великолепно! — воскликнул он, когда Жиль окончил свой рассказ. — Вот и предлог, который я искал… Остается только узнать теперь, могу ли я положиться на вас, на вашу преданность…
Жиль побледнел.
— Вы незаслуженно оскорбляете меня, задавая мне этот вопрос. Моя жизнь принадлежит вам. Я готов отдать ее вам с радостью, — закончил он просто.
— Я никогда в этом не сомневался, и вот вам доказательство. Сейчас вы приведете мне вашего друга Тима и юного индейца. Но сначала внимательно меня выслушайте, так как для вас есть важное поручение.
— Для меня?
— Да, для вас, и оно может стать началом вашей карьеры. Вы сами сможете судить об этом, когда узнаете, что речь идет о государственной тайне, которая имеет решающее значение для ведения этой войны. Это тайна, которую я до сего дня делил с одним только адмиралом… Слушайте же внимательно! Вот уже скоро год, как Вашингтону не хватает денег! Если бы вы этой зимой были в Версале или в Париже, то узнали бы, как и все те, кого волнует судьба инсургентов, о плачевном состоянии его армии. Армия без обмундирования, без башмаков и почти без оружия! Их Конгресс подписал восхитительную Декларацию независимости, но его члены, часть из коих к тому же склоняется на сторону Англии, лишь бы не расставаться со своей сытой жизнью, вопят, словно их режут, когда у них просят денег. Они хотят свободы, но чтобы при этом она не стоила им и пенни. Я не могу в достаточной степени выразить восхищение Вашингтоном и его нищей армией, которые смогли продержаться при таких обстоятельствах.
— Однако страна кажется богатой, — осмелился заметить Жиль.
— Она и есть богатая, а станет еще богаче, но торговцы этой страны, как я вам уже сказал, заботятся о своей мошне больше, чем о свободе. В их глазах бумажный доллар ничего не стоит по сравнению с английским золотом. Они не хотят больше принимать доллары! Таким образом, больше всего Вашингтону необходимо золото… а в трюмах «Герцога Бургундского» лежат три миллиона ливров в золотой монете. Это и есть тот секрет, который я вам вверяю, поскольку, кроме господина де Тернея, никто об этом не знает.
— За исключением короля, конечно, и его министров…
— Король… официально не знает ничего! Господин де Верженн, министр иностранных дел, осведомлен обо всем, но даст скорее отрезать себе язык, чем признается в этом. Золото было собрано одним сказочно богатым арматором и финансистом по имени Лерей де Шомон, который поселил Бенджамина Франклина в своем доме.
Жиль вздрогнул. Он уже слышал это имя в обстоятельствах слишком неприятных, чтобы его позабыть. С быстротой молнии перед его глазами промелькнула конусовидная голова нантца в таверне Йана Маодана, его маленькие блестящие глазки и длинный кривой нос. Он вновь услыхал его пришептывающий голос, его рассказ о богатом господине, который снаряжает для Америки великолепные суда, вспомнил об обмане, на который попался Жан-Пьер Керель: «Его зовут Донасьен Лерей де Шомон…» Потом-то Жиль узнал, конечно, что финансист совершенно не замешан в преступном обмане, жертвой которого стал товарищ Жиля, но все же при упоминании имени Шомона по его спине пробежала дрожь.
Рошамбо продолжал свой рассказ:
— Перед нашим отплытием к Вашингтону был отправлен на быстроходном куттере курьер, но боюсь, что он не добрался до места назначения, в противном случае мы нашли бы здесь несомненно более радушный прием, или же господин де Лафайет прибыл бы вместе с соответствующим количеством солдат для сопровождения такого количества золота.
— Но как же удалось погрузить столько золота так, что никто и не подозревает о его существовании?
— Погрузка шла ночью, когда корабль стоял у набережной Панфельда. Доверенные слуги де Шомона доставили его, спрятав в тюки сена, предназначенные для корма лошадям…
— Тюки, которые затем выгрузили, поскольку в плавание не брали лошадей?
— Совершенно верно! Их, конечно, пришлось выгрузить, но к тому времени мешки с золотом были уже спрятаны в двойной переборке за бочонками с резервным порохом. Теперь необходимо, чтобы Вашингтон прислал кого-нибудь забрать это золото, существование которого должно быть сохранено в тайне до тех пор, пока это не произойдет, поскольку никому не ведомо, откуда могут возникнуть слухи… а наши английские друзья не промедлят и секунды, чтобы нас атаковать, если узнают о нем: это золото слишком важно для мятежных американцев.
Теперь о том, что вы должны будете сделать: под предлогом того, что вы сопровождаете юного индейца к его племени, чтобы не восстановить аборигенов против себя, а попытаться приобрести среди них новых союзников, вы вместе с Тимом Токером покинете Ньюпорт. Токер послужит вам проводником, поскольку вы не знаете страны… Вы доберетесь до генерала Вашингтона и передадите ему все, что я сказал вам… не более, но и не менее! Пока вы будете в пути, мне еще не раз предстоит поссориться с Лафайетом по поводу того отряда, на присылке которого я так настаиваю, а теперь и вы знаете, почему! Идите и приведите ко мне Тима Токера и индейца. Лафайет сейчас обедает на «Герцоге Бургундском» и не увидит вас…
Однако, вместо того чтобы исполнить приказ генерала. Жиль застыл на месте. Он испытывал чувство огромной гордости от доверия, каким почтил его Рошамбо, но ему все же было немного не по себе из-за глубокого убеждения в собственном ничтожестве. Не умея скрыть свои чувства, он прямо признался в них:
— Почему вы оказываете мне такую честь, господин генерал? Маркиз де Лафайет — генерал, вельможа и принадлежит к вашему кругу, разве он не более, чем я, подходит для такого поручения? Скажите же ему обо всем! Он тотчас же отправится в путь и вернется с потребным вам количеством солдат…
Сквозь полуприкрытые веки Рошамбо бросил на Жиля острый взгляд.
— Вы думаете, что я ему не доверяю? Никоим образом, но человек, которому принадлежит это богатство, Лерей де Шомон, не любит Лафайета, и если бы он желал доверить золото ему, то отправил бы его из Рошфора на «Гермионе», а не из Бреста на «Герцоге Бургундском». Господин де Верженн, без разрешения которого я никогда бы не погрузил золота, также желает, чтобы Лафайета держали как можно дальше от этого дела, так как он считает маркиза безумцем, а идеи его вредоносными. И я не могу сказать, что они оба так уж не правы… Маркиз еще молод, у него горячая голова, и он не всегда хорошо обдумывает свои поступки. Со своими позолоченными перьями и тщеславием он вполне способен высыпать это золото перед всем Конгрессом, чтобы показать этим господам, какую помощь он может оказать Делу. И тогда один лишь Бог сможет сказать, какая часть этого золота достанется Вашингтону… Вы удовлетворены таким объяснением? — закончил граф высокомерным тоном, вмиг восстановившим исчезнувшую было дистанцию, разделяющую его и Жиля.
— Совершенно, господин граф! Еще одно только слово, с вашего позволения.
— Говорите!
— Этот Лерей де Шомон… почему он так хочет помочь инсургентам? Сумма так велика…
— Он весьма богат! Я думаю, что он один из самых богатых людей Европы. И один из самых злопамятных: уже много лет он имеет зуб на Англию, которая чуть было не уничтожила его корабли, ведущие торговлю рабами. Наконец, он игрок и финансист. Пусть только Соединенные Штаты одержат победу, завоюют независимость, сбросят англичан в море, тогда все огромные возможности, которыми эта новая страна располагает, будут предоставлены в его полное распоряжение.
Лерей прекрасно знает, что сможет, по меньшей мере, удесятерить одолженную им сумму. Игра стоит свеч, гласит поговорка. Теперь поспешите, мой мальчик, время не ждет!
— Сейчас же иду, господин генерал!
До Рошамбо донеслось только эхо слов Жиля, сам же Жиль был уже в вестибюле. Жара на улице стояла удушающая. Выйдя из сравнительно прохладного дома Уонтона, Жиль будто попал в раскаленную печь. Ему захотелось расстегнуть мундир, в толстом сукне которого он просто задыхался, но он не сделал этого, не желая быть обруганным каким-нибудь проходящим мимо офицером за нарушение формы одежды. Юноша побежал по направлению к Лонг-Уорф-стрит, и ему казалось, будто с безжизненного неба на него изливаются потоки расплавленного свинца. Потерявшее свой природный цвет море ослепляло белым сверканием.
Жиль почувствовал облегчение, лишь вступив в прохладную тень магазина Марты, с удовольствием вдохнув запахи табака и конопли новых канатов. В доме царила необычная тишина, необычная даже для этого часа дня, когда три четверти горожан наслаждались дневным отдыхом, поскольку Марта полагала привычку спать после полудня скверной и отупляющей.
Сама она посвящала его чисто женским занятиям домашним хозяйством в товариществе Розы, толстой чернокожей служанки, которая тоже никогда не спала днем: шитью платьев, варке варенья или же изготовлению огромных круглых пирогов с персиками — ее фирменного блюда, которыми наслаждались ее соседки и дамы из благотворительной мастерской, когда она приглашала их на ужин. Однако и с кухни, примыкающей к магазину, не доносилось ни звука, и, когда Жиль постучал в двери, никто ему не ответил.
Несмотря на тишину в доме. Жиль вошел и, увидев лежащую на полу Марту, громко и вычурно выбранился. Походившая на небольшую гору, задрапированную в бело-синий клетчатый перкаль. Марта лежала без чувств перед своей печью, где на медленном огне томилась смородина в большом тазу. Рядом с ней валялась облепленная сахаром шумовка, выскользнувшая, по всей вероятности, из ее рук, и тяжелая сковорода, которой ее и оглушили.
Кроме того. Жиль увидел перевернутый стул, лежащую на боку чашку, из которой все еще лился на скатерть чай, отпечатки руки на просыпанном на скатерть сахаре — все это говорило о том, что здесь произошла драма. И никаких следов индейского мальчика, Тима или Розы!
Жиль прежде всего поднял девушку с пола, усадил ее у окна в большое кресло-качалку и, удостоверившись в том, что Марта не ранена, стал приводить ее в сознание при помощи тряпки, намоченной в ведре с водой и применяемой им без лишних церемоний.
Старания юноши немедленно принесли желаемый эффект. Марта открыла большие голубые глаза, похожие на фарфоровые глаза куклы, вздохнула несколько раз, затем поднесла чуть дрожащую руку к быстро начинающему синеть виску. Тут Марта наконец обратила свой все еще слегка затуманенный взгляд на усердно растирающего ей руки Жиля.
— Что со мной случилось? — спросила она слабым голосом, обычным при подобных обстоятельствах.
— Как раз это я и хотел бы знать. Где Роза? Где Тим и индеец?
Это последнее слово внезапно пробудило память Марты Карпентер. Лицо ее стало красным, она вскочила на ноги и заметалась по кухне, издавая вопли возмущения, среди которых Жиль едва смог разобрать, что же с ней стряслось.
Он понял, что приведенный Тимом молодой индеец вел себя так спокойно, что Тим развязал его, предварительно отобрав оружие, которым тот так хорошо владел. Затем индеец попросил у Марты дать ему поесть.
— Я не очень-то была этим довольна, — воскликнула Марта, — потому что у индейца были дурные манеры и злобный взгляд, но Тим настаивал, да и сам был голоден. Я подала им солонины, пирожков и мусс из кленового сиропа. Прости меня, Боже! Нужно было видеть, как он пожирал еду, этот маленький дикарь… И одновременно говорил что-то на своем варварском языке…
— Он отвечал на вопросы Тима?
— Да, и не переставал есть при этом! Клянусь моей метлой, лучше бы я дала ему крысиного яду на обед… Когда он хорошенько наелся, то его вроде бы начало клонить ко сну, и Тим спросил у меня разрешения уложить его на одеялах в пристройке, пока он сам сходит забрать пирогу, которую вы спрятали. Я, конечно,
согласилась.
Тим отнес его туда, сам закрыл дверь на ключ, положил ключ в карман, а я вернулась к своей стряпне. Роза была в саду, собирала персики. Я как раз снимала пену с варенья, когда почувствовала сильный удар по голове… а больше я ничего не помню. Но только этот маленький негодяй мог сделать такое, больше некому! Мне кажется, что у меня вместо головы колокол. Не могли бы вы мне передать…
— Извините, мисс Марта, но раз вы уже пришли в себя, то вам придется дальше самой заботиться о себе! Где эта пристройка?
— За домом, по правую руку…
Жиль был уже за домом. Одного лишь взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что дверь все еще была заперта на ключ, но вместо маленького оконца, пробитого в стене на высоте человеческого роста, зияла дыра: оно было вырвано целиком вместе с деревянной рамой. Мальчик, наверное, не так сильно хотел спать, как это вообразили Тим и Марта, нашел какое-нибудь орудие в маленькой пристройке и сумел воспользоваться им…
На всякий случай Жиль, подтянувшись на руках, заглянул внутрь и увидел, что пристройка действительно пуста. Индеец удрал…
— А ведь окошко-то довольно узкое, — сказал сам себе Жиль. — Парнишка, видно, настоящий уж.
Как бы то ни было, он должен был найти беглеца, и как можно быстрее, да и Тима тоже, поскольку Рошамбо ожидал их обоих. На секунду Жиль задумался над тем, что же ему теперь делать? Лучшим решением, пожалуй, было бы пойти навстречу своему другу, отлично осведомленному об обычаях индейцев и способному сразу взять след. Однако ему пришло в голову, что мальчик, зная, что Тим отправился на поиски его пироги, мог пробраться в порт и прятаться там до наступления ночи, а потом украсть какую-нибудь рыбачью лодку и покинуть остров, избежав прохода через охраняемые подступы к лагерю французов.
Жиль лишь на миг забежал в дом, чтобы сказать Марте, что он идет в порт на поиски индейца, и попросить ее отправить туда же и Тима, как только он появится. Затем, дойдя до порта, он стал продвигаться медленным шагом по набережной, осматривая флотилию пирог, стоящих рядами и привязанных к кольям, вбитым в мол.
Вокруг было пустынно, только несколько грузчиков храпели на солнце, прислонившись к штабелю строевого леса. Одинокая лодка отошла от борта одного из французских кораблей, что стояли на рейде, и направилась к берегу, нарушая спокойствие воды своими веслами. Жиль подумал, что на ней может находиться Лафайет, заслонил глаза от солнечных бликов на воде и стал рассматривать людей, сидевших на ее корме, но затем, признав в этих людях г-на де Лаперуза по его невысокому силуэту и треуголке, походившей на нимб, и г-на Детуша, командира «Нептуна», по более высокому росту, продолжил свои розыски.
Жиль проходил мимо гостиницы Флинта, где Рошамбо провел свою первую ночь на американском берегу, как вдруг оттуда до него донеслись громкие выкрики. Он тотчас же понял, что такие вопли могли издавать только солдаты, занявшие гостиницу для своих грубых развлечений. Хорошо зная строгость, с которой Рошамбо и Терней относятся к поведению своих подчиненных, Жиль подумал, что недурно было бы зайти туда и попытаться утихомирить буянов, прежде чем Лаперуз и Детуш услышат их, сойдя на берег.
Открыв дверь, юноша понял, что пришел вовремя. К тому же он нашел того, кого искал: юный индеец был здесь, привязанный к деревянному столбу, подпирающему крышу гостиницы.
Индеец обнимал столб обеими руками с выражением обычной своей невозмутимости на лице, но в глазах его Жиль увидел страх, превращавший его из сурового воина, каким он старался казаться, снова в ребенка. Он боялся, как боялся бы всякий мальчишка его возраста, попавшийся в лапы шайки негодяев.
В нескольких шагах от него у стола, за которым обычно играли в фараон, человек тридцать из полка Лозена немилосердно расталкивали друг друга, чтобы швырнуть несколько монет на стол.
— Ну же, господа, кто хочет купить его? — взвизгнул знакомый Жилю голос, при звуках которого его затрясло от гнева. — Нужно немного поднять ваши ставки! За этого индейского щенка, что я поймал сегодня, на невольничьем рынке в Бостоне или Провиденсе дадут больше, чем за негритенка.
— Если он так дорого стоит, — проворчал кто-то, — почему ты его не оставишь себе? Продай его сам!
— Потому что когда выходят из тех мест, откуда вышел я, то люди больше нуждаются в деньгах, чем в невольниках, — ухмыльнулся в ответ Морван де Сен-Мелэн. — Ты бы не стал задавать таких глупых вопросов, если бы у тебя еще оставались деньги! Ну же, господа! Смелее! Кто из вас воспользуется случаем?
Стоявший на пороге Жиль помедлил секунду, чтобы приглядеться к своему противнику. После их встречи в порту Бреста накануне отплытия он не виделся с братом Жюдит, однако, перелистав армейские реестры, доступные ему как секретарю адмирала, смог убедиться, что ни один из Сен-Мелэнов в них не значится, и Жиль заключил, что Морван завербовался в армию под вымышленным именем.
Доказательство тому нашлось само собой в ходе долгого плавания. 26 мая г-н де Ломбар, командир «Прованса», на котором находились люди полка Лозена, доложил, что один из кавалеристов был судим трибуналом и приговорен к килеванию за кражу рома и за попытку поджечь в пьяном виде корабль. Приговоренного звали Самсон по прозвищу Шкура.
Охваченный необъяснимым предчувствием, Жиль наблюдал за исполнением приговора в подзорную трубу и понял, что не ошибся: человек, которого сбросили с реи, был действительно Морван де Сен-Мелэн.
После высадки на берег Жиль стал выяснять, что сталось с Морваном, и узнал: тот не умер от килевания, а закончил путешествие в кандалах.
Он был болен и пришлось его поместить в госпиталь на острове Конаникут с другими заболевшими. Должно быть, Морван совсем недавно покинул госпиталь.
Увлеченный торгом, а в особенности видом денег, лежащих перед ним, Морван не обратил внимания на появление Жиля. Жиль спокойно подошел к деревянному столбу, подхватив по дороге нож со стола и спрятав его в карман. Его доброе сердце говорило, что первым делом нужно без лишних слов освободить юного индейца, но разум подсказывал, что индеец был ему необходим и он не мог позволить мальчику удрать.
Таким образом. Жиль ограничился лишь тем, что послал пленнику ободрительную улыбку, от чего тот густо покраснел, затем раздвинул игроков и очутился прямо перед самозваным работорговцем.
— Вашей ставкой в этой игре является то, на что у вас нет ни малейших прав, господа! — объявил он холодным тоном. — Этот юный индеец — военнопленный и принадлежит господину графу де Рошамбо, который послал меня его найти. Так что забирайте ваши деньги и уходите…
Тотчас все умолкли и наступила тишина, прерванная грохотом отброшенного Морваном стула. Его лицо под рыжими взлохмаченными волосами побледнело, а нос приобрел странный зеленоватый оттенок. Однако темные глаза негодяя вдруг сверкнули злобной радостью дикаря.
— Бастард! — выдохнул он тоном, в котором слышалась несказанная радость. — Вот и ты, ублюдок! Наконец-то ты нашелся! Дьявол избавил меня от труда искать тебя и подал тебя мне как на блюде! Но, черт возьми, бастард отдает приказания, он распоряжается! Он большой начальник, этот сопляк! Эй вы, хватайте его, а то он удерет, прежде чем я расплачусь с ним… Закончим потом…
— Минуту! — прервал его один из солдат. — Он сказал, что этот дикарь принадлежит генералу, а раз он секретарь генерала, то должен знать, что говорит. Я не желаю, чтобы меня наказали палками за такое дело…
— Идиот! — прорычал Морван. — Это же бастард, я тебе говорю! Он лжет, как дышит, и к тому же…
— К тому же, — отрезал по-прежнему ледяным тоном Жиль, — вы не имеете права находиться в таверне днем, пусть даже и в час послеобеденного отдыха! В этот час не все спят, и могу вам сказать, например, что я только что видел, как господа Лаперуз и Детуш высадились со шлюпки на мол.
Повторять ему не пришлось. Схватив каждый свою долю денег и обменявшись при этом несколькими затрещинами, «гусары» Лозена бросились к неприметной задней двери гостиницы и, прижимаясь к стенам домов, исчезли, подобно стае испуганных ворон в красных перьях.
Три человека, однако, остались с Морваном.
Они были явно пьяны и выглядели весьма грозно. Трактирщик Флинт почувствовал, что сейчас произойдет что-то ужасное, и вышел из кухни, где он и его служанка прятались все это время.
Дрожащим голосом он произнес на ломаном французском языке:
— Солдаты остаться еще?
— Мы еще не закончили! — проревел Морван, чьи сузившиеся зрачки впились в лицо Жиля, как гвозди. — Закрой двери! На ключ! Теперь убирайся в свою кухню и не высовывай оттуда нос, если не хочешь, чтобы мы тебя зажарили.
Однако бедняга Флинт, опасаясь за свою собственность, неожиданно расхрабрился.
— Если вы ломать… кто платить?
— Мы тебя сломаем, если через секунду еще будешь здесь! — заорал здоровенный негр, черный как ночь, походивший в своем красном мундире на двойника самого Люцифера. Эти слова он сопровождал столь выразительными жестами, что Флинт застонал от ужаса, поспешно затворил двери и исчез, как крыса в своей норе.
Тогда Жиль, почувствовавший, что ему придется сражаться за свою жизнь сразу с четырьмя противниками, спокойно вытащил шпагу из ножен, на что Морван рассмеялся.
— Что ты себе вообразил? Что мы будем драться на дуэли? Незаконнорожденный бумагомарака будет драться на дуэли с кавалеристом короля? Людей твоего сорта можно коснуться лишь хлыстом или палкой! Эй, вы там! Хватайте его!
Сейчас он у нас получит то, чего заслуживает. Но торопиться мы не будем, у меня еще есть к нему дельце!
От полученного оскорбления челюсти Жиля сжались, охватившая его ярость заставила забыть всякую осторожность. Не думая больше об опасности, угрожающей ему сзади, Жиль бросился на Морвана с поднятой шпагой.
— Я покажу тебе сейчас, кто из нас бастард, проклятый трус! Так ты отказываешься драться?!
Эхом этих слов прозвучало звериное рычание боли: Морван поднес руку, сразу покрасневшую от крови, полившейся из длинного разреза на щеке, отшатнулся и завопил:
— Хватайте же его, черт возьми! Чего вы ждете?!
Все трое враз набросились на Жиля, и он, атакованный с тыла, не смог сопротивляться. В одну секунду он был схвачен, по знаку Морвана с него сорвали мундир и рубашку и привязали за кисти рук к потолочной балке, через которую для этой цели перебросили веревку; в такой позе он повис, на несколько дюймов не достигая пола.
— Что вы хотите делать? — спросил он по-прежнему хладнокровно. — Хочу напомнить вам, что я послан графом де Рошамбо, чтобы привести к нему индейца, и что он его ждет…
Испуганный, очевидно, словами Жиля один из троицы заколебался и пробормотал было, что, пожалуй, лучше будет не искать себе неприятностей, но Морван только расхохотался в ответ.
— Расскажи это кому-нибудь другому! Что генералу может быть нужно от грязного мальчишки? Предположим, что ты не врешь, ну и что?
Мы-то не обязаны тебе верить, да и генерал не увидит ни его, ни тебя! Пойми же: когда мы закончим с тобой, на твоих костях, сволочь, будет не много кожи и мяса. Я тебе покажу, что значит толкнуть дворянина в грязь!
— Ты был там и без моей помощи, — усмехнулся, в свою очередь, Жиль. — А что же до дворянина, то я не знал, что ты так знатен, Самсон-Шкура!
Пока они так разговаривали, похожий на Люцифера негр, расстегнув свой кожаный пояс, обмотал его вокруг ладони так, что пряжка пояса болталась свободно. Несомненно, он собирался исполнить роль палача. Да, лже-Самсон умел выбирать друзей… или, лучше сказать, сообщников.
Жиль почувствовал, что от веса собственного тела его запястья начинают болеть все сильнее, и попытался уцепиться пальцами за веревку, чтобы хоть немного облегчить свой вес, но его усилия были тщетны. Тогда он закрыл глаза и инстинктивно напряг мышцы, чтобы справиться с новой болью, неминуемо ожидавшей его. Он горячо молился, чтобы эта боль не вырвала из его груди ни единого стона, так как не хотел дать своему врагу лишний повод радоваться его страданиям. В этот миг ему оставалось лишь вверить свою душу Богу.
Острая боль обожгла его спину, а тело от полученного удара начало несильно раскачиваться.
Слезы покатились из-под сомкнутых век, но ни один звук не прорвал двойной барьер его плотно сжатого рта. Пояс просвистел в воздухе еще раз, и боль усилилась: шпенек железной пряжки разорвал кожу. Раскачивание от ударов делало боль в запястьях невыносимой… К горлу подкатила тошнота. Он ждал третьего удара, но его не последовало. Морван подошел к нему и встал, глядя ему в глаза.
— Теперь, когда ты знаешь, что тебя ожидает, поговорим! — произнес он вкрадчивым голосом, при звуках которого Жиль открыл глаза.
— Мне не о чем говорить с тобой, скотина!
— А мне есть! Ты кое-что знаешь, и если расскажешь об интересующих меня вещах, то твой рассказ позволит тебе сохранить немного кожи на спине, перед тем как я убью тебя… очень быстро, обещаю тебе это! Видишь, своим приходом сюда ты оказал нам большую услугу, ведь мы с моими друзьями как раз собирались тебя разыскивать.
— Почему? Потому что тебе не понравилась вода в Блаве?
— Не понравилась, да, но разговор сейчас не о том! Сейчас меня интересуют маленькие секреты генерала, а поскольку ты его секретарь, то ты должен хоть немного знать его тайны. Итак, ты расскажешь нам по-хорошему про золото…
— Какое еще золото?
— Только не прикидывайся дурачком! Когда я лежал в госпитале на Конаникуте, один матрос с «Герцога Бургундского», который в горячке стал не в меру болтлив, говорил о крупной сумме золотом, которая была, похоже, погружена на его корабль.
Невзирая на боль Жиль рассмеялся, но сердце его тревожно сжалось. Вот он, знаменитый секрет Рошамбо! Морван все же пронюхал про него… Хоть погрузку и держали в тайне, все же нашелся свидетель.
— Да твой матрос просто бредил, вот и все! Естественно, всякий знает, что у каждого капитана есть деньги для расходования на нужды своего корабля.
— Я говорю не об этих деньгах! Я говорю о таинственном, очень таинственном грузе, доставленном на борт темной ночью в Бресте. Я говорю о тех подозрительных тюках с сеном, которые были слишком тяжелыми и издавали странный звук. Заметь себе, что история, рассказанная матросом, лишь подтвердила некоторые слухи, которые достигли моих ушей в Лорьяне. Мне говорили, что флот под командованием шевалье де Тернея увезет с собой много золота. Потому-то я и завербовался в армию, чтобы разузнать обо всем получше. Для меня все эти «инсургенты», как они сами себя называют!..
Жест, сопровождавший эти слова, ясно давал понять, что именно думает Морван об инсургентах. Он снова подошел к Жилю.
— Ну, будешь говорить?
— Я ничего об этом не знаю. Если твоему матросу так много известно, то спрашивай его, а не меня!
— Мы и расспросили, но ничего больше не добились. Конечно, во время плавания он не раз пытался разыскать это золото, но не нашел ровно ничего.
— Потому и не нашел, что искать было нечего…
— Или потому, что оно слишком хорошо спрятано. Итак, если и есть кто-нибудь, кто может нас просветить, так это ты…
— Даже если предположить, что золото было на борту, кто сказал вам, что оно все еще там?
— «Герцог Бургундский» не приставал к берегу, а разгрузить корабль, стоящий на рейде, от такого тяжелого груза невозможно. Однако теперь золото там долго не пробудет… Может, Лафайет как раз и приехал, чтобы забрать золото и передать его своим друзьям американцам? Так что ты нам скоренько расскажешь, где тайник, очень-очень быстро, если хочешь, чтобы на твой труп не противно было смотреть! А может быть, я даже окажу тебе честь драться с тобой, а это хорошая смерть, весьма благородная для такого ублюдка, как ты.
— Вы просто сумасшедший! Я знать не знаю про это мифическое золото!
— Не знаешь? Правда, не знаешь?.. Грегуар!
Пытка возобновилась. Импровизированный бич ударил раз, другой, третий, еще и еще, каждый раз исторгая капли крови. Все тело будто жег огонь, к горлу подступала тошнота, а Жиль со сведенными как в столбняке челюстями все еще сдерживал рвущийся у него из глотки крик боли, которого так требовала вся его истерзанная плоть. Больше он не издал ни звука. Время от времени Морван задавал ему все тот же вопрос…
Вдруг как будто что-то взорвалось, затем грянули два выстрела. Жиль разлепил глаза и увидел, что дверь гостиницы рухнула, сорванная с петель сильнейшим ударом, и на пороге появился Тим, великолепный и рычащий, подобно атакующему зверя волкодаву, с пистолетом в каждой руке. Грегуар, палач, и один из двух солдат валялись мертвые: первому пуля угодила в затылок, а второму — в самое сердце. Тим отшвырнул разряженные пистолеты, выхватил из ножен У пояса длинный нож и ринулся на Морвана, а четвертый негодяи, совершенно протрезвевший и устрашенный появлением столь могучего противника, удрал с быстротою молнии через дверной проем.
Все еще подвешенный к балке Жиль чудесным образом возвратился к жизни, попытался пошевелиться, несмотря на ужасную боль в онемевших запястьях, и прохрипел:
— Не убивай его! Он мой!
Но Тим уже извлек окровавленный нож из плеча Морвана.
— Извини! — холодно произнес он. — Не беспокойся, я только немного царапнул мерзавца.
Ты еще поквитаешься с ним!
Затем Тим схватил скорчившегося от боли и зажимавшего рану в плече лже-Самсона за воротник мундира, приподнял его, донес до открытой двери и мощным пинком в зад вышвырнул на улицу.
— Теперь займемся тобой! — Тим взял скамейку и встал на нее, чтобы дотянуться до веревки.
С неожиданной нежностью он прижал своего друга к груди, перерезал веревки и осторожно опустил окровавленное тело на пол.
— Эй, Флинт! Где ты есть? Можешь выходить!
Ты нам нужен.
Хозяин тотчас же покинул свое убежище, он был белее своего передника, но его поддерживала служанка, явно сохранившая больше хладнокровия, чем ее хозяин, поскольку не забыла прихватить все, что было нужно для перевязывания ран.
Жиля, наконец позволившего себе потерять сознание, уложили на стол лицом вниз.
— Да, здорово его отделали, — проворчал себе под нос Тим. — Хорошо еще, что мне пришло в голову посмотреть на всякий случаи в окно, когда я увидел, что дверь заперта. Грязные собаки! Подумать только, ведь они французы! Корнплэнтер, вождь ирокезов, и тот не сделал бы лучше!
Флинт, решивший, что ему не повредит пара стаканчиков рому, пока его служанка смазывает истерзанную спину Жиля смесью масла и вина, допивал второй стаканчик, как вдруг понял, что индейца нет в комнате.
— Черт возьми! — завопил он. — Индеец! Где индеец?
— Индеец? Какой индеец?
— Да тот индейский мальчишка, которого рыжий верзила принес под мышкой! Он был привязан к столбу, а теперь его нет!
Тим пожал плечами, стараясь приподнять голову Жиля, чтобы заставить его проглотить несколько капель рому. Он указал подбородком на веревки, грудой лежавшие у основания столба.
— Отвязался, только и всего. Еще не скоро наступит тот день, когда солдатишка из Европы сможет привязать индейца так, чтобы тому не удалось развязаться. Должно быть, малый воспользовался моментом и удрал. Теперь уж он, наверно, далеко… Ну и хорошо!
— Идиот! — с трудом выговорил закашлявшийся Жиль, едва ли не задохнувшийся от лившегося ему в горло рома, но начавший приходить в себя. — Беги за ним!.. Он нам нужен!.. Генерал сказал… Черт возьми! Что вы со мной делаете?
Вы что, хотите содрать с меня остатки кожи? — прибавил он, корчась под сильной рукой служанки Молли.
— Кричите, сколько влезет, сударь! — ответила Молли, намазывая ему спину толстым слоем зеленоватой мази с тошнотворным запахом. — Завтра вы мне скажете спасибо, когда ваши раны начнут затягиваться.
— Ваша мазь воняет! — простонал с отвращением Жиль.
— А вы хотите, чтоб пахло розами? Тут и спермацет, и медвежье сало, и зверобой… и много чего еще. Рецепт этой мази я узнала от одного колдуна из племени наррагансетов, она зачинит вам шкуру лучше, чем я зашиваю чулок иголкой и ниткой. Не дергайтесь так! Не то я намажу вам нос…
Жиль стал терпеливо ждать окончания процедуры и, пока Молли делала ему повязку вокруг тела, как мог объяснил Тиму, почему он так обеспокоен исчезновением индейца. О золоте он, естественно, промолчал.
— Что же мы скажем генералу? — проворчал он в заключение.
Однако этого было недостаточно, чтобы растопить обычную флегму Тима Токера.
— Лучший способ узнать это — пойти к нему.
Если ты уже можешь встать, то мы сейчас же и отправимся.
Несколько минут спустя Жиль, одевшись и подкрепившись новой порцией рому, покинул гостиницу, предоставив Флинту отделаться, как он сочтет нужным, от тел двух убитых гусар. Жара слегка уменьшилась, и море постепенно приобретало свой обычный синий цвет. В порту и на улицах снова царило оживление. Женщины в соломенных шляпках входили и выходили из лавочек, держа за руку маленьких девочек, одетых так же, как они. В магазине Марты друзья нашли девушку заново причесанной, в большом чепце, похожем на печную трубу; она громко обсуждала с каким-то рыбаком качества различных сортов табака. Но все эти картины не смогли отвлечь Жиля от занимавшей его мысли.
— Куда он мог подеваться? — спросил он сам себя, оглядев окрестности. — Он ведь не мог проскользнуть незамеченным!
— Конечно, мог… Здесь часто бывают индейцы. Черт возьми, да вот же он…
Действительно, когда они проходили мимо пирамиды бочек, на которых сидел здоровенный негр, рассеянно следивший за полетом чаек, перед ними как из-под земли вырос юный индеец.
Не прячась более, он подошел близко к Жилю, стал перед ним, затем поднял правую руку на уровень плеч, повернув ее ладонью к юноше, и произвел ею круговое движение, подняв вровень со своими черными глазами, смотрящими прямо в глаза Жилю. Тим присвистнул.
— Что это ты с ним сделал? — удивленно спросил он Жиля. — Он приветствует тебя…
Тут мальчик заговорил; он произнес несколько коротких, рубленых фраз, которые Тим торопливо перевел, не скрывая своего восхищения.
— Он говорит, что хочет быть твоим другом, потому что ты настоящий воин! Еще он говорит, что видел, как ты смеялся под пыткой, а так могут только его братья-индейцы, что он твой пленник и гордится этим. Его зовут Играк, что означает «Птица-которая-никогда-не-спит», и он действительно, как я и думал, брат вождя Сагоеваты, что означает «Тот-кто-говорит-чтобы-другие-бодрствовали». Ты приобрел нам хорошего союзника, парень! — добавил Тим, обращаясь к Жилю. — Если твой великий вождь не будет доволен, то он слишком придирчив.
Жиль едва успел увернуться от дружеского шлепка ладонью, который собирался дать ему Тим, совершенно позабыв об истерзанной спине своего друга, но он чувствовал себя таким счастливым, что ему казалось, будто он почти выздоровел.
Действительно, ему стало лучше. Головокружение, которое он испытал, выйдя из гостиницы, прошло, но он был еще так бледен, что Тим забеспокоился и потребовал ненадолго зайти к Марте, чтобы Жиль поел и выпил чашку кофе.
— А то ты не дойдешь до дома Уонтона! — убеждал его Тим.
Роза, толстая черная служанка Марты, уже возвратилась и, стоя у стола, снимала кожуру с персиков, собираясь испечь торт. Она тотчас оставила свое занятие, чтобы наскоро приготовить обед для всех троих, хотя и бросала время от времени неодобрительные взгляды в сторону Играка. Марты в доме не оказалось: она была занята в магазине.
Опустошив целый кофейник, Тим сказал Розе:
— Передай Марте, что мы скоро вернемся, — затем, обратившись к Жилю, добавил:
— А теперь — к генералу!
Они направились в сторону дома Уонтона, но в тот момент, когда пересекали площадь, с которой начиналась Пойнт-стрит, из-за дерева внезапно появился Аксель Ферсен и преградил им дорогу.
— Я ждал вас! — сказал он им. — Не ходите дальше! Это приказ генерала!
— Генерала? Но ведь он нас ждет! — запротестовал Жиль. — Мы и так опоздали…
— Знаю, — ответил ему швед. — Тем не менее он запретил вам появляться в доме Уонтона. В противном случае генерал не сможет помешать вашему аресту…
— Нашему аресту? — возмутились Жиль и Тим в один голос. — Но почему?
— Уйдем отсюда, — прервал их Ферсен, увлекая в узкий проход между дощатой стеной большого сарая, покрашенного красной краской, и густой изгородью из кустов орешника. — У нас не так-то много времени, а нужно, чтобы вы исчезли отсюда как можно быстрее. Вас обвиняют в том, что в гостинице Флинта вы убили двоих солдат из полка Лозена.
— Убили?!
— Дайте же мне договорить! Вот уже полчаса, как Лозен осаждает здание штаба. С ним двое его людей, один из которых ранен в плечо, и все трое вопят, словно черти в аду! Они утверждают, что вы на них напали, чтобы отбить какого-то индейского мальчишку, по всей вероятности, вот этого самого, что я вижу с вами.
Тим, лицо которого во время этой речи попеременно окрашивалось всеми цветами радуги, взорвался:
— Клянусь Библией моего отца, я еще никогда не слышал более бесстыдной лжи! Убили, да?
Знайте же, что это я своей собственной рукой застрелил этих мерзавцев, а не вмешайся Жиль, то убил бы и того рыжего негодяя, и с превеликим к тому же удовольствием…
— Он просто-напросто спас мне жизнь! — прибавил гневно Жиль. — Посмотрите же сами…
Он снял свой мундир, причем так порывисто, что не удержался от гримасы боли, показал свою перевязанную спину со следами крови и в нескольких словах рассказал шведу о том, что произошло.
— Если бы не Тим Токер, меня бы уже не было в живых, — заключил он мрачно. — А теперь нас хотят из-за этого арестовать! А почему не повесить?..
— Именно этого и требует Лозен! — холодно парировал Ферсен. — Он угрожает даже вернуться во Францию со всеми своими людьми, если не получит удовлетворения. Должен, однако, уверить вас, что генерал не поверил ни единому слову. Он-то и послал меня, потому что не желает, чтобы его вынудили вас арестовать.
— Разве он больше не главнокомандующий, не высший командир, как и шевалье де Терней? Что может Лозен противопоставить его решениям?
— Повторяю вам: он угрожает покинуть берега Америки! А мы не можем обойтись без его кавалерии. Рошамбо предпочитает выждать, выиграть время… Он сказал мне, что доверил вам исполнить некое важное поручение. Это позволит вам исчезнуть отсюда на некоторое время, а ему — вывести мерзавцев на чистую воду и успокоить Лозена. Он велел вам ждать его в одном из бастионов старых английских укреплений. Это бастион, что позади города, прямо напротив колокольни. Он будет там сразу после сигнала к тушению огней и сам даст вам все инструкции.
— Этого недостаточно! — проворчал Тим. — Такое поручение означает путешествие, а для путешествия необходимы деньги. Мое оружие осталось у мисс Марты Карпентер, а у моего друга Жиля и вовсе нет ничего из того, что нужно, чтобы рыскать по лесам. В своем сине-желтом мундире он будет в лесу так же заметен, как попугай в курятнике. Я уж не говорю о том, что потребуется какая-то еда для нас и нашего индейского спутника, порох, пули для охоты и… для англичан!
— Хватит, хватит! — прервал его Ферсен. — Вы получите все, что вам нужно, но, ради Бога, поскорее укройтесь где-нибудь! А если судьба сведет вас с кавалеристами из полка Лозена, то прошу не показывать вашу известную всем храбрость, а спрятаться! Эти люди могут застрелить вас, как только встретят, а трупы — плохие посыльные.
Тим проворчал что-то о том, с каким удовольствием он свернул бы шею французскому герцогу, но все же послушался шведа, и все трое направились к указанному им месту, прячась в тени бузиновой изгороди. Ферсен же, заложив руки за спину, отправился прогулочным шагом и глядя в небо к дому некоего Хантера, значительного лица в Ньюпорте, которого он частенько навещал, от нечего делать небрежно ухаживая за его дочкой.
Тим как свои пять пальцев знал все тихие уголки, пустынные тропинки, густые изгороди и сады, где никто никогда не бывал, поэтому трое беглецов смогли благополучно достичь старой линии укреплений, которую Рошамбо еще не успел восстановить. Раздвигая густой кустарник, преграждавший им дорогу, они проникли в полуразрушенные крепостные сооружения, где кучи камней ощетинивались балками, представлявшими собой едва обтесанные стволы деревьев.
Беглецы нашли там древний каземат, едва ли пригодный для жилья, и устроились в ожидании ночи.
С тех пор как они расстались с Ферсеном, Тим и Жиль не произнесли ни слова. Тим сидел, опершись локтями о колени, втянув голову в плечи и сжимая в зубах трубку, которую он машинально достал из кармана и сунул в рот. Он смотрел прямо перед собой с отсутствующим видом, словно то, что произошло, его совершенно не касалось.
Жиль весь дрожал от бессильного гнева и возмущения, так что почти не чувствовал боли от ран.
Если бы не приказ Рошамбо, он бы уже бросился в лагерь Лозена со шпагой в руке, чтобы найти там подлеца Морвана и смыть его кровью возмутительное обвинение, выдвинутое против его друга Тима, который ввязался в эту историю, только чтобы спасти ему жизнь. Однако юноша понимал, что спасти его может лишь абсолютное повиновение приказу генерала. Пока Жиль размышлял обо всем этом, Играк сидел на камне у входа так неподвижно, будто и сам был высечен из камня.
Ожидание было долгим. Но вот наконец умолкли последние звуки маленького города, а в неподвижном воздухе были слышны лишь крики козодоя и далекий лай собаки, и вскоре в кустах послышался шорох осторожных шагов. Затем по развалинам крепостных стен скользнул желтый луч потайного фонаря, осветив серебряные пряжки и красные каблуки элегантных башмаков, потом показался и весь генерал Рошамбо, а за ним Ферсен, навьюченный как обыкновенный грузчик.
Секунду Рошамбо разглядывал двух друзей, вскочивших при его появлении. Его серьезные глаза остановились наконец на лице Жиля, на котором отпечатались перенесенные страдания и лихорадочное волнение.
— Снимите ваш мундир, — сказал он. — Я хочу увидеть!..
Однако он остановил Тима, уже было собравшегося снять повязки, обвивающие торс юноши.
— Нет, не надо! Такую перевязку не делают просто так, и к тому же вредно снимать столь умело наложенные бинты.
— Господин генерал! — вскричал Жиль. — Я клянусь спасением души, что мы не убийцы!..
— Если бы я не был в этом уверен, то не пришел бы сюда, мой мальчик. Но пока я должен делать вид, что верю, потому что имею на этот счет свои планы. Вам надлежит тем не менее выполнить мое поручение так, чтобы я остался доволен, а затем справедливость будет восстановлена.
Мы найдем средство вразумить герцога де Лозена и…
— Я не прошу у вас так много, господин генерал!
— Чего же вы хотите?
— Позволения встретиться со шпагой в руке с человеком, который велел избить меня как собаку, и таким образом дать мне самому рассчитаться с ним.
— Разве вам нужно для этого мое разрешение?
Поединок между солдатами…
— Нет, это будет дуэль с дворянином, отказывающимся скрестить свою шпагу с моей, шпагой бастарда. Этот Самсон-Шкура не тот, за кого он себя выдает. Он принадлежит к славному роду…
— Беда невелика! Вы получите вашу дуэль, Жиль, и я знаю людей, готовых стать вашими секундантами. Теперь возьмите это письмо. Вы передадите его генералу Вашингтону и пока останетесь у него на службе, а я за это время смогу уладить ваше дело здесь…
— Еще одно слово, господин генерал!.. Тот человек пытался заставить меня выдать секрет, который мне не принадлежит. Мне кажется, что ночи в Бресте не такие темные, как думают… Какой-то заболевший матрос с «Герцога Бургундского» проговорился в бреду, когда лежал в госпитале Конаникута, и те люди, о которых я вам говорил, очень заинтересовались этим делом…
— Как их имена?
— Их главарь называет себя Самсон, а прозвище его — Шкура. Других я не знаю.
Наступило короткое молчание, затем Рошамбо со вздохом произнес:
— Понимаю… В таком случае, мой друг, тем более нужно действовать быстрее. Я прикажу проследить за этими людьми и благодарю вас…
Затем граф повернулся к Ферсену, который спокойно ожидал, не подавая виду, что изнемогает под тяжестью двух ружей, пороховниц, пистолетов и огромного мешка.
— Положите же все это, дорогой граф! Держу пари, никогда еще никто не просил вас оказать ему услугу подобного рода!
— Никому, кроме вас, я бы и не ответил согласием на подобную просьбу, господин генерал! — заметил швед. — Участие в заговоре вместе с вами — это истинное удовольствие для меня.
А вам, господа, я пожелаю удачи, — обратился он к Жилю и Тиму. — Смею добавить, что я завидую вам! Вы станете ближе к противнику, когда доберетесь до штаба генерала Вашингтона, а мы… Что ж, мы будем продолжать играть в вист с добрыми буржуа Род-Айленда.
— Настанет и ваш черед, — успокоил его Рошамбо. — Теперь идемте: наше отсутствие могут заметить, а мы ведь обещали закончить вечер у Джеффризов.
Ферсен сделал гримасу и испустил такой вздох, что остатки стен каземата чуть не обрушились:
— Куда обещал заглянуть герцог де Лозен, чтобы научить дам любимым романсам Ее Величества? Гораздо лучше было бы пойти спать…
— И я того же мнения, мой друг! Но вы здесь не для развлечений… Не забывайте, что мы на войне. А вам всем я желаю удачи!..
Четверть часа спустя Жиль, одетый в одежду из выделанных оленьих шкур и ставший похожим на брата-близнеца Тима, покидал старые укрепления, следуя позади своего друга. Ночь была ясная, теплая, и луна ярко светила; в воздухе ощущалось дуновение морского воздуха, заставлявшее забыть о дневном зное. Тим углубился в высокие травы прерии, простиравшейся к северу до маленькой рощи. Но когда Жиль захотел увлечь Играка вслед за Тимом, юный индеец отказался сдвинуться с места, так что Жилю пришлось позвать Тима.
— Я не понимаю, что он говорит, — шепнул он своему другу. — Мне кажется, что речь идет о скальпах!..
Пригнувшись в траве, охотник и индеец торопливо обменялись несколькими словами, затем Тим рассмеялся.
— Мальчик не желает возвращаться к своим, — объяснил следопыт другу. — Он говорит, что если не принесет скальпы, то не сможет стать воином, и его отправят жить вместе со скво и детьми!
— Но что ты находишь здесь смешного? Мы ведь не можем оставить его здесь, как не можем позволить отправиться на поиски шевелюр, которые ему так необходимы…
— Ну, что касается меня, то, будь я один, не стал бы возражать, чтобы он пошел и снял скальп с твоего приятеля Лозена и с нескольких его друзей, но я, кажется, придумал кое-что получше.
Спрячьтесь-ка вы в роще и ждите меня.
— Куда ты идешь?
— Не беспокойся, я ненадолго.
И Тим исчез так же бесшумно, как это сделала бы кошка. Трава сомкнулась над ним, подобно тому, как море смыкает свои волны над рыбой.
Спустя полчаса, показавшиеся Жилю долгими, как неделя, Тим возвратился. В руках он небрежно держал какой-то белеющий в черноте ночи сверток, испещренный страшными темными пятнами. Жиль с содроганием смотрел, как его друг торжественно вручает свою ношу Играку.
— Что это такое? — спросил он шепотом. — Ты что, на самом деле…
Тим невозмутимо отвесил глубокий поклон индейцу, чьи горящие глаза блеснули в ночи, затем ответил Жилю таким же шепотом:
— Гусары все перепились и крепко спят. Я безо всякого труда взял у них парики, за пропажу которых их завтра же накажут, и это радует мою мстительную душу.
— А как же кровь на них? Ведь на них кровь!
— Я поймал курицу и обрызгал их ее кровью.
Получилось очень натурально, ты не находишь?
Посмотри на парнишку: он счастлив, как король на троне, и верит, что это и вправду скальпы! Его брат, конечно, вряд ли это проглотит, но с ним я объяснюсь. Если хочешь знать, то я думаю, что парень уже доказал свою храбрость. Ладно, пошли… нам нужно спешить, да и хватит с нас на сегодня! Вперед, в путь! Напротив Пруденс-Айленда есть рыбацкая деревушка, там мы найдем лодку, чтобы доплыть до материка…
Крик потревоженной совы эхом отозвался на смех Жиля, затем, секунду спустя, в роще снова наступила тишина…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. - Бенцони Жюльетта



Очень люблю романы Ж.Бенцони.Этот не стал исключением.Влюбилась в главного героя.Понравились его жажда жизни,приключений,понятия чести,долга.Веет безрассудной юностью,ошибками молодости.Понравилось,что герой не во всем идеальный.А женщины...Что ж,не виноват,что его так любили.А вот Жюдит мне не понравилась.Единственная из всех его женщин.И концовка немного разочаровала.По-моему Жиль гонялся за призраком.Но это мое мнение.Еще понравилось,что действие не в одном месте,а на разных континентах.Динамично,море приключений.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаРина
30.06.2012, 20.34





Очень интересный роман.Прочитала с удовольствием...впрочем,как и все книги этой писательницы.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
26.08.2013, 14.22





Пока не поняла насколько мне понравился этот роман, главный герой, да хорош не буду спорить... Продолжение покажет, а пока 6/10
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаМилена
19.07.2014, 10.00





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Обожаю Бенцони!!! Думала, что роман, в котором главный герой- мужчина, меня не впечатлит. Как же я ошиблась... Прочла на одном дыхании
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЮлька
7.07.2015, 3.08





Герой - похотливый самец. Понимаю, мужчины, но одно дело переспать, а этот ведь практически каждую любит. Даже его последняя любовь, думаю таковой не являлась - появилась бы еще красивее и свежее. Очень жаль его жену. Так и хотелось сказать: "Беги от него, девочка". Книга не про любовь, а про спортивный интерес
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
3.03.2016, 18.01








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100